WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Государственный музей Л. Н. Толстого МАТЕРИАЛЫ ТОЛСТОВСКИХ ЧТЕНИЙ 2013 г. И ГОРОХОВСКИХ ЧТЕНИЙ 2013 г. В ГОСУДАРСТВЕННОМ МУЗЕЕ Л. Н. ТОЛСТОГО Москва 2014 г. УДК ББК Ответственный редактор Л. В. ...»

-- [ Страница 1 ] --

Государственный музей Л. Н. Толстого

МАТЕРИАЛЫ

ТОЛСТОВСКИХ ЧТЕНИЙ 2013 г.

И

ГОРОХОВСКИХ ЧТЕНИЙ 2013 г.

В ГОСУДАРСТВЕННОМ МУЗЕЕ Л. Н. ТОЛСТОГО

Москва

2014 г.

УДК

ББК

Ответственный редактор

Л. В. Гладкова

Составители: Л. Г. Гладких, Ю. В. Прокопчук

Редакторы: Ю. В. Прокопчук, Д. А. Степанов

ISBN

МАТЕРИАЛЫ Толстовских чтений 2013 г. и Гороховских чтений 2013 г.

в Государственном музее Л. Н. Толстого / Ответственный редактор Л. В. Гладкова; составители Л. Г. Гладких, Ю. В. Прокопчук — М., 2014 г. — 246 с.: ил.

ISBN © Государственный музей Л. Н. Толстого, 2014 © Авторы статей, 2014 СОДЕРЖАНИЕ МАТЕРИАЛЫ ТОЛСТОВСКИХ ЧТЕНИЙ 2013 г.

В. А. Недзвецкий. И. С. Тургенев и Л. Н. Толстой о русском языке и нынешняя лингво-культурная ситуация в России 7 А. А. Горелов. Язык Л. Толстого и современность 15 М. Е. Суровцева. Эстетика Льва Толстого с современной точки зрения 20 Ж. В. Грачева. Отражение отражений (Русская ментальность в зеркале языка Л. Н. Толстого) 29 Е. А. Масолова. Языковая картина мира в неоконченных произведениях Л. Н. Толстого начала 1860-х гг. 35

Т. Н. Куркина. Семантика «греха» в творчестве Л. Толстого:

К постановке проблемы 42 И. И. Бендерский. Изучение Бородинского сражения и Лев Толстой (К постановке проблемы) 48 О. В. Ланская. Слово как отражение ментальности (На материале романа Л. Н. Толстого «Война и мир») 60 Е. Ю. Полтавец. Речевая характеристика Платона Каратаева в «Войне и мире» Л. Н. Толстого и близнечный миф 65 Г. А. Шпилевая. Об одной из «бытийных метафор» в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» 73 Д. Н. Еремеева. «В шляпке почти нет разницы, но в корне»

(О «грибном» образе Вареньки в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина») 81 Е. Н. Строганова. «Нам не дано предугадать …» (Героиня романа «Анна Каренина» в современном бытовании) 85 М. В. Строганов. Лев Толстой и его предисловие к альбому «Русские мужики» Н. Орлова 100 А. М. Вичкитова. Лаконизм как текстообразующий принцип поэтики поздних рассказов Л.Н.Толстого: опрощение остранения 111 Г. В. Жирков. Нравственные принципы публичной полемики Л. Н. Толстого 116 Ю. В. Прокопчук. «Борьба с эвфемизмами» в публицистике позднего Толстого

–  –  –

И. С. ТУРГЕНЕВ И Л. Н. ТОЛСТОЙ О РУССКОМ ЯЗЫКЕ

И НЫНЕШНЯЯ ЛИНГВО-КУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В РОССИИ

Со школьных лет памятное нам прозаическое стихотворение И. С. Тургенева «Русский язык» на первый взгляд выглядит дифирамбом родному для писателя великорусскому наречию как главному средству его писательской деятельности.

И по этой причине искушает поставить его в один ряд с тематически однородными панегириками других русских художников слова. Например, Н. В. Гоголя.

«Наконец, сам необыкновенный язык наш, — пишет автор «Тараса Бульбы»

в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность»

(1847), — есть еще тайна. В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая с одной стороны высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны выбирая на выбор меткие названия из бесчисленных своих наречий»1.

Как ранее М. В. Ломоносов и А. С. Пушкин, а после него другие русские классики ХIX и ХХ столетий, Гоголь в этом высказывании акцентирует беспримерный изобразительно-выразительный потенциал русского языка, обусловленный неординарным же разнообразием его лексических, грамматических (благодаря свободному порядку слов в предложении и разнообразному ударению в них, падежной парадигме, необъятной суффиксально-префиксальной системе и др.), фонетико-акустических и интонационно-мелодических средств.

А теперь процитируем тургеневскую апологию русского языка. «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!

Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?

Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу» (курсив наш. — В. Н.)2.

Нетрудно убедиться: внимание Тургенева перенесено со словеснолитературных и ораторских возможностей родного языка на его нравственное своеобразие и главные нравственные качества, именно — выделяющиеся на фоне других языков правдивость и свободу. Они же оказываются и самыми ценными для Тургенева как русского писателя, ибо позволяют ему оставаться духовно свободным и совершенно правдивым в его творческом воспроизведении российской действительности.

Не менее важен и другой момент. Дело в том, что свободный и правдивый русский язык становится у Тургенева по существу критерием самого русского народа в его современном писателю морально-нравственном состоянии. И, как следует из последней фразы процитированного стихотворения, народ русский признается в нравственном отношении уступающим его собственному языку. Вывод этот здесь, правда, несколько замаскирован авторским косноязычием, как бы случайным, но, вне сомнения, умышленным, так как в противном случае оно у блестящего стилиста Тургенева было бы необъяснимым. «Но нельзя верить, — говорит писатель, — чтобы такой язык не был дан великому народу!». С учетом не только желанного благозвучия, но и требования грамматики следовало бы сказать: «Но нельзя верить (“думать”, “считать”, «полагать”), чтобы такой язык был дан не великому народу!».

Однако тот же ход мысли мы находим в хронологически более раннем письме Тургенева к Е. Е. Ламберт от 12 (24) декабря 1859 г.

Отметив тут, что русский язык «удивительно хорош по своей честной простоте и свободной силе», Тургенев заключает:

«Странное дело! Этих четырех качеств — честности, простоты, свободы и силы нет в народе…»3.

Обратимся к оценкам русского языка Львом Толстым.

Л. Н. Толстой почти дословно совпадает с А. С. Пушкиным в фиксации превосходства языка русского над западноевропейскими в качестве «материала словесности». Сравним пушкинское: «Как материал словесности, язык славянорусский имеет неоспоримое преимущество пред всеми европейскими…» (1825.

«О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова»4). И толстовское:

«…Русский язык и кириллица имеют перед всеми европейскими языками и азбуками огромное преимущество…» («О методах обучения грамоте»; Юб., т. 8, с. 144).

Он же, говоря о произведениях Пушкина, восхищается их «удивительным языком, который он (Пушкин. — В. Н.) поворачивает так смело и свободно, куда ему угодно, и всегда попадает в самую точку»5. Нет сомнения: отмеченную языковую смелость и свободу Пушкина Толстой распространял и на весь русский язык.

А стало быть, в свой черед, подобно Тургеневу, находил в нем и такое важнейшее нравственное качество, как ярко выраженная правдивость.

Но что конкретно подразумевали Тургенев и Л. Толстой под правдивостью русского языка? Разве другие языки — в том числе главные европейские — склонны к лжи?

Конечно, нет. Скорее всего, оба великих знатока русского языка имели в виду ту его потребность называть вещи своими именами, которая русскому языку присуща поистине в высочайшей степени. Это была констатация органической нетерпимости русского языка ко всякого рода словесно-речевой вычурности, слащавости и напыщенности и к тем риторическим украшениям, которые весьма часто оборачиваются надутостью и условностью высказывания при одновременном сужении его искренности, точности и прямоты.

Словом, ко всему тому, с чем мы нередко встречаемся в языке и речи французской, где подчас, действительно, «словечка в простоте» не слышно — «все с ужимкой» и, к примеру, возрастные прыщи на лицах юношей и девушек именуются не идентичной им лексемой, а изящным эвфемизмом «Les boutons» — почки на цветах.

Должно быть, учитывая эту особенность французской речевой культуры, Тургенев однажды аттестовал не подлинно большим писателем, а всего лишь «ритором» даже великого в глазах его соотечественников Виктора Гюго. А не менее почитаемый во Франции Жозеф Эрнест Ренан — получил у Л. Толстого имя «слащавого болтуна»6.

Как известно, Толстой упрекал в склонности «к фразе» даже И. Тургенева.

Но речь в таких случаях шла о тексте не художественном, а эпистолярном. Что же касается общей толстовской оценки Тургенева как замечательного художника слова, то, называя его в одной из бесед с М. Горьким «хорошим писателем», творец «Войны и мира» особо подчеркнул: «у него простой, честный язык, настоящий русский»7.

Конечно, и русский язык в устах представительниц какого-нибудь губернского бомонда, вроде двух дам из гоголевских «Мертвых душ», «просто приятной» и «приятной во всех отношениях», легко утрачивал свою естественную прямоту, так как дамы вместо «я высморкалась», «я вспотела» предпочитали говорить «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка», а вместо «этот стакан … воняет» — «этот стакан нехорошо ведет себя»8. Однако в эти моменты они, по крайней мере в их собственных глазах, явно подражали тону и строю «благовоспитанной» французской речи.

Вернемся к Тургеневу и Л. Толстому. При равной высокой оценке литературных возможностей русского языка их взгляд на его правдивость в разных общественных сферах его употребления значительно различался.

И. С. Тургенев мог восхититься русским языком такой далекой от простого народа своей корреспондентки, как графиня Елизавета Егоровна Ламберт. «А знаете ли Вы, — писал он ей в декабре 1859 г., — что Вы отличным русским языком пишете?

Маленькие грамматические ошибки (я бреду вместо я брожу) только придают прелести Вашей речи»9.

Лев Толстой же резко разграничивает, с одной стороны, русский язык общества образованного, не исключая и профессиональных литераторов, и с другой — народа. «От общения с профессорами, — сообщает он свои впечатления в 1887 г., — многословие, труднословие и неясность, от общения с мужиками — сжатость, красота языка и ясность» (Юб., т. 84, с. 25). По свидетельству Н. Н. Страхова, относящемуся к 1879 г. «Он (Л. Толстой. — В. Н г.) стал удивительно чувствовать красоту народного языка, и каждый день делает открытия новых слов и оборотов, каждый день все больше бранит наш литературный язык, называя его не русским, а испанским»10.

Больше того: еще в 1860–1870-е годы Л. Толстой, находя «наш (т. е.

образованных людей. — В. Н.) теперешний язык и приемы» «противными», а «официальный язык» — и «самым темным», то есть неправдивым, наделяет народный русский язык способностью и правом быть эстетическим (следовательно, и нравственным) мерилом всех иных слоев национального языка. «Язык этот, — заявляет он в письме 1872 г. к Н. Н. Страхову, … есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное — язык не позволит, а наш литературный без костей; так набалован, что хочешь мели…» (Юб., т. 61, с. 178).

Последние положения Толстого непосредственно касаются нынешней лингвокультурной ситуации в России, к которой я и перехожу.

Каждый язык — творческий плод не отдельной части соответствующего народа, а всего этого народа. В России тысячи лет самой большой ее частью было крестьянство, создавшее огромную и разностороннюю земледельческую культуру.

Равномасштабен его вклад и в создание русского языка. Крестьянство же могло оставаться одним из главных хранителей и обогатителей русского языка и по настоящий день. Но где оно сейчас?

Отвечая 16 октября 2009 г. на этот вопрос на заседании Совета по государственной культурной политике при Председателе Совета Федерации РФ, даровитый русский писатель наших дней Владимир Личутин сказал: «Достоевский считал, что народ — это крестьянство, и я с ним согласен. Без крестьянина, без его созидательной энергии народ превращается в “быдло”, в “массы”, в безликое население. А что сегодня делают с крестьянином? Его сознательно выдавливают из нации. По миллиону в год — это только смертность. Поля запущены, села разорены, работы нет, повсеместно пьянство и намеренное спаивание …. Деревня деградирует, она на последнем издыхе»11.

Вместе с крестьянством, продолжает мысль В. Личутина его коллега по творчеству Валентин Курбатов, из русского языка «уходит воля и сила», потому что «язык живет полем и небом, землей и трудом» «Вслушайтесь в наши ежедневные новости и найдите там слово про землю и труд!»12.

«Язык имеет, — совершенно верно утверждал Алексей Николаевич Толстой, — обратное действие»; «обращаться с языком кое-как — значит, и мыслить кое-как:

неточно, приблизительно, неверно»13.

Еще более тесной видела взаимозависимость народа и его языка Анна Ахматова.

Свое знаменитое стихотворение 1941 г. «Мужество» она закончила клятвой:

…Мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем, Навеки! (Курсив наш. — В. Н.).

Казалось бы, в роковой час, когда враг стоял у ворот Москвы и блокировал Ленинград, было бы естественнее написать, скажем, так: «Мы сохраним тебя, русский народ, / Великое, славное племя…». Но если помнить, что национальный язык — это не только средство всенародного общения, но и национальнонеповторимая картина мира, национальная система основных жизненных ценностей, а также историческая память этноса, условие неразрывных связей между всеми его поколениями и главное средство его устного и письменного словесного творчества, то Ахматова будет совершенно права: потерять свой язык для народа, действительно, страшнее, чем «под пулями мертвыми лечь» и «остаться без крова».

Потому что утрата народом своего языка есть гибель его и как самобытной творческой силы в общечеловеческой истории. А порча всенародного языка, кто бы ее ни наносил, незваные пришельцы или собственные недалекие правители этого народа, — суть шаги к такой гибели.

Особо отметим, что в процитированном фрагменте ахматовского «Мужества» присутствует аллюзия и на этого рода народных правителей России ее послеоктябрьских лет. Она таится в обещании поэта сохранить русскую речь не только свободной, но и чистой.

Согласно Владимиру Далю, это определение в русском языке — одно из самых многозначных. Помимо значений «незамаранный, незагрязненный», «ясный, вразумительный и верный» оно заключает в себе и смысл духовный. Например, в словосочетаниях «Чистый Четверг» (т. е. четверг на Страстной неделе), «чистейший во плоти» (об Иисусе Христе) или — в пословице «Блюди чистоту телесную и духовную, опрятность и непорочность»14.

Духовным значением в русском языке обладал огромный пласт лексем и фразеологизмов, пришедших из языка церковнославянского, но широко употребляемых русскими в речи и разговорной, и литературно-художественной.

В их ряду, в частности, слова «вдохно-вение», «одухотворение», «воскресение», «страсти», «вознесение», «искупление», «крест», «таинство» и т. п. За 24 года советской власти в итоге тотального насаждаемого в СССР атеизма для множества россиян духовный компонент этих слов превратился в несознаваемый, что нанесло русскому языку существенный семантический и нравственный ущерб. Уверенность в восстановлении со временем этих невольных для родной речи утрат и высказывает Анна Ахматова.

«Народ-языкотворец» (В. Маяковский) и его язык — воистину близнецыбратья. Оскудевает духовно, нравственно, эмоционально и интеллектуально народ — дегуманизируется и оскопляется его язык; обездушивается, становится примитивнее язык — морально, психологически и умственно грубеет и беднеет народ, в конечном счете — вся национальная жизнь.

В современной России налицо оба эти процесса. По телевизионным каналам мы едва ли не ежедневно слышим то об изуверствах подростков (как той пятнадцатилетней девочки на Алтае, что «заказала» и со своими друзьями убила бабушку и искалечила дедушку), то о молодых матерях, бросающих своих младенцев в мусоросборники, то о муже, в ходе семейной ссоры зверски убившем свою жену и затем, расчленив ее в ванной, вынесшем и сжегшем ее останки, то о новорожденных с заклеенными пластырем ртами (дабы своим криком «не мешали работать»

медперсоналу больницы), то о стремительно размножившихся педофилах, и т. д. и т. п.

Отвечая на эти «нравы» и лексически фиксируя их, нынешний русский язык, хочет он этого или нет, неминуемо и сам заражается соответствующей «нравственностью».

Добавим к этому воистину селевый поток слов и слоганов, хлынувших за последнее двадцатилетие в русский язык из криминального жаргона и прочно осевших в подсознании многих наших соотечественников, в особенности молодых. И дело тут не ограничивается одним стремительным расширением границ соответствующего лексикона, в результате которого некогда только воровские и бандитские выражения «забить стрелку», «бабки» и «бабло», «телка» и «лечь на дно», «крыша» и «наезд», «мочить» и «колоться» (в смысле — сознаться в преступном деянии) ныне обрели полные права в речи многих наших бизнесменов, нередко и политиков, не говоря уже о тысячах подростков, а порой и детей дошкольных лет. Страшной реальностью становится закрепление в языке множества молодых людей не литературной, а криминальной языковой нормы.

Приведем несколько примеров этого процесса, почерпнутых из сочинений нынешних старшеклассников: «У Троекурова было много денег, крестьяне, девки под запором, род, связи. Ел и пил алкоголь он без перерыва. Крестьяне уважали барина за финансовое благополучие»; «У Манилова была беседка с надписью: “Храм уединенного возбуждения”; «Один из героев Антона Павловича Чехова, заболевая гриппом, чихнул в затылок авторитетному бюрократу»; «Дворовые Троекурова устраивали разборки с соседями, надеясь, что барин с ними конкретно разберется»;

«Пьеса Островского “Беспроданница”»; «Всех русских писателей так или иначе вытравливали, но они не прогибались перед системой…»15 (курсив наш. — В. Н.).

Перед нами не просто образец примитивного языка. Это закрепленная таким «языком» убогая система жизненных ценностей, через призму которых их носитель воспринимает и толкует не что-нибудь, а классические произведения Пушкина и А. Островского.

К оскудению русского языка сегодня ведет и массовое, но, в отличие от таких стран, как Франция и Венгрия, никем у нас не контролируемое внедрение в него иноязычных (в основном английских) заимствований.

«…Берегите чистоту языка, как святыню. Никогда не употребляйте иностранных слов. Русский язык так богат и гибок, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас…»16, — завещал нам И. Тургенев. О том, что иностранные слова в русском языке «легко могут быть заменены русскими» (Юб., т. 8, с. 427), не раз говорил и писал и Лев Толстой. Но услышаны ли эти призывы в наши дни?!

Нет спора, ряд англицизмов (типа «дилер», «продюсер», «инаугурация», «импичмент») вполне оправданы в нашем нынешнем языке отсутствием в нем собственных аналогов выражаемых ими понятий. Но зачем понадобилось менять давно обрусевшее слово «маклер» на риэлтора и «заменять» парикмахера стилистом, подростка — тинейджером, проститутку — путаной (от итальянского puttana — женщина легкого поведения) и наемного убийцу — на киллера?

Если замена русских слов «согласие» и «представление» на «консенсус»

и «презентацию» свидетельствует лишь о снобизме тех, кто был ее инициатором, и русскоговорящим людям не опасна, то в случае с путаной и киллером мы сталкиваемся с подменой не одного звучания аналогичного русского слова, но и его смысла. Родион Раскольников «по совести» позволил себе убить старухупроцентщицу. Но, услышав на улице от незнакомого ему мещанина «Ты убивец…», герой «Преступления и наказания» чувствует, как «ноги его вдруг ужасно ослабели, на спине похолодело, и сердце на мгновение как будто замерло»17. И это не от страха возможного разоблачения — таков жуткий даже для умышленного преступника морально-нравственный ореол, неразрывный в русском языке со словом «убийца».

Но его совершенно лишено для русского слуха английское «киллер», звучащее для нас столь же нейтрально, как и обозначающий лишь род занятий «дилер» или жанр кино- и телепродукции «триллер». Лексема «путана» своим полногласием не отвращает, а скорее ласкает наш слух, чем незаметно примиряет и нашу совесть с такой нравственной пагубой сегодняшней российской жизни, как массовая торговля женщин своим телом даже без крайней на то нужды.

Как верно квалифицировал последние лексические нововведения один из современных российских лингвистов, они — «яркий и … грустный пример того, что мы сейчас не создаем общественные, профессиональные и культурные отношения, а … заимствуем их вместе с соответствующими словами…»18.

В заключение остановлюсь еще на одной причине искажения и обеднения русского языка в России последних десяти лет. Глубоко убежден: огромный и, боюсь, в ближайшие годы невосполнимый урон русскому языку нанесло внедрение в систему среднего образования страны Единого государственного экзамена, при этом не в порядке эксперимента, а всеми бюрократическими правдами и неправдами. О них, в частности, рассказывают следующие объемные издания, созданные в жанре «белой книги»: «Единый государственный экзамен. Белая книга»

(1-е и 2-е изд. М., Факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова, 2008 и 2009 гг.) и «ЕГЭ и судьба российского образования. Белая книга» (вывешена в 2009 г.

на сайте факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова: www. journ.msu.ru).

Обе составлены из ранее опубликованных в российской периодике статей крупных ученых и известных педагогов, анализирующих неизбежные негативные последствия ЕГЭ для образования и гуманитарной культуры нашей страны. Составители обеих книг — заслуженные профессора МГУ В. Я. Линков и В. А. Недзвецкий и старший преподаватель факультета журналистики МГУ И. В. Петровицкая.

Самой большой частью данных книг оказались многочисленные печатные выступления против фактического изъятия из учебного плана средней школы такого уникального по своим образовательным и воспитателям возможностям предмета, как классическая русская литература. Ведь на нее в старших классах школы отводилось 2 часа в неделю (сравните с шестью часами изучения американской литературы в школах США). К тому же, как скоро выяснилось, и эти часы сплошь и рядом стали передаваться другим школьным предметам (физике, математике, биологии, информатике и др.), так как для ЕГЭ в выпускных классах их выбирало больше школьников, чем литературу, а оценка деятельности школы и ее финансирование уже напрямую зависело от результатов в ней того же ЕГЭ.

Но последствия Единого государственного экзамена были печальны не только для отечественной литературы, равным образом они сказались и на русском языке, школьное изучение которого было оторвано от изучения литературы.

Идеологи и практики ЕГЭ как-то умудрились забыть о том, какой русский язык должны изучать учащиеся российских школ. Молодежные сленги, профессиональные и криминальные жаргоны, многочисленные русские диалекты, просторечие? Разумеется, нет, хотя и это — разновидности языка, в той или иной мере обслуживающие определенные группы населения. Однако в школе учащимся предстоит постигать только литературный язык (и совершенствовать свое владение им), являющийся средством как общенационального, так и межэтнического и международного общения. Но ведь он потому так и называется, что создан, сохраняется и по сей день обогащается именно русской литературой, начиная с языковых реформ М. Ломоносова, Н. Карамзина и А. Пушкина. Из этого факта неопровержимо следует, что научить школьников говорить, пользуясь не лексиконом из десятка «модных» или жаргонных словечек («круто», «короче», «жесть», «предки», «типа того», «сваливаем», «менты», «бабло» и т. п.), а языком развитым и правильным, богатым и гибким, способным уловить и выразить столь же разнообразные чувства, мысли и переживания самого говорящего человека, — без многолетнего и глубокого изучения русской художественной литературы попросту невозможно. Ибо в ином случае место ее языка и речи непременно займет (и, увы, занимает) речь улицы, бесконечных «бандитских» телесериалов или работающих на грани словесного хулиганства политических «ораторов».

Изучение русской классической литературы — это труд ее вдумчивого чтения.

В одной из телепередач супруга Александра Солженицына Наталья Дмитриевна Светлова рассказала, как, вынужденно живя двадцать лет в американской глубинке, они с мужем закладывали в своих сыновьях основы чистой русской речи. Сыновьям полагалось ежедневно прочитать и выучить наизусть одно стихотворение русского поэта-классика. Стихи дополнялись чтением русских сказок, былин, запоминанием пословиц, поговорок.

А как обстоит дело с чтением литературы в нынешней России? Вот статистика, приведенная «Литературной газетой» за 2008 г. Не покупают книг 45 процентов населения страны; не пользуются библиотекой — 76 процентов россиян; 34 процента семей вообще не имеют книг. Один книжный магазин в России сегодня приходится в среднем на 60 тысяч потенциальных покупателей, в Европе — на 10–15 тысяч.

20 октября 2013 г. было оглашено решение Президента и Правительства России, обязывающее умножить количество часов на преподавание русской литературы в школе и вернуть в школу сочинение по русскому языку и литературе. Прямо-таки Благая весть. Но вот что невольно смущает: неужто без «высочайшего» указания три главы российского Минобразования и науки, В. М. Филиппов, А. А. Фурсенко и Д. В. Ливанов, так долго и рьяно изгонявшие русскую литературу из средней школы, ни разу, вопреки сотням и тысячам протестов со стороны профессионалов, не осознали, что они по меньшей мере не ведают того, что творят? И второй момент.

Давно известно, что разрушить и самую могучую крепость относительно легко, а вот восстановить ее… Не получится ли так и со статусом русской классической литературы в нашей нынешней школе?

_____________________________

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 184.

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т., 2-е изд. М., 1972 – 1990. Сочинения. М., 1982. Т. 10.

С. 172.

Тургенев И.С. Указ. собр. соч. Т.4 С.124.

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.в десяти томах. Издательство Академии наук СССР. М. – Л., 1951. Т. VII С. 27.

Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. Т. II. М., 1922 – 1923. C. 71.

Горький М. «Лев Толстой» // Горький М. Собр. соч. в тридцати томах. Т ХIV, М., 1937. С. 263.

Горький М. «Издалека» // Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941. С. 461.

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7. т., 1967. С. 186.

Тургенев И.С. Указ. собр. соч. Т.4. С.124.

Страхов Н.Н. — Н.Я. Данилевскому. // «Русский вестник», 1901, январь. С. 138.

Сохранение и развитие языковой культуры: нормативно-правовой аспект. Стенограмма заседания Совета по государственной культурной политике при Председателе Совета Федерации Федерального Собрания Российской федерации 16 октября 2009 года. С. 23.

Там же. С. 27.

Толстой А.Н. Стенограмма лекции о языке в Военной академии. Цит. по: «Русские писатели о литературном труде». Л., 1955. Т. 3. С. 544.

Даль Владимир. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. СПб. М., 1882. Т. IV. С. 606 – 607.

Елистратов В.С. «Сочинизмы» и «изложизмы» как энциклопедия русской жизни // «Русская словесность», 2000. № 3. С. 79, 80.

Тургенев И.С. Собрание сочинений. Под редакцией Н.Л. Бродского. М, 1949. Т. ХI. С. 298.

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1973. Т. :. С. 209.

Кронгауз Максим. Русский язык на грани нервного срыва. М., 2008. С. 81.

–  –  –

ЯЗЫК Л. ТОЛСТОГО И СОВРЕМЕННОСТЬ

1.

Тема конференции относится по большей части к компетенции филологов, но частично и философов. Название этих дисциплин имеет общий корень «любовь».

Соответственно, филологи и философы должны не только думать, но и чувствовать, любить. Толстой писал о божественном законе любви, который следует исполнять.

Но он же говорил: «Филологические науки — глупости. Философские — тоже глупости»1. Видимо, он имел в виду не этимологию названия дисциплин, а то, чем конкретно занимаются ученые. К данному высказыванию я еще вернусь. А пока отмечу, что поскольку греческое слово «логос» означает также «знание», «разум», филология и философия становятся еще ближе.

Толстой считал, что слово как форма, средство передачи чувств и мыслей должно соответствовать сути излагаемого — мудрости. Мудрость, к которой пришел Толстой после своего «духовного рождения», проста и понятна даже детям, что он показывал на занятиях с крестьянскими ребятами. Чтобы донести ее, нужен соответствующий язык. «Одна манера должна быть у всех: писать ясно и чтобы было понятно», — говорил Толстой2. В. В. Зеньковский в «Истории русской философии»

писал: «Его слова просты, но исполнены огненной силы»3. Толстой утверждал, что «раньше писал скверным языком»4, а начал писать лучше, когда стал проповедовать свою истину.

У Толстого нет крупных работ, специально посвященных проблеме языка, но обойти эту тему он не мог и неоднократно высказывался по ней. Приведу несколько цитат. «На Западе интеллигенция посмеивается над народом, презирает его речь;

у нас — мы учимся речи у народа (посредством речи проявляется народ). Я из народа … старался для него, в его духе писать»5. «У немцев народу надо учиться немецкому литературному языку, а не литераторам у народа его языку. А мы все учимся у народа. Лермонтов, Державин, Карамзин, до Пушкина, Гоголя и даже о Чехове это можно сказать, да и я»6. «И думать, и говорить надо своим умом и своими словами. И говорить русскими выражениями. Надо, чтобы понятия были свои, русские. Тогда и слова найдутся (русские)»7.

Толстому нравился язык современных ему писателей из народа. «У Бондарева язык чистый, народный, короткие положения, шутка… Равняется русскому языку Аввакума»,— говорил он8. Философ Л. Шестов отмечал, что русской литературе вообще присуща «простота, правдивость, отсутствие риторических украшений».

В высшей степени это относится к Толстому. Хотя главным для него была истина, это не значит, что он не обращал внимания на язык. «Я знаю, какой это труд — выражаться ясно», — говорил он9. Иногда создается впечатление, что Толстой намеренно упрощал свой стиль, приноравливаясь к народному.

Почти не использует он в своих трактатах сложных философских и религиозных понятий и специфической терминологии, предпочитая русские слова.

Его основные парные категории: жизнь — смерть, дух — тело, любовь — насилие, братство — эгоизм, человек — Бог, сын — Отец. Не скрываясь за нейтральной терминологией, Толстой заменял иностранные слова — капиталист, пролетариат — русскими выражениями «насилующий класс», «насилуемый класс», достигая непосредственной наглядности и смысловой убедительности.

В то же время нельзя сказать, что он относился к языку консервативно. Ему присущи яркие и запоминающиеся образы. Например, в работе «О жизни» он пишет о «живых в гробу» (аналог гоголевских «мертвых душ»). Лев Николаевич заменял традиционные слова и выражения собственными. Например, вместо привычного «яблоневый сад» писал «яблочный сад» и т. п.

2.

«Русский язык пропадает», — говорил Толстой в начале прошлого века10.

«Русский язык богат, но в последнее время портится. Газеты и фабричные, научившиеся в городе новым словам, портят его»11. В статье «Великий грех» Лев Николаевич приводит такую сценку. Крестьянин просит грамотного господина прочитать ему статью о сельском хозяйстве. Собралась еще кучка народа. «Когда чтение кончилось, один из задних, старик, глубоко вздохнул и перекрестился. Человек этот, наверное, ничего не понял из того путанного жаргона, которым написана статья и который трудно понимать даже человеку, умеющему разговаривать на данном жаргоне» (Юб., т. 36, с. 226).

Толстому не нравились иностранные слова, входившие тогда в русский язык, такие, как «мандаты», «делегаты», «диктатура», «оратор», «аграрный» и т.д., но нравились их народные переделки: оратор – оратель (тот, кто орет), аграрные — ограбные (от слова «грабить»). Можно предположить, что ему понравились бы слова «прихватизация» и производные от демократии. Тем более, что к приватизации и демократии как явлениям он относился отрицательно.

Вот как отозвался Толстой в дневнике о языке знаменитого сборника «Вехи», в котором собраны статьи известных русских философов и общественных деятелей:

«Нерусские, выдуманные слова… неясные, искусственные, условные, ненужные»

(Юб., т. 57, с. 52). А ведь русские философы Серебряного века писали намного лучше нынешних. Комментируя философские тексты, Толстой говорил: «что это за язык:

“экзистенциальный”? Разве не стыдно было так уродовать язык?» Льву Николаевичу не нравились слова «подсознательный» и даже «переживание». Может быть, здесь Толстой перегибает палку? Слово «подсознание» появилось в ходе создания новой концепции — психоанализа,— и оно нужно в качестве ключевого в ней. Слово «внесознание», предложенное Толстым, не заменяет его, так как есть еще и слово «бессознательное», отличающееся от подсознания. Слово «экзистенциальный» дало название новому философскому направлению. Что же касается слова «переживание», то оно вполне вписалось в наш язык (как, скажем, слово «промышленность» и многие другие). Надо учесть, что мнение Толстого фиксируется здесь по воспоминаниям, а в устной речи человек более скор на суждение, чем в письменном тексте.

3.

Если сто лет назад Толстой говорил, что русский язык пропадает, то что о нем можно сказать сейчас? Развитие нашей страны, культуры пошло не туда, куда звал писатель. Все это определяет и состояние русского языка. Язык в ХХ в. упрощался, многие слова исчезали из оборота, о чем писал А. И. Солженицын. Но то, что произошло в нашей стране за последнюю четверть века, — это, по историческим меркам, мгновенный обвал.

В целом все происходящее в России далеко не случайный, а вполне управляемый процесс, в котором задействовано много людей и на продвижение которого идут огромные средства в валюте. Я об этом пишу в книге «Глобальный неоколониализм и русская идея». В мире создается новая конфигурация стран — система глобального неоколониализма, и это оказывает воздействие на все стороны жизни, в том числе на язык. Бывшая сверхдержава СССР превращена в сырьевой придаток Запада, и ее язык превращается в язык колонии, тяготеющий к использованию языка метрополии.

Один эмигрировавший на Запад филолог в телевизионной лекции по программе «Академия» заявил, что не стоит беспокоиться за сохранность русского языка, так как культурный уровень населения России столь низок, что выучить иностранные языки большинство ее жителей не в состоянии и, стало быть, будут продолжать говорить по-русски. Но каким будет этот язык? Не получится ли так, как в Индии, где колониальное иго англичан привело к тому, что индийцы стали говорить на смеси упрощенных коренных языков с упрощенным английским. Подобное происходит и у нас. Переводятся или используются без перевода характерные выражения английского языка. Модным становится написание без перевода отдельных предложений, слов и даже букв. Океан англицизмов затопил нас. Мы идем к смеси английского с нижегородским, отвечая на предложение западных «партнеров» «сникерснуть».

Язык не стоит на месте. Особенно трудно его законсервировать в эпоху глобализации при условии давления со всех сторон и засилья рекламы транснациональных корпораций. Появляются новые феномены и профессии и новые слова для их обозначения: коррупция, киллер, президент, спикер, путана. Можно подобрать русские аналоги, но, скажем, если феномен заказных убийств в массовом масштабе пришел с Запада, то и название профессии исполнителя берется западное — киллер. При этом с обозначаемого слова снимается моральная нагрузка («киллер»

воспринимается не так, как «убийца»). Если и не появляются новые феномены и профессии, то все равно старые слова заменяются кальками с английского (топменеджер, спичрайтер, хайтек и т. п.). Соотношение используемых русских слов также меняется. Показателем инволюции служит введение в широкий оборот уголовной лексики и мата как следствие общей моральной деградации общества.

По данным опросов, 30% молодых людей после окончания вуза хотели бы поехать на работу за границу. Зачем им тогда знать русский язык? По приказам Минобрнауки в школах сокращают объемы учебных планов и программ по изучению русского языка. Это дает свои грустные плоды. Над неграмотностью людей, рекламы, попсы, массовой культуры постоянно издевается в своих передачах сатирик М.Задорнов. И все смеются, хотя радоваться тут, конечно, нечему. Язык — индикатор и симптом направленности развития общества. Когда оно эволюционирует, это же происходит с языком, обогащающимся новыми словами и значениями, которые отвечают новой положительной реальности и входят во все мировые языки (например, слово «спутник»). Когда же общество инволюционирует (что происходит сейчас), язык деградирует. Разрушается жизнь, являющаяся первичной по отношению к языку, разрушается, как следствие, и язык. Нынешний кризис русского языка отражает кризис нашей страны в целом и это имеет далеко идущие последствия. Так как не только человек говорит языком, но и «язык говорит человеком» (М. Хайдеггер), то с изменением языка меняется менталитет нации.

Раз язык, как зеркало, отражает жизнь, то что могут здесь поделать ученые?

Во-первых, можно достичь ясного понимания ситуации и дать ей соответствующую экспертную оценку. Не так давно о главных негативных моментах в развитии русского языка было во всеуслышанье заявлено и обстоятельно аргументировано в Обращении Ученого совета филологического факультета МГУ. Во-вторых, в любой ситуации все равно надо что-то делать. «Делай, что должно, и пусть будет, что будет», — как любил повторять Толстой.

Язык, имея этическую и идеологическую нагрузку, — серьезное средство борьбы между цивилизациями, и русский язык — один из важных рубежей обороны русской культуры, да и вообще России. Тут вполне уместна военная терминология, потому что происходящее в наше время в нашей стране (в частности, недавняя, по сути, ликвидация РАН) свидетельствует о непрекращающейся войне против России, в которой на карту поставлено ее выживание и в которой Россия не оказывает должного духовного и информационного сопротивления. Возрождение русского языка лежит на пути возрождения авторитета и силы русской культуры и российского государства. И никто нам не поможет, кроме нас самих. Надо нам самим понимать, говорить и действовать.

Немецкий философ Хайдеггер назвал язык «домом бытия» в том смысле, что язык — это убежище для человека в безбрежном океане бытия, с помощью языка отдельный человек и нация способны самоопределиться и духовно сформировать себя и свою культуру. Значение языка особенно понимаешь, когда попадаешь в страну, в которой никто не говорит на родном тебе языке. В таком положении сейчас находятся более 30 миллионов русских, которые волей политиков оказались отрезанными от родного языка или уехали за рубеж сами. Русский язык — это наш дом, который разрушается прямо и косвенно, явно и неявно. В эпоху глобализации под влиянием господствующих глобальных проектов русский язык как основа существования русского народа и культуры перестает быть великим и могучим.

Видя, что у нас творится, Толстой наверняка не стал бы молчать и поднял бы свой голос в защиту страны и языка. Он назвал филологию и философию глупостями, так как считал умной только деятельность, вдохновленную религиознонравственными началами. Во времена Толстого проблема русского языка не была столь острой, как сегодня. А сейчас деятельность по его спасению как дома русского бытия и умна, и важна, и необходима.

_____________________________

Маковицкий Д. П. У Толстого, 1904–1910: «Яснополянские записки». М., 1979. Кн. 3. С. 68 (Литературное наследство. Т. 90).

Там же. Кн. 4. С. 72.

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 334.

Маковицкий Д.П. Ук. соч. Кн.3. С. 62.

Там же. Кн. 1. С. 298.

Там же. С. 444.

Там же. С. 470.

Там же. Кн. 2. С. 150.

Там же. С. 193.

–  –  –

ЭСТЕТИКА ЛЬВА ТОЛСТОГО С СОВРЕМЕННОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Об эстетических взглядах Толстого, которые он сформулировал к концу своей жизни в трактате «Что такое искусство?» (окончен в 1898 г.), при жизни писателя велись жаркие споры. Его отказ признать подлинным высоким искусством творчество Шекспира и Данте, Рафаэля и Микеланджело, Баха и Бетховена, а также его отрицание так называемого «нового искусства», во второй половине ХIХ в. все больше утверждавшегося на мировой арене, повергло в шок культурную публику не только в России, но и в Европе — многие вообще посчитали Толстого «ниспровергателем искусства».

На поверхностный взгляд, этот трактат мог действительно показаться (и казался) очередным демонстративным выпадом великого писателя против всего общепринятого. Чего, например, стоила его уверенность в том, что простота и понятность обязательны для любого художественного произведения, потому что настоящее искусство, которое не является «забавой праздных людей», должно быть доступно каждому, даже совсем необразованному человеку — например, простому крестьянину? Это толстовское утверждение не единожды ядовито высмеивалось в прессе, так же, как и его восторженное отношение к искусству, спонтанно родившемуся в повседневной жизни народа, — именно его писатель считал подлинным универсальным искусством. Толстого критиковали и за отрицание красоты, которая, по мнению его оппонентов, на самом деле «есть душа искусства»; и за теорию обязательной заразительности подлинного искусства; и за его убеждение, что современное искусство высших классов не имеет другой цели, кроме наслаждения, которое оно доставляет публике.

На самом же деле толстовская эстетика казалась странной и неприемлемой прежде всего потому, что она была обращена не к культурной интеллектуальной публике, способной разбираться в изысках нового искусства, а к простому народу, который, по мнению Толстого, «один делает жизнь», несет на себе все ее тяготы и знает подлинный смысл ее. По мнению Толстого, искусство должно стать всенародным, а «искусство всенародное, — пишет он в трактате, — имеет определенный и несомненный критерий — религиозное сознание» (Юб., т. 30, с. 123). Именно это понятие он поставил во главу угла своей эстетики, раскритиковав принятую еще с античных времен иерархию ценностей — триаду красота, истина, добро, — которая, по мнению большинства философов, должна лежать в основе всякого искусства и признавалась ими аксиомой. Как справедливо замечает Э. Бабаев в статье «Эстетический эксперимент Толстого»1, тем самым Толстой нарушил баланс в этой триаде, подвергнув сомнению истину и совершенно отвергнув красоту, которую большинство признавало главным и обязательным фундаментом всякого искусства, а на первый план выдвинул добро (понимаемое как религиозное сознание). Тем самым, «Толстой подчинил искусство внеэстетической цели», — пишет Э. Бабаев2.

Вследствие этого писатель резко ограничил сферу искусства, поместив его в жесткие рамки морали: истинное искусство, по Толстому, мог создать только художник с религиозным сознанием, где под словом «религиозное» он подразумевал систему христианских нравственных ценностей: равенство всех людей перед Богом и братские чувства, объединяющие человечество… Эти толстовские идеи показались многим тогдашним читателям достаточно примитивными и несовременными. Однако философы позднейшего времени обратили внимание на то, что идеи Толстого напрасно были в свое время подвергнуты осуждению. Так, финский философ академик Георг Хенрик фон Вригт в посвященном Толстому эссе, написанном в 1952–1954 гг., предлагает глубже продумывать толстовские идеи — Вригт считает, что Толстой не может мыслить примитивно: он «чересчур сложен, чтобы быть простым»3. Признавая, что с точки зрения эстетики середины ХХ в. толстовская философия искусства во многих отношениях устарела (в том числе, в частности, мысль писателя об обязательной заразительности искусства), Вригт тем не менее утверждает, что «непродуктивно сегодня отказываться от учения Толстого об искусстве»4, так как «мысли Толстого об искусстве, истории, воспитании и религии являются непревзойденным стимулом для углубленной постановки вопросов, самокритики и пересмотра общепринятых истин и оценок для всякого, кто пытается серьезно мыслить об этих предметах»5.

Поэтому финский философ не критикует толстовский тезис о религиозном сознании как главном критерии истинного искусства, хотя в середине ХХ в. (и тем более в ХХI в.) этот тезис явно выглядел устаревшим. Вригт подвергает сомнению саму веру Толстого, утверждая, что религия для него — не столько вера в Бога, сколько определенная моральная позиция.

Если внимательно вчитаться в текст толстовского трактата, то можно сделать вывод, что Толстой пользуется термином «религиозное сознание», во-первых, для того, чтобы сделать акцент на обязательности для художника иметь определенную систему нравственных ценностей, а во-вторых, — для того, чтобы подчеркнуть важную для писателя мысль: только религиозное сознание дает возможность художнику идти в ногу со временем, потому что человечество постоянно движется вперед и, соответственно, творится его новое отношение к меняющемуся миру, которое постоянно углубляется благодаря религиозному сознанию. Не раз цитировались слова Толстого из его дневника: «Ни в чем так не вредит консерватизм, как в искусстве …. И потому в каждый данный момент оно должно быть — современное — искусство нашего времени» (Юб., т. 53, с. 81).

А было ли современным искусство самого Толстого второй половины его жизни, его публицистика, в том числе и его трактат «Что такое искусство?»?

Безусловно, потому что творчество Толстого было социально направленным, демократичным, что представлялось чрезвычайно актуальным в России конца ХIХ в. Так почему же писатель так яростно отвергал параллельно развивающееся одновременно с его собственным творчеством, тоже «современное», декадентское искусство, которое несло в себе новые и востребованные обществом идеи?

Ответ, как мне кажется, может, быть только один: дело — в самом двойственном характере времени, в которое выпало творить Толстому во второй половине его жизни. С одной стороны, это было время расцвета (особенно в России) искусства и философии, пытавшихся защищать тот моральный порядок, который опирался на «вечные» метафизические ценности и представлявшийся абсолютным. Этой точки зрения придерживались религиозные философы, такие, как Бердяев, Флоренский, С. Булгаков, а среди писателей самые яркие фигуры —

Толстой и Достоевский. С другой стороны, в жизни уже вовсю шел другой процесс:

начал происходить «постепенный разрыв устоявшихся и неосознаваемых связей, болезненное высвобождение из онтологических и социальных порядков … прошлого», — так характеризует это время современный философ И. Инишев в статье «Эпоха кодов»6. Он обращает внимание на то, что процесс подспудно шел уже давно: начался 3–4 столетия назад и стал выходить на поверхность к середине ХIХ в.

Это был процесс «формирования нового «морального порядка» и затрагивал он не только область мышления, но практически все измерения человеческой жизни», в том числе эмоциональную сферу и, конечно, сферу культуры»7. Суть же этого процесса, заключалась в том, что уходила в прошлое господствовавшая в Европе около двух тысячелетий единая система ценностей — христианская — и середина ХIХ в. обозначила кризис этой эпохи, в котором живем и мы сейчас.

Как известно, одним из первых во всеуслышание заявил об эпохальном кризисе Ницше: «Я знаю свой жребий, — писал он, — когда-нибудь с моим именем соединится воспоминание о чем-то неимоверном, о кризисе, которого не было на земле, о глубочайшей коллизии совести, о решимости бросить вызов всему, чему верили до сих пор, как в святыню»8. Ницше провозгласил «смерть Бога» и полную свободу человека без оглядки на какие-либо нормы — человеку предоставляется полная свобода самому решать свою судьбу. Именно этот дух кризисного времени и выражало новое декадентское искусство. Мог ли его принять Толстой, который к концу жизни пришел к выводу о метафизическом происхождении морали — она, по его мнению, была заложена в душе каждого с рождения, как божественная искра? В трактате «Что такое искусство?» писатель заявил о том, что произведения декадентов — не искусство, а подделка под него, и безжалостно его высмеял, пересказав некоторые сюжеты (Ибсена, Метерлинка, либретто опер Вагнера и др.) так, что они стали выглядеть полным абсурдом. Полное отторжение вызвал у Толстого открытый отказ следовать христианским нравственным нормам («проклятье заветов священных», как сказал Блок о своей музе), свободный разговор о половых отношениях между мужчиной и женщиной, эротическая мания, свойственная художникам-декадентам, болезненная жажда новых ощущений, нарциссизм, а главное — стирание границ между добром и злом, отрицание божественного вмешательства в человеческую жизнь и опора только на собственные силы.

Казалось бы, творчество Толстого, представителя традиционного христианского мировоззрения, целиком принадлежало уходящей великой эпохе с ее четкой системой духовных ценностей, призванных создать экзистенциальную защиту человечества от деградации. Однако, будучи великим художником, своего рода «сейсмографом», улавливающим изменения в любых областях человеческой деятельности, писатель не мог не уловить дух быстро меняющегося времени. Страх перед вырождением человека, общества и государства, а также протест против происходящих в обществе перемен, побуждали Толстого внимательно присматриваться к меняющемуся времени и пытаться осмыслять его художественными средствами.

В своем художественном творчестве, он, по мнению литературоведа Ольги Матич, автора книги о философии модернизма в русском обществе конца века, является «переходной фигурой к раннему русскому модернизму»9.

Наиболее убедительным доказательством этого своего тезиса она называет толстовскую повесть «Крейцерова соната», так как именно в ней наиболее ярко высветился искаженный дух времени:

акцент там сделан на неестественности половых отношений мужчины и женщины, причем объясняемую не только социальными причинами (господствовавшим в высших классах униженным положением женщины), но и врожденной похотливостью мужчины, причем вывод из трагедии Позднышева Толстой делает вполне в духе времени: он провозглашает безбрачие и полный отказ от половой жизни и рождения детей. Его не смущает и то, что человеческому роду в таком случае придет конец, лишь бы довести до логического предела христианское требование аскетизма.

Этот толстовский вывод совпадал с подобной точкой зрения художников раннего модернизма, которые создали теорию необходимости сексуального воздержания (полного аскетизма) для другой цели — достижения личного преодоления смерти.

На первый взгляд, такое сближение Толстого с модернизмом, возникшее, в основном, на почве пропаганды строгого полового воздержания, может показаться странным и вызвать удивление у читателя, т.к. в своих великих романах писатель всегда защищал семью и выступал за рождение детей. В поздних же своих повестях он представляет секс, даже с целью деторождения, как нечто противоестественное и аморальное, причем с такой же пропагандой аскетизма одновременно выступили и ранние символисты (В. Соловьев, А. Блок, Д. Мережковский, З. Гиппиус), правда, с других позиций: для Толстого главным была нравственная эволюция человека, для последователей Соловьева — бессмертие тела, однако идея воздержания, как средства достижения цели, их сближала. Именно на этом основании О. Матич выделила в своей книге, посвященной философии и искусству русских символистов Серебряного века, отдельную главу под названием «Толстой-модернист», где анализирует также поэтику позднего Толстого с точки зрения модернизма. Она утверждает, что такое сближение объясняется прежде всего характером времени: в отрицании сексуальных отношений проявилось общее беспокойство эпохи — каждый по-своему стремился преодолеть эпохальный кризис, проявлявшийся постепенно все ярче и ярче не только в нравственном упадке общества (развязывании низменных страстей), но и в физическом оскудении — в болезненности и неврозах.

Кстати, следует заметить:

ранние модернисты, стремившиеся, как и Толстой, ограничить свои естественные побуждения строгими запретами, тоже строили свою жизнь в соответствии со своими ценностями, главной из которых была идея физического бессмертия, поэтому, можно сказать, обладали своего рода религиозным сознанием — не случайно О. Матич в подзаголовке своей книги указала, что ее цель — исследование «нового религиозного сознания» конца века.

Толстой винил в происходящих переменах антинародные, антигуманные действия государства (войны, насилие над собственным народом), а также поведение господствующих классов общества, живущих за счет народа, и — не в последнюю очередь — разрушающее мораль декадентское искусство. Но будучи оптимистом, писатель надеялся, что пути искусства в конце концов выправятся, и оно станет, как прежде, приобщать общество к добру. В его трактате мы встречаем, например, такие слова: «…уже видно то направление, по которому само собой стремится искусство, чтобы выйти на свойственный ему путь» (Юб., т. 30, с. 177). «Искусство … будет тем, чем оно должно быть — орудием перенесения религиозного христианского сознания из области разума и рассудка в область чувства» (Юб., т. 30, с. 185). А глава ХIХ толстовского трактата почти целиком посвящена искусству будущего, каким его видел писатель.

Может показаться странным и неожиданным, но то самое, чего хотел Толстой от искусства будущего, в какой-то степени осуществилось впоследствии в СССР в искусстве социалистического реализма. Эта было подмечено на Западе еще в то время, когда существовал СССР и соцреализм там считался единственным правильным направлением в искусстве. Так, финский философ Вригт не раз делает акцент на этой мысли, правда, в общих чертах, не вдаваясь в подробности: «…легко увидеть, что философия истории Толстого и его теория искусства близки марксистским позициям», — пишет он в эссе, посвященном Толстому. «Он (Толстой. — М. С.) говорит о Христе, но подразумевает Маркса»10, и наоборот: «Вполне допустимо видеть в большевизме форму толстовства»11.

Действительно, именно «в первом в мире государстве рабочих и крестьян»

поддерживалось направление в искусстве, которое пропагандировало, на первый взгляд, очень близкие толстовским принципы искусства: народность, общедоступность, подход к реальности с точки зрения идеала, где идеалом является коммунистическое общество (своего рода толстовское «муравейное братство»), с опорой на систему этических и моральных норм, названную «кодексом строителя коммунизма» — систему, в основном, соответствовавшую христианским десяти заповедям. Советский художник должен был быть убежденным сторонником коммунистической идеологии (ставшей в СССР своего рода религией), так же, как творец подлинного искусства у Толстого — обладать «религиозным сознанием».

В СССР очень приветствовалась и народная самодеятельность — выступления в клубах работников разного рода предприятий с песнями, плясками, сценами из спектаклей, что было близко одной из толстовских идей, касающейся профессионализма в искусстве.

Толстой в своем трактате выступил против профессионализма в искусстве, мотивируя это, во-первых, тем, что только господа могут позволить себе обучаться мастерству, в то время как эту кучку избранных обслуживает бедный простой народ.

А во-вторых, — и главное — писатель вообще считал, что подлинному искусству обучить невозможно, так как искусство не ремесло, а жизненное призвание. Однако он предполагал, что в будущем «доступна сделается художественная деятельность всем людям из всего народа, … потому что вместо теперешних профессиональных школ, доступных только некоторым людям, все будут в первоначальных народных школах обучаться музыке и живописи, … чтобы … всякий человек …, чувствуя способность и призвание к какому-либо из искусств, мог усовершенствоваться в нем»

(Юб., т. 30, с. 180). Эта мечта Толстого во многом сбылась в советское время, когда, действительно, были созданы многочисленные кружки для желающих заниматься разными видами искусства, а также Дома пионеров, музыкальные и художественные школы. И еще одна толстовская идея нашла отклик в марксистской идеологии, господствовавшей в СССР: Толстой считал, что труд художника не должен оплачиваться — наградой должна стать только востребованность его творчества народом. Правда, это невозможно было осуществить при социализме, зато при коммунизме, когда должен был (по Марксу) осуществиться принцип «от каждого — по способностям и каждому — по потребностям», художнику уже не нужно будет денежное вознаграждение — достаточно будет всеобщего признания.

И все же, как ни убедительно выглядит сходство предполагаемого Толстым искусства будущего с искусством социалистического реализма, существовавшим в течение всей советской эпохи, можно с уверенностью утверждать, что писатель никогда не признал бы это советское искусство подлинным высоким искусством, которое он считал «важным делом жизни». А все потому, что подлинное искусство, по Толстому, предполагало наличие у художника религиозного сознания, выработанного им самим в процессе самосовершенствования, а не навязанного извне государственной идеологией. И хотя побудительные мотивы к творчеству у этих художников разных эпох были сходны (идея «долженствования»), подлинные истоки этих мотивов были диаметрально противоположны. Советский художник, искренне веривший в коммунистическую идею, в большинстве случаев был зомбирован государственной пропагандой, и это зомбирование действовало тем сильнее, чем меньше источников информации было доступно художнику (не забудем, что страна долгие годы жила за «железным занавесом»). У Толстого же «долженствование»

являлось внутренним побуждением («делай, что должно, и пусть будет, что будет»), которое он воспитывал в себе сам, в течение всей своей жизни, что соответствовало его мировоззрению. Толстой был внутренне абсолютно свободным художником, за исключением тех случаев, когда запреты он накладывал на себя сам. Поэтому-то и выглядит искусство социалистического реализма как бы пародией на толстовский идеал искусства будущего.

Кстати, показателен тот факт, что, несмотря на давление власти и культурную изоляцию от Запада, которые господствовали в СССР с середины 20-х до середины 50-х годов ХХ в., после смерти Сталина в стране стало подпольно развиваться так называемое «другое искусство», противостоящее соцреализму и пытающееся после длительного перерыва вернуться в русло искусства общеевропейского. Именно оно сумело впервые после расцвета русского авангарда 20-х гг. снова выйти на тот магистральный путь, по которому к тому времени уже давно шло общеевропейское искусство, так как эстетика декаданса, делавшая акцент на наслаждении произведением и культе упадочнической красоты, перестала удовлетворять общество — она сменилась принципиально другой эстетикой, выдвинувшей на первый план художественную форму.

Обретя к ХХ в. полную свободу самовыражения, художник все дальше и дальше отходит от реальности — его произведение становится уже не отражением жизни, кипящей вне его, а субъективным высказыванием своего представления о мире. Мир для него как бы уже не существует объективно — творец представляет нам свою конструкцию видимого мира. Если мы и улавливаем в его произведении какие-либо реальные детали, то целое или искажено до неузнаваемости (кубизм, экспрессионизм, сюрреализм и пр.), или вообще обходится без всяких намеков на реальность, как в беспредметном искусстве, и в знаменитых квадратах Малевича — черном, красном, белом, — тут мы вообще видим на полотнах только загадочную пустоту.

Что касается цветовой гаммы (главного инструмента живописца), она чаще всего строится на диссонансе. Создатель атональной музыки Шёнберг с энтузиазмом подхватывает положение Кандинского о родстве диссонансов в современной музыке и живописи. Автор литературных произведений сосредотачивается, как правило, не на анализе характера, а на потоке сознания, что разрушает цельность образа, зато углубляет понимание читателем подсознательной жизни души. Яркими примерами могут служить знаменитый роман Д. Джойса «Улисс», где десятки персонажей проживают один и тот же день, воспринимая его по-разному, и грандиозный роман М. Пруста «В поисках утраченного времени», который весь построен на ассоциациях.

Кстати, нельзя забывать, что одним из первых в художественной литературе «поток сознания», как глубинный подсознательный процесс, протекающий в душе человека, показал не кто иной, как Толстой в романе «Анна Каренина», не разрушая при этом цельности характера и объяснив нелогичность, ассоциативность мышления своей героини ее стрессовым состоянием перед самоубийством.

И все же, несмотря на странность и непривычность искусства эпохи модерна, ХХ в. ознаменовал собой большой рывок вперед в развитии всех видов искусства, создав при этом новые его виды, такие, как, например, кино — органичный синтез литературы (сюжет, диалог), живописи (построение кадра, цвет) и музыки, чрезвычайно усиливший эмоциональное воздействие фильма на зрителя. Однако в ХХ в., несмотря на то, что творцы искусства, казалось бы, уделяли преимущественное внимание поискам новых художественных форм, актуальной для них оставалась и идейная сторона произведения — сама эпоха мировых войн, кровавых авторитарных режимов, голодомора и холокоста взывала к осмыслению этих страшных событий и роли в ней человека, что и стало причиной рождения многих замечательных произведений подлинного большого искусства в разных его видах и жанрах.

К сожалению, значительность искусства ХХ в. не сделала его более понятным для масс, как и классика века ХIХ в. Даже кино, столь любимый народом вид искусства, в своих лучших новаторских фильмах не смогло дойти до сознания рядового зрителя, так что толстовская мечта о том, что настоящее искусство всегда будет понято всеми, так и не осуществилась.

Как следствие глобальных перемен во всех областях жизни — в социуме, экономике, политике, науке и даже в быту — происходят столь же глобальные изменения в духовной сфере: человек теряет привычные ориентиры — поведенческие и моральные. Искусство, во все времена исполнявшее роль сейсмографа эпохи, сегодня фиксирует религиозно-философский вакуум в духовной жизни общества.

В изобразительном искусстве рождаются новые жанры, которые и жанрамито можно назвать весьма условно: инсталляции, арт-объекты, перформансы. Артобъекты чаще всего выглядят как выставленная напоказ вещь, которая теряет свое утилитарное назначение и становится объектом искусства, как, к примеру, сделал француз М. Дюшан, еще в 1929 г. представив в Лувре в качестве художественного произведения унитаз. Что же касается перформанса, то эта форма искусства активного, острого, провоцирующего, разрушающего стереотипы — поведенческие, религиозные, политические. Здесь художник представляет себя и как автор, и, одновременно, как произведение, потому что он сам придумывает ситуацию и спонтанно одноразово ее проигрывает, чтобы преодолеть зашоренность рядового потребителя массовой культуры. Перформанс сейчас очень распространен — это тоже форма борьбы нового со старым, как и все сегодняшнее искусство.

Эти перемены говорят о том, что постепенно складывается новая цивилизация, в корне отличная от старой. Однако общество в этом отношении находится только в начале пути. Пока неясен сам путь и — главное — его цель. Мы наблюдаем сейчас полное отсутствие проекта будущего. И все это находит отражение в искусстве — оно видит на поверхности только отдельные симптомы надвигающегося будущего, а смысл их неясен. Поэтому современное искусство кажется странным и малопонятным, однако прежним классическим искусством оно уже не сможет быть никогда, потому что мы живем в эпоху безвременья в ожидании новой эры. И все же наше время уже создало множество положительных изменений: расширяется пространство свободы и полемическое пространство; произошел необычайный взрыв новых форм в искусстве, а также новых форм современности; родившийся сравнительно недавно Интернет стал новой формой общения людей в дополнение к искусству — все они учат жить по-новому, видеть мир по-другому.

Возможно, наступит когда-нибудь и то время, о котором думал Толстой, когда писал последний абзац своего трактата:

«Может быть, в будущем наука откроет искусству еще новые, высшие идеалы, и искусство будет осуществлять их» (Юб., т. 30, с. 195). Об этом уже задумываются современные искусствоведы: «Постмодернизм предложил пересмотреть культурный багаж человечества, — пишет современный искусствовед Джудит Кларк. — Но без направляющих идеалов развитие искусства может просто остановиться.

Постмодернисты могут выдумывать любые немыслимые формы, но этим попыткам создать новое не хватает внутреннего наполнения …. Философия постмодернизма отвергла идею четкого постепенного движения к известной всем цели»12.

Эти не раз звучащие жалобы и искусствоведов и культурной публики на растерянность современного художника перед сложностью времени, в котором мы живем, неслучайны. Неслучайно и то, что все чаще сегодняшнее искусство обращается к классике — или строя свое произведение на цитатах, или пользуясь чужими сюжетами и пытаясь переосмыслить их с точки зрения сегодняшнего дня. Это говорит о беспомощности творца перед новизной жизни и его, возможно неосознаваемой, потребности почерпнуть силу у тех, кто всегда и во всем стремился дойти до глубинной сути, — у таких художников, как Толстой. Писатель неслучайно сделал в своем трактате акцент на необходимость подходить к текущей жизни с точки зрения религиозного сознания, то есть искать смысл в происходящем, имея при этом четкие представления о том, какие этические нормы спасут человека от деградации.

До сих пор наука не ответила на вопрос, как происходит работа человеческого сознания, а ведь именно благодаря сознанию человек остается человеком. Знаменитый современный астрофизик и философ С. Хокинг в одной из телепередач с его участием из серии, которая называлась «Вселенная Стивена Хокинга», подтвердил эту мысль.

Он сказал, что последние данные физики и биологии говорят нам о том, что Вселенная материальна, в том числе и человеческий мозг. Именно мозг творит наше сознание (нечто, законами науки пока не объясненное), и сознание само наделяет жизнь смыслом, — утверждает Хокинг. Из этого следует, что смыслы, ценности и идеалы создает сам человек, и прежде всего, гениальный ученый, философ, художник — тот, кто не скользит по поверхности жизни, не гонится за новизной, а мучительным напряжением своего сознания пытается осмыслить законы природы, человеческую психологию, текущее время и помочь человечеству выжить. Вот поэтому-то великое искусство прошлого, в том числе художественное творчество Толстого, а также его эстетические идеи, вытекающие из этого творчества, остаются актуальными сейчас и будут волновать человечество во все времена, пока будет работать его сознание.

_____________________________

1 Бабаев Э. Г. Эстетический эксперимент Толстого // Вопросы литературы. 1978. № 8.

2 Там же. С. 69.

3 фон Вригт Г. Х. Три мыслителя (Достоевский, Толстой, Бердяев). СПб., 2000. С. 8.

4 Там же. С. 130.

5 Там же. С. 86.

6 Инишев И. Эпоха кодов // В сб. «Код эпохи» — статьи современных философов на круглом столе на Фестивале современного искусства, состоявшемся в Музее Декоративно-прикладного искусства в мае 2013 г.

7 Там же. С. 24.

8 Цвейг С. Фридрих Ницше. М., 1990. С. 122.

9 Матич О. Эротическая утопия. Новое религиозное сознание и fin de sicle в России. М., Новое литературное обозрение, 2008. С. 8.

10 Вригт Г. Три мыслителя. С. 89.

11 Там же. С. 81.

12 Кларк Д. Иллюстрированная история искусства. От Ренессанса до наших дней. Пер. с англ. М., 2009.

С. 209.

Ж. В. Грачева

ОТРАЖЕНИЕ ОТРАЖЕНИЙ (РУССКАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ В ЗЕРКАЛЕ ЯЗЫКА Л. Н.ТОЛСТОГО)

Соединяя в себе истину и видимость, внешнее и внутреннее, сокровенно личное и коллективное, зеркало вбирает представления человека о мире. Среди множества зеркал, нас окружающих, главное — пространство языка. Язык отражает (иногда преображая) вселенную отдельной личности, исторической эпохи, разных этносов и человечества в целом. И. Бродский писал: «От великих вещей остаются слова языка». О такого рода словах и пойдет речь. К ним относятся, прежде всего, те, что именуют ментальные понятия и не имеют полных семантических параллелей в других языках: «подвиг», «власть», «удаль», «авось».

Итак, «подвиг».

В английском «подвиг» переводят словами «feat» (действие, требующее силы, искусства, мужества); deed (нечто, связанное со специальной целью), «exploit»

(действие, соотнесенное с большим риском).

Во французском наблюдаем такую аналогию: «подвиг» — un exploit, восходит к латинскому существительному explicitum — «выполнение», «исполнение», образованному от латинского глагола explicare — «исполнять», «выполнять»1.

В немецком языке слово «подвиг» переводят словом Heldentat — «героический поступок», что соответствует русскому «геройство».

Суммируя семы переводных аналогов, можно составить своеобразный семантический «межязыковой букет»: подвиг — это действие, которое сочетает в себе стремление и усилие, успех и достижение, требует силы, мужества и даже искусства, связано со специальной целью и большим риском.

Забегая вперед, скажем, что все соединенные семы могут быть выявлены при анализе русского слова; и в этом уже заключается особенность русского многослойного восприятия именуемого явления.

Носителя русского языка это суммарное значение удовлетворит лишь отчасти, поскольку подвиг — это экзистенциальное состояние:

пушкинская сентенция «есть упоение в бою у бездны мрачной на краю», цветаевское «с этой безмерностью в мире мер», горьковское «безумству храбрых поем мы славу»

тому подтверждение.

Обратимся к истории смыслового «огранения» этого слова. Согласно исследованию В. В. Виноградова, «подвиг» — отглагольное существительное, восходящее к «подвигати» — широко употреблялось в памятниках древнерусской письменности. В «Материалах» И. И. Срезневского отмечены следующие значения, иллюстрируемые примерами из русских текстов XI—XV вв.: 1) движение: без подвига — без движения, без перемены, неизменный; 2) стремление, старание; 3) борьба;

сильное утомление; 4) великое и трудное дело (см. Срезневский, 2, с. 1032– 1033)2.

В высоком стиле XVIII в. также отмечено употребление слова «подвиг» в значении «движение, путь» (Напр., у Державина: Утра царь воздушный, / Восходит солнце в подвиг свой (На новый 1797 год). На основе этого употребления в стихотворном языке сложилось выражение — свершить свой подвиг в значении «осуществить свой жизненный путь, окончить жизнь».

Обратившись к толковым словарям3 и суммируя семемы и семы, в них выявленные, можно определить подвиг как *доблестное (достойное славы, обладающее самоотверженностью), *героическое (преисполненное героизма, а значит, мужества, стойкости, самопожертвования), *беззаветное (самоотверженное, героическое), *бескорыстное (направленное на служение другим), *самоотверженное (приводящее к пожертвованию во имя кого-либо, чеголибо) *важное по своему значению действие (значительное, очень хорошее), *совершенное в трудных, опасных условиях, *вызванных внешними обстоятельствами».

Как видим, «подвиг» представляет собой пропозицию, называющую трудную или опасную ситуацию, которая требует прежде всего самопожертвования (этот признак представлен при вторичных расшифровках дефиниций четырежды, то есть подвиг определяется как самопожертвование в четвертой степени, субъект действия при этом заявлен имплицитно (его можно «прочертить», опираясь на характер действия), объектом является некая опасность или трудное дело. Имплицитно представлена цель действия — служение людям через самоотречение. «Живет» в слове и этимологическая составляющая: это жертвенный путь-порыв человека (обычно его называют «подвижником»), предопределяющего в момент его совершения движение человечества по дороге добра. Эта трактовка находит отражение в разного рода религиозных философиях (Христос говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь»

(Ин 14, 6); Дао — одна из важнейших категорий китайской философии — в переводе с китайского ( ), буквально — путь).

Теперь о Толстом. Парадокс в том, что все сказанное почти не имеет к нему отношения. Толстой употребляет слово «подвиг» редко (в «Войне и мире», например, — 5 раз).

В самом высоком смысле, о котором идет речь в нашем присловии, фактически один раз (как и во всем романном творчестве, впрочем):

«Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо. Ну, князь, прощай, сказал он Багратиону. Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг. Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правой, на которой было кольцо, видимо-привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею. Христос с тобой!» (Юб., т. 9, с. 206). Просто и высоко благословляет Кутузов Багратиона пройти свой путь-подвиг. Дважды, словно обрамляя слова фельдмаршала, звучит тема святой жертвенности — тема Христа.

Во всех остальных контекстах (в романах и «Севастопольских рассказах») пафосность семантики «подвига» намеренно снижается, а слово, звучащее из уст персонажа или включенное в несобственно-прямую речь (Толстой таким образом избегает идентификации точки зрения автора и героя), читается в подтексте приблизительно так: то, что принято называть подвигом, чем принято стандартно восхищаться, на самом деле либо ошибочно, либо лживо, либо фальшиво.

Так, в «Войне и мире» читаем: «Историки приписывают славу этого гениального подвига различным лицам и спорят о том, кому, собственно, она принадлежит»

(Юб., т. 12, с. 67) (речь идет о фланговом марше за Красной Пахрой, гениальность которого Толстой тут же опровергает, говоря: «… для того, чтобы догадаться, что самое лучшее положение армии (когда ее не атакуют) находиться там, где больше продовольствия, не нужно большого умственного напряжения» (Юб., т. 12, с. 67).

Кроме того, Толстой не принимает подвиг для себя, для славы, для реализации своих амбиций, как на определенном этапе это происходит с Андреем и Пьером, поэтому, отчасти, иронизирует над ними: «Его любовь к Ростовой, антихрист, нашествие Наполеона, комета, 666, l`empereur Napoleon и l`Russe Besuhof все это вместе должно было созреть, разразиться и вывести его из того заколдованного, ничтожного мира московских привычек, в которых, он чувствовал себя плененным, и привести его к великому подвигу и великому счастию (Юб., т. 11, с. 79).

Не единожды используется слово «подвиг» в бытовом, житейском контексте.

И здесь есть весьма любопытные повороты.

Один из них связан с темой любви и взаимоотношений между мужчиной и женщиной:

1) в «Казаках» это подвиг самоотвержения (речь идет об укрощении своей плоти, о высоком восприятии любви и женщины): «…ему так хотелось жить, жить, чтобы совершить подвиг самоотвержения (Юб., т. 6, с. 78);

В этом контексте нет иронии, есть детскость и искренность;

2) в «Войне и мире» подвигом называет Соня карточную дуэль Ростова и Долохова: «Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее…» (Юб., т. 10, с. 64);

3) в «Анне Карениной» подвигом называет Каренин свое прощение Анны, но не выдерживает жертвенной высоты этого прощения: «Он чувствовал, что за это в душе его поднималось чувство злобы, разрушавшее его спокойствие и всю заслугу подвига» (Юб., т. 18, с. 447). Семейный «подвиг»

совершен Карениным в том числе и для себя, для самоутверждения, а значит, уже не подвиг, а своеобразный акт самолюбования.

Как видим, Л. Толстой возвращает словам разрушенные, стертые смыслы и разоблачает их, когда они лгут.

Второе слово — «власть». Влaсть — это возможность и способность навязать свою волю, воздействовать на деятельность и поведение других людей, даже вопреки их сопротивлению (М. Вебер).

Слово «власть» старославянского происхождения; оно соотносится с русским «волость», то есть этимологически связано с категорией пространства, чрезвычайно важной для русского смыслополагания (как замечает акад. Д. С. Лихачев, «широкое пространство всегда владело сердцами русских», «оно выливалось в понятия и представления, которых нет в других языках»;4 абстрактные понятия в русском языке часто осмысливаются через пространственные категории: так, слава — это когда многие территории тебя знают)5. Таким образом, властвовать для русского человека — это, прежде всего, обладать возможностью овладевать и владеть пространствами, что, на наш взгляд, является следствием способности реализовывать потенцию силы. (С пространственным восприятием связано и другое непереводимое русское слово — «удаль» — воля, умноженная на ширь, раскрывающаяся горизонтом;

Толстой неожиданно проявляет себя и в его использовании: оно встретилось лишь один раз в повести «Казаки»: Что лошадью топчешь-то? сказала она сухо и отвернулась. Лукашка казался особенно весел. Лицо его сияло удалью и радостию (Юб., т. 6, с. 130).

В древнегреческом языке слово имело семему «власть» наряду с другими:

«начало», «происхождение», «доминирование» (ср. русское «начальник»), косвенно указывающими на семантическую структуру слова «власть».

Английское «power», французское «pouvoir», итальянское «potere» восходят к латинским словам «potestas» и «potentia», образованным от латинского «potere» и имеющим, наряду со значением «власть», семемы «сила», «мощь», «возможность», «способность», «влияние»6.

Немецкое Macht (однокоренное с глаголом machen (делать, изготовлять, производить) также означает «сила», «мощь», «могущество». Таким образом, в ряде языков романо-германской группы лексема «власть» семантизируется, прежде всего, как «возможность», «потенциал», «мощь», «энергия»; сема «владение» выявляется как периферийная; в русском языке наоборот: прежде всего, актуализуется сема «территориальное обладание», сема «способность к действию» фоновая.

Русский мир властецентричен, причем во властной пропозиции присутствуют два «ступенчатых» субьекта — Бог и царь, который по отношению к Богу становится объектом власти, а к народу — субъектом. Архетипический «царский комплекс» в русском национальном сознании выстраивается на основе антиномий (они выявлены в ходе анализа пословиц, представленных в словаре В. Даля): Бог на небе — царь на земле; Бог над царем — царь над народом; царь — отец народа, он справедлив, вездесущ, всезнающ, но до него далеко, а до его слуг-исполнителей близко; царь милостив, но и жесток; он притягателен и опасен; богат, но беден. Власть для русского сознания — явление, прежде всего, сакральное, выведенное из зоны фамильярного контакта. Трансцендентное узаконивание власти задает смысловой контекст существования общества, напрямую связывая причастность к высшей ценности с причастностью к власти.

Слово «власть», согласно данным «Национального корпуса русского языка», только в романе «Война и мир» используется Л. Толстым более 100 раз. Можно сказать, что это роман о власти, то есть о способности и возможности подчинять себе волю других людей. Семантизация «власти», по Толстому, в главном также не вписывается в общеязыковую интерпретацию.

Как социальное явление — «власть» царя, полководцев, военных начальников — интерпретируется в русле толстовской концепции истории: каждый из них в той или иной степени — раб истории, однако, включенный в ее движущийся поток и захваченный им в той или иной степени, он должен осознать это и научиться чувствовать его, разумно подчиняться течению и в нужное время и в нужном месте принять решение, которое отведено именно ему (часто это и является подвигом — движением вперед, зависящим от конкретного человека, становящегося проводником высшей воли, иногда Толстой называет ее «божественной»), как это делает Кутузов в Филях: И, медленно приподнявшись, он подошел к столу. Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я приказываю отступление (Юб., т. 11, с. 278). Понимание исчерпанности своей «мнимой» власти, а значит, и своей миссии также открывается избранным: «Кутузов, который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии, тот, который своей властью, в противность воле государя, предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял, что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше»

(Юб., т. 12, с. 199).

Те, кто не поднимается до понимания этой истины и воображают себя властителями истории (как Наполеон), смешны и обречены на поражение. Те, которые осознают это, обретают величие.

Человек у Толстого властен только в семейной жизни, поэтому «сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей». В семейной жизни власть (подлинная власть) на стороне женщины: «с одной стороны, совершенно справедливо то, что женщина доведена до самой низкой степени унижения, с другой стороны что она властвует ….

«А, вы хотите, чтобы мы были только предмет чувственности, хорошо, мы, как предмет чувственности, и поработим вас», — говорят женщины» (Юб., т. 27, с. 25).

Толстовское понимание движения жизни в какой-то мере созвучно со значением непереводимого ни на один язык мира словом «авось», отражающим высшую мудрость мироустройства.

Слово включает в себя семы:

- что-то случится;

- причем произойдет, подчиняясь неведомым силам, которые всегда рядом, но скрыты от человека;

- на это можно и нужно надеяться;

- то, что случится, будет хорошо.

Это слово есть отражение русской ментальности и связано в определенной степени с «роевой» теорией жизни, ее фатальностью и с пониманием роли каждого в ее стихийном проявлении: это слово говорит о том, что жизнь непредсказуема, ее невозможно рационально организовать, поскольку она нами не контролируется, поэтому лучшее — это положиться на доброе мироздание (отсюда сказка о Емеле и щуке, о золотой рыбке). Великое «авось» в сознании русского человека правит миром.

Свое особое место в этом судьбоносном потоке занимает и подвиг (время, когда человек получает возможность сказать свое слово), и власть (мнимая и подлинная).

Итак, обращение в докладе к языку Л. Толстого (всего, фактически, к двум словам) подтверждает его мысль о себе: «Я люблю то, что является неправильностью, что есть характерность». Каждое слово в толстовском контексте обретает свой характер, чтобы потом превратиться в характерность. И стать общей для всех системой ценностей.

_____________________________

Подосинов А. В., Козлова Г. Г., Глухов А. А. LINGUA LATINA. Латинско-русский словарь. М., 2001.

Виноградов В. В. История слов [Электронный ресурс] Режим доступа: https://www.google.ee/search?q.

Дата обращения: 30.01.2013.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1994; Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка. М., 1986; Словарь русского языка: В 4-х т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. М., 1981–1984; Новый энциклопедический словарь. М., 2007; Словарь русской идиоматики [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://idiomatika.academic.ru. Дата обращения 10.10.2013; Русская энциклопедия [Электронный ресурс] Режим доступа: http://enc-dic.com/enc_ru Дата обращения: 10.10.2013; Толковый словарь русского языка: в 4 т. / Под ред. Д. Н. Ушакова. М., 2005.

Лихачев Д. С. Заметки о русском // Избранные работы в 3 т. Л., 1987. Т. 2. С. 420.

Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» — героический пролог русской литературы. М., 1967. С. 79–82.

–  –  –

ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА В НЕОКОНЧЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ

Л. Н. ТОЛСТОГО НАЧАЛА 1860-х гг.

В начале 1860-х годов Л. Н. Толстой, стремясь перейти на позиции патриархального крестьянства, ищет адекватное художественное выражение для передачи психологии мужика, что сказывается на изменении поэтики и языковой картины мира писателя.

Толстого перестает удовлетворять роль всеведущего автора. В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» формируется новый тип авторского сознания — субъективированный и аперсонифицированный одновременно. Находясь в центре изображаемых событий, писатель растворяется в народном мире; возникает тонкая игра смены точек зрения мужиков и всепонимающего автора.

Порой бывает сложно определить, от чьего имени ведется изложение:

повествователь как бы является участником описываемых действий, но часто это мнимая видимость. В «Тихоне и Маланье» возникает иллюзия смены повествователей при описании идущей из церкви толпы. Сначала создается впечатление, что изложение идет от лица повествователя, но уже в середине описания становится ясно, что повествователь полностью отстранился от описания, изначально передав свои функции Тихону. При описании идущего из церкви народа Толстой пять раз употребляет глагол «шли», ставя его в начало фразы; единоначатие предложений, столь широко распространенное в фольклоре, подчеркивает нерасчленимое единство народа. Во второй части предложения отмечается то, что отличает одного человека от другого. Общий план построения постоянно сменяется крупным в такт шагам людей: «Шли старики большими, широкими шагами (шагами рабочего человека), в белых, заново вымытых онучах и белых лаптях, которые с палочками, которые так, по одному и попарно; шли мужики молодые, в сапогах; староста Михеич шел в черном, из фабричного сукна кафтане; шел длинный, худой и слабый, как плетень, Ризун, Фоканыч хромой, Осип Наумыч бородастый. Шли дворовые, мастеровые в свитках, лакеи в немецких платьях, дворовские бабы и девки в платьях с подзонтиками, как говорили мужики. Шли девочки табунками, в желтых и красных сарафанах, ребята в подпоясанных армячках, согнутые старушки в белых чистых платках, с палочками и без палочек. … Шли весело, говорили, догоняли друг друга, здоровкались, осматривали новые платки, бусы, коты прошивные» (с. 91–92)1. Тихон выступает в роли повествователя и одновременно поставлен внутрь повествования; его восприятие людей, знания о них пропитывают изображение и вводится противительным союзом а: «Вон Осип Наумыч идет один в лаптях и старом кафтанишке, а Тихон знает, что у него денег станет всю деревню купить. Вон идет худая разряженная баба, убрана, как богачка, а Тихон знает, что это самая последняя, завалящая баба, которую муж уж давно бить перестал» (с. 92). Далее, при описании толпы, Толстой:

1) 17 раз использует глагол «идет», ставя его впереди подлежащего в первых и последних четырех предложениях,

2) отказывается от единоначатия предложений, но сохраняет динамический ритм повествования.

Изменение места глагола в предложении сообщает всему повествованию дополнительную экспрессию и ритмико-интонационное разнообразие при опоясывающей анафоре. Желая подчеркнуть, что старуха выделялась из всей толпы немощностью и дряхлостью, предчувствуя близость ее смерти, Толстой прибегает к стилистическому приему смены временных планов; по отношению к старухе употребляется глагол прошедшего времени: «Вон Болхина старуха с клюкою, шла, устала, села и все молится Богу и прохожим говорит, что она нынче последний раз в Церкви была, что уж смерть ее пришла за ней. И поглядеть на нее, так кажется, что правда. Все жива старуха. А уж сто лет будет» (с. 92). И дальше — как контраст отжившей свой век старухе — описание Тихоном своего бодрого, крепкого отца. То, что Тихон выделяет его из толпы, подчеркивается сменой глагола: вместо «идет» — «шагает»: «А вот и мои — старик большими шагами шагает, и все горб у него такой же», — думал Тихон» (с. 92).

«Тихона и Маланью» и «Идиллию» сложно отнести к строго определенному жанру, так как это произведения незаконченные, где нет и не может быть существенно измененной жанровой структуры, хотя и наличествует определенная тенденция трансформации текста на пути приближения его к нравоописательному контаминационному жанру, вобравшему некоторые элементы сказания, народной песни, притчи, жития.

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» упрощается сама концепция народного характера. Воскрешая патриархальный архетип человеческих отношений, Л. Н. Толстой не выявляет индивидуально-неповторимые черты личности;

патриархальные крестьяне выступают как натуры прямолинейные и однозначные (по сравнению с его простонародными героями предшествующих произведений);

спектр черт характера крестьянина резко сужается и включает трудолюбие, семейнороевое начало и набожность. Л. Н. Толстой воссоздает речь народа с сохранением стилистических и синтаксических конструкций народной речи: «Старик еще в поре был, на сына другую землю принял и жил исправно; лошадей голов восемь было с жеребятами, две коровы, пчелки были (и теперь у них ведется та же порода). … свекровь хозяйка настоящая была, одна за троих работала; кроме того солдатка, ихняя сестра, с ними жила, подсобляла» (с. 65).

В характеристике крестьянина подчеркивается его трудовая природа, то, что представляет наибольшее значение для самого мужика, при этом нравственная оценка отодвигается на второй план как общераспространенная данность. Всем ходом повествования Толстой подчеркивает праведность и набожность мужиков.

При этом его герои — живые люди, со слабостями и недостатками: некоторые мужики ведут себя развязно, жена может изменять мужу; но такие факты народ осуждает и не приемлет, включает неодобрение в характеристику аморального человека, подкрепляя свое неприятие просторечиями: «такая бестия продувная, что беда» (с. 69), «малый молодой, немученный и до баб ерник беда был» (с. 84).

Толстой изменяет поэтику художественного произведения. В завершенном высокохудожественном произведении форма и содержание существуют в неразрывном единстве; в процессе же работы над текстом форма и содержание могут вполне осознанно разрываться писателем; такие разрывы не доходят до читателя и уничтожаются автором как черновики. Творческая лаборатория Толстого в этом отношении — значимое исключение. В неоконченных произведениях Толстого начала 1860-х годов разрыв формы и содержания выступает как осознанный прием на пути становления новой целостности. Писатель неоднократно достигает моментов гармонии формы и содержания и тут же взрывает это единство, продолжая экспериментировать, ибо для него на данном этапе важны поиск, выработка такой структуры текста, которая с новой стороны отразит жизнь народа. Неоконченные произведения Толстого начала 1860-х годов представляют отрицающий себя и одновременно становящийся, саморазвивающийся художественный организм.

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» противопоставлено «художественное» и «идеологическое». Порой для большей убедительности идейного содержания Толстой жертвует формой, и наоборот: произведение может проигрывать в определенных идейных аспектах, выигрывая при этом в чисто художественных. Так, в «Тихоне и Маланье» монолог матери Тихона дан без единого указания автора относительно поведения действующего лица, его манеры произнесения слов, описания мимики, жестов (см.: Юб., т. 7, с. 89–90). С художественной точки зрения подобное принципиальное устранение автора из повествования, когда пространный монолог дан без каких бы то ни было авторских ремарок, может выглядеть достаточно странно;

но в идейном плане такой «антихудожественный» эксперимент — значительный шаг вперед в освоении эпических приемов мироотражения (речевая стихия народа зачастую без авторских ремарок будет воспроизведена в «Войне и мире»).

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» Толстой прибегает порой к отработанным ранее приемам изображения внутреннего мира мужика: иногда в форме косвенной речи передает чувства и мысли простолюдина, порой вскрывает истоки поступков героя, реже воспроизводит мысли мужика, но объясняет — одновременно со стороны и изнутри — особенности его характера: «Тихон, проезжая мимо Анисима, молча приподнял шляпу; и в выражении его лица было видно, что он очень счастлив и знает еще, что все не могут не завидовать ему и его тройке, которую он сам собрал и привел в такое положение, и что он только старается не слишком оскорбить других довольством, которое он испытывает» (с. 87); «Тоже и на станции как себя поведешь, дядя Анисим — рассудительно и не без гордости думая о себе, сказал Тихон» (с. 88);

«Он бы взял косу, отбил бы, починил бы завалившуюся доску на полатях или другое что, но во время обедни нельзя работать» (с. 90); «И вдруг Маланье вспомнилось, что муж второй праздник обещает приехать и не приезжает, и по лицу ее пробежало облако. Но это было только на одно мгновенье, и она опять начала смеяться с солдатом» (с. 93); «Так бы и отзвонил, — отвечал Гришка, показывая все зубы, с таким выражением, что видно было, он не побоялся бы ни с царем ехать, ни с отцом и с старшим братом разговаривать» (с. 97).

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» рождаются и оттачиваются принципиально новые или мало разработанные ранее художественные приемы.

Желая понять крестьянина через предметный мир, Л. Н. Толстой вырабатывает апсихологизированные художественные приемы для передачи максимально верного изображения крестьянского бытия.

Одним из основных приемов изображения мужика становится постоянная смена фокусов изображения. При описании массовой народной сцены действительность показана глазами каждого героя поочередно; динамическая смена фокусов повествования осложняется передачей отношений героев к происходящему, описанием их внешнего вида и поведения, что создает объемное, всеохватывающее изображение действительности: «И Тихон, засунув свои оттопыренные большие пальцы за поясок, тряхнул волосами и оглянулся на баб; все они слушали и смотрели на него. Маланья с чашкой присела на краю лавки и тоже встряхнула головой точно так же, как муж, будто она рассказывала, и улыбнулась, как будто говоря: «Каковы мы молодцы с Тихоном!» Старик положил свои обе руки на стол и, нахмурившись, нагнул голову набок. Он, видимо, понимал всю важность дела. Солдатка, размахивая руками от самых плеч вперед себя и вместе, как маятником, прошла из двери, но, подойдя к печке, села, услыхав, о чем идет речь, и начала складывать занавеску вдвое, потом вчетверо и опять вдвое и опять вчетверо. … Гришка же, напротив, всякий рассказ слушал так, как будто только ждал случая, чтобы покатиться со смеху. Теперь он это и сделал; как только Тихон сказал свой ответ становому: «Не ты повезешь, а мы», он так и фыркнул. Тихон не оглянулся на него, но ему не показалось нисколько не удивительно, что Гришка смеется — напротив, он даже поверил, что рассказ его очень забавен» (с. 96).

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» Л.Н. Толстой почти не описывает внешность героя; в середине (реже — в начале) представления действующих лиц художник реконструирует лубок, вобравший в себя представление о народной красоте: «…на коне седок, из себя молодчина — орел, одно слово сказать, толстый, румяный, чернобровый, волоса черные, кудрявые, бородка, усы чуть пробиваются»

(с. 78); Маланья «повыросла, разрумянилась, раздобрела, повыравнивалась бабочка, так что узнать нельзя. … Платок алый, брови черные, глаза светлые, лицо румяное, чистое, сарафан ситцевый, коты строченые, сама как береза белая была, никакой болезни никогда над собой не знала» (с. 82–83).

Изображение одежды становится самодостаточной сигнификацией (в этом, в частности, проявляется особенность народного восприятия, связывающего с одеждой представление о социальном статусе, достатке и т. п.): «А Маланья шла точно так же, как и другие бабы, ни наряднее, ни чуднее, не веселее других. На ней была панева клетчатая, обшитая золотым галуном, белая, шитая красным рубаха, гарусная занавеска, красный платок шелковый на голове и новые коты на шерстяных чулках.

Другие были в сарафанах, и поддевках, и в цветных рубахах, и в вышивных котах»

(с. 93); характеристика старосты исполнена иронией, что подкрепляется и описанием его костюма: «только йорник насчет баб был. И мужчина белый, окладистый, брюхо наел, в сапогах, в шляпах щеголял» (с. 67).

В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» описание погоды дается глазами крестьян, воспринимающих и оценивающих ее применительно к будущему урожаю; в этих описаниях воспроизведены типично народные речевые конструкции и образное мышление, вплетены фольклорные образы: «Погода необстоятельная была; надо было до вечера кончить» (с. 68); «Погода все покосы в этот год стояла важнейшая.

Не сено, а чай убирали; накануне скосят, а на другой день в валы гребли» (с. 73);

«Дни стояли такие красные, жаркие, — что с утра по росе подкосят, к вечеру в валы греби, а на другой день хоть в стога кидай, и на небе ни тучки» (с. 115); «Погода стояла важная; до праздника дни за три месяц народился погожий — серп крутой.

Обмылся месяц, и пошли красные дни» (с. 67).

Толстой показывает труд крестьян не только со стороны (как то было в предыдущих произведениях), но и изнутри: любуясь работой мужика, фиксируя его быстрые, ладные действия, сноровку, автор-повествователь сам участвует в трудовом процессе и — что самое главное — «вовлекает» в работу и читателя, и у того возникает иллюзия своей сопричастности происходящему: «Тихон, не дослушав ее, вынул узелок из передка, вошел в избу, поклонился образам и, через сени пройдя, отворил ворота.

Он заткнул рукавицы и кнут за пояс, припер ворота, чтобы не зацепить, провел под уздцы пристяжных, скинул петли постромок, захлестнул, развозжал, рассупонил, вывел, нигде не стукнул, не дернул и, как только бросал одно, так, не торопясь, но ни секунды не медля, брался за другое. Ничто не цеплялось, не валилось, не соскакивало у него под руками, а все спорилось и ладилось, точно все было намаслено. Когда в руках у него ничего не было, большие пальцы его рук очень далеко оттопыривались от кистей, как будто все хотели схватить еще что-нибудь и сработать. Распрягая, он не переставал говорить с подошедшим Анисимом» (с. 88). Появившиеся при описании работы на пашне формы глагола 2-го лица единственного числа создают ощущение достоверности растворенности автора-повествователя в изображаемом: «Хоть не свое, а хозяйственное дело, как возьмешься за него, так не заснешь покойно, пока не кончишь. Не ты дело делаешь, а оно тебя за собой тянет» (с. 115).

Рисуя мужика, Толстой насыщает текст глаголами, придает ритмикосинтаксической организации предложения особый лаконизм и динамизм. В этом отношении показательно предложение, вобравшее десять глаголов и четыре деепричастия: «А Тихон сидел на лавке, кое-что спрашивая, кое-что сам рассказывая, и, взяв на знакомом месте гребешок, расчесывал свои кудрявые густые волосы и небольшую рыжеватую бородку, и с удовольствием посматривая в избе то на паневу хозяйки, которая лежала на полатях, то на кошку, которая сидела на печи и умывалась для праздника, то на веретено, которое сломанное лежало в углу, то на курицу, которая без него занеслась и с большими цыплятами вошла в избу, то на кнут, с которым он сам езжал в ночное и который Гришка бросил в углу» (с. 90).

Постоянно в действии, в движении находится не только сам мужик; окружающий его мир изменяется, вещи этого мира непрерывно взаимодействуют. Непрекращающееся движение выступает как символ жизни, размеренный и разумный круговорот всего сущего, подчиняющий жизнь крестьян своему вечному движению. Патриархальный мужик оказывается вовлеченным в эпический поток времени.

Декларируемая писателем приверженность к крестьянскому миру проявляется и на уровне господствующей в произведении речевой стихии.

В «Идиллии» характеристику управляющего Толстой подкрепляет пословицей, выступающей как резюме: «А такой же наш брат — из мужиков взялся, Евстрата Трегубова сын. Да и не Евстрата сын оно; ведь только по сказкам числится Евстратовым сыном, а настоящее дело вон как было. Известно, чей бы бычок ни скакал, а теля-то наше» (с. 64).

Толстой большое значение придает воспроизведению синтаксических конструкций народной речи, а потому авторская характеристика мужиков дублирует народную: «Хозяин любил его, такой малый смирный, усердный, что поискать»

(с. 72); «Тишка шестипалый, даром что женатый, шутник был, подплыл к бабам, начал топить Маланьку» (с. 72).

В «Тихоне и Маланье» вводные слова приобретают характер утверждения:

«Ризунова молодайка идет, все в пеленки лицо прячет. Видно, родила, причащать носила» (с. 92); «С ними же шел замчной солдат в новой шинели, казалось, уж пьяный, и что-то рассказывал, махая руками» (с. 92).

Толстой стремится к воссозданию сырого, «необработанного» куска жизни, а потому его простонародные герои не говорят грамотным литературным языком (как то было в «Казаках»). В «Тихоне и Маланье» и «Идиллии» возрастает количество просторечных слов: наизволок, покалякать, здоровкаться, стоючи, дивоваться, одемши, огреть, пробаласничать, отмочить штуку, стакнуться, лядащий, одурить, ошалеть, понагнуть и т. д.

Народная речевая стихия в произведениях Толстого — это своего рода стремление к простоте и правдивости на высшем уровне. До «Поликушки»

включительно художник, употребляя диалектизмы, просторечную или специальную лексику, давал построчное объяснение значения тех или иных слов. При работе над «Тихоном и Маланьей» просторечия и диалектизмы стали для Л. Н. Толстого стилистически нейтральными и с одинаковой частотностью встречаются как в языке героев, так и в речи автора-повествователя, а потому исчезает любая семантизация этих слов (семантизация заостряет внимание на слове, изымает из контекста, подчеркивает его необычность, стилистическую окрашенность и т.п., изнутри взрывает растворенность в описываемом мире и глубинное приобщение читателей к бытию народа).

Достигнув необыкновенного мастерства в апсихологизированном воссоздании действительности, Толстой чувствует недостаточность такого изображения и пишет «Отрывки рассказов из деревенской жизни», где синтезирует апсихологизированные принципы мироотражения (преимущественное внимание к внешнему окружению и бытовым реалиям, самораскрытие героя через диалог и монолог, воспроизведение народной речевой стихии и т. д.) с отработанными в «Казаках» и «Поликушке»

приемами изображения мужика (прочтение по лицу чувств и мыслей героя, воспроизведение самосознания мужика и др.). Характер передачи, широта и глубина прочтения повествователем внутреннего монолога Сережки аналогичны воссозданию мыслей Лукашки в «Казаках». Но Толстой приводит не отдельные фразы Сережки в качестве иллюстрации глубины проникновения повествователя во внутренний мир героя (как это было в «Казаках»), а цитирует запомнившиеся Сережке высказывания различных мужиков (см.: Юб., т. 7, с. 109).

В «Отрывках…» у автора-повествователя нет уже такого яркого воплощения тенденциозного социологизированного сознания: он все чаще выступает в роли всеведущего, так как иная манера аукториальной формы повествования стала для Толстого малоэффективной, художественно недостаточной.

Итак, в неоконченных произведениях начала 1860-х годов Толстой, стремясь показать мир в аспекте социокультуры патриархального крестьянства, создает лабораторию «чистых форм», разрабатывает бытовые, апсихологизированные приемы художественного изображения всего сущего. Отсутствие полной растворенности Толстого в народном мире приводит к тому, что при переходе на позиции патриархального крестьянства трансформации первоначально подверглась изобразительная манера художника. Языковая картина мира в неоконченных произведениях Толстого начала 1860-х годов отражает не только склад сознания патриархального крестьянина, но и особенности народной речи конца XIX века, которая во многом ушла из обихода носителей современного русского языка; данные произведения вносят бесценный вклад в изучение истории русского языка и в решение проблемы сохранения русского языка в современном мире.

_____________________________

–  –  –

СЕМАНТИКА «ГРЕХА» В ТВОРЧЕСТВЕ Л. ТОЛСТОГО:

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

Сегодняшнее состояние компьютерных технологий открывает широкие возможности для их использования при литературоведческих исследованиях, особенно по части изучении языка писателя. В данном случае компьютерный поиск позволил обнаружить в текстах русских классиков количество лексем с семантикой «греха» и частоту их употребления. В базу данных были введены произведения 112 писателей XVIII – начала XX в. Из 53 слов с корнем –грех(ш), зафиксированных в словаре живого великорусского языка В. И. Даля, компьютер в предложенном корпусе текстов нашел только 17 (грех, грешок, грешный, греховный, греховность, грешник, грешница, греховодник, греховодница, греховодный, греховодничать, греховоднический, грешний, грешить, нагрешить, согрешить, согрешение, прегрешение, грехопадение). В литературный обиход оказались не включенными такие выразительные слова народной речи, как греховище, грехолюбка, грехомыга, грехотворчество, грехотворница, грехоспасительный, грехоочистительный и другие.

У писателей XVIII в. наблюдается чаще всего использование 3–4 лексем этой группы слов и самое большое встречается 7, у писателей XIX в. со временем происходит увеличение количества лексем и достигает уже 12, а в последующую модернистскую эпоху опять снижается до 8–10. Подобная тенденция характерна и для частотности употребления «греховной» фразеологии в целом. Так, в произведениях XVIII в.

встречается всего 474 случая использования слов от корня –грех-(ш), в первой трети XIX в. почти втрое больше — 1269, во второй трети эти показатели вновь удваиваются — 2520, в третьей трети происходит то же самое удвоение — 4935, в начале же XX в., наоборот, цифровые показатели уменьшаются почти вдвое — 26241.

Таким образом, пик востребованности слов с «греховной» семантикой приходится на третью треть XIX в., что вполне естественно, так как именно в это время создаются произведения, в которых художники стремятся с разных сторон запечатлеть религиозную жизнь России, осознать народное понимание греха и моральнонравственные границы современного человека. Знаменательно, что в этом аспекте в рамках выбранной методики исследования по многим параметрам на первые рубежи выходит творчество Толстого. И если по количеству лексем (12) он делит первое место с Островским и Мельниковым-Печерским, то по частотности использования этой фразеологии он абсолютный лидер с большим отрывом от всех, его показатели —

16492. Самой востребованной у Толстого, как и у каждого писателя, является лексема «грех» — 14123. Значительно чаще, чем другие писатели XIX в., Толстой обращается к словам, описывающим религиозно-философскую составляющую явления «греха», к таким как грехопадение (19), греховность (16), согрешение (10)4. Больше других Толстой использует и глагольные формы от корня –грех(ш), то есть писатель стремится запечатлеть не только факт содеянного и дать ему оценку, но и исследовать сам процесс согрешения. У Толстого лексема грешить встречается 57 раз, нагрешить —

85. Вперед среди всех русских писателей XVIII – начала XX в. Толстой выходит и по употреблению слов грешник (87) и грешница (8)6.

На первом этапе разработки заявленной темы из-за большого объема материала придется ограничиться некоторыми наблюдениями только за лексемой — «грех»7.

Уже при беглом просмотре контекстов с этим словом выясняется, что ее присутствие в художественных текстах писателя незначительное. Так, в трех романах Толстого она обнаружена всего 52 раза: в «Войне и мире» — 20 раз, в «Анне Карениной» — 18 раз и в «Воскресении» — 14 раз. Рассматривая смысловое значение употребления этой лексемы, следует отметить, что в качестве речевого оборота она используется крайне редко: в первом романе — дважды («что греха таить»; ему бы не грех познакомить товарищей с спасенной им хорошенькой полькой»), во втором — четырежды («уступить надо, князь. Грех будет. А деньги готовы…»; «заснул и каялся в своем грехе»; «Ну как не грех не прислать сказать! … Как не грех не дать знать!), в третьем — только однажды («И рад бы в рай, да грехи не пущают»). Таким образом, в творчестве Толстого находит слабое отражение тенденция, связанная с десакрализацией «греха», которая отчетливо вырисовывается в текстах других литераторов второй половины XIX в. Например, в драматургии Островского «греховная» фразеология чаще используется или в плоскости элементарного бытовизма, или разнообразного поведенческого эпатажа, отсюда в речи его героев нередко присутствуют словесные штампы, пословицы, поговорки с лексемой «грех».

В произведениях Толстого в большей степени явлена другая, противоположная тенденция литературного процесса второй половины XIX в. — это стремление русских писателей осознать подлинный смысл важнейших категорий христианской антропологии, в том числе и категории «греха». Особенно много внимания проблеме зла и идеологии «греха» Толстой уделяет в религиозно-философских сочинениях, вот почему так востребована у него «греховная» фразеология.

Чудобоязнь, унаследованная Толстым от просветителей, не позволила ему принять всю мистическую сторону христианского вероучения, в том числе и церковное толкование о персонифицированной бездне зла, об онтологической порче человека и о надмирной реальности злых духов. К примеру, в последнем сочинении писателя «Путь жизни» есть специальный раздел, который называется «Грехи, соблазны, суеверия».

Там Толстой пишет:

«Жизнь человеческая была бы неперестающим благом, если бы суеверия, соблазны и грехи людей не лишали их этого возможного и доступного им блага.

Грех — это потворство телесным похотям; соблазны — это ложное представление человека о своем отношении к миру; суеверия — это принятое на веру ложное учение» (Юб., т. 45, с. 91).

Здесь грех, соблазны, суеверия трактуются писателем в ключе различных мировоззренческих ошибок, а человеческое бытие как стремление к Высшему благу, что на языке Толстого означает божественное. В толстовских взглядах на проблему «греха» можно усмотреть и дуалистические элементы, созвучные манихейству первых веков христианства.

Человеческая жизнь подчас представляется в борьбе двух чуждых друг другу природ — тела и духа, — одна из которых должна непременно подавить другую:

«Тяжело бывает человеку знать про свои грехи, но и зато большая радость чувствовать, что освобождаешься от них. Не было бы ночи, мы не радовались бы свету солнца. Не было бы греха, не знал бы человек радости праведности»; или:

« Если бы в человеке не было души, он не знал бы грехов тела, а если бы не было грехов тела, он не знал бы, что у него есть душа» (Юб., т. 45, с. 102) др.

Толстой не признает никаких посредников между Богом и человеком, полагая, что человеку не нужны никакие подпорки извне, он сам посредством своего разумения сможет обустроить свою жизнь и самостоятельно освободиться от греха путем морально-нравственной работы над собой:

«Большая ошибка думать, что от греха можно освободиться верою или прощением от людей. От греха ничем нельзя освободиться. Можно только сознавать свой грех и стараться не повторять его» (Юб., т. 45, с. 101).

Следует отметить, что в этическом аспекте в «Пути жизни», как и в других сочинениях писателя, есть немало мыслей о проблеме «греха», пересекающихся с учением Церкви:

«Грешить — дело человеческое, оправдывать грехи — дело дьявольское»

(Юб. 45, 95); или «Плохо, когда человек, живя среди грешных людей, не видит ни своих грехов, ни грехов других людей, но еще хуже положение такого человека, когда он видит грехи тех людей, среди которых живет, но не видит только своих»

(Юб., т. 45, с. 96) и др.

Значительно ближе к церковной идеологии «греха» подходит художественное освещение Толстым этой проблемы, хотя моменты размежеваний и тут не редкость.

В произведениях писателя можно найти ситуации, связанные, пожалуй, со всеми семи смертными грехами8. С юности Толстой считал, что в наибольшей степени его порабощают два греха — гордыни / тщеславия и прелюбодеяния, ими он наделял многих героев своих романов, и в том числе автобиографических героев-искателей.

Например, грех гордыни присущ князю Андрею, Пьеру и Левину. Проявляется он прежде всего в том, что каждый из них в начале романного повествования отрицает бытие Бога, но, пройдя свой путь ошибок, заблуждений и исканий, обретает веру.

Лексему «грех» по отношению к этим героям писатель вводит в текст, когда желает подчеркнуть их неприятие мистической стороны христианского вероучения. В «Войне и мире» есть эпизод, когда князь Андрей и Пьер подсмеиваются над странницей Пелагеюшкой, которая рассказывает княжне Марье, что сама видела, как «у матушки пресвятой Богородицы миро из щечки каплет» и «звезда в ней так и вделана» и как на её глазах слепой прозрел.

Пьеру возмущенная странница поучительно заявляет:

«Грех говорить так. Бог накажет» (Юб., т. 10, с. 122). Князя же Андрея она желает вразумить, обращаясь к его родительскому статусу: «Отец, отец, грех тебе, у тебя сын!» (Юб., т. 10, с. 122). Тот и другой, видя, как их слова глубоко ранили душу искренне верующей женщины, сразу стремятся загладить свою вину и успокаивают Пелагеюшку. Вся сцена свидетельствует, что в 60-е годы художник старался бережно относиться к народным верованиям и свои сомнения облекать в достаточно мягкой форме.

В «Анне Карениной» по этому вопросу Толстой уже уверенней и тверже дистанцируется от традиционного христианского учения. Теперь лексема «грех»

звучит в устах самого героя. Левин, исповедуясь перед венчанием, кается: «Мой главный грех есть сомнение… Я во всем сомневаюсь. Я сомневаюсь иногда даже в существовании Бога» (Юб., т. 19, с. 15). Однако и здесь резкость слов героя автор счел необходимым сгладить, обращая внимание читателя на внутреннее душевно-психологическое смятение героя: «…невольно сказал Левин и ужаснулся неприличию того, что он говорил» (Юб., т. 19, с. 15). В конце же романа, когда Левин, наконец, выстрадал и обрёл веру в Бога, он с неподдельным восторгом принимает христианскую этику, но решительно отсекает всю христианскую метафизику, предпочитая ей агностицизм:

«Но могу ли я верить во все, что исповедует Церковь? — думал он, испытывая себя и придумывая все то, что могло разрушить его теперешнее спокойствие. Он нарочно стал вспоминать те учения Церкви, которые более всего всегда казались ему странными и соблазняли его. — Творение? А я чем же объяснял существование?

Существованием? Ничем? — Дьявол и грех? — А чем я объясняю зло?.. Искупитель?..

Но я ничего, ничего не знаю и не могу знать, как только то, что мне сказано вместе со всеми» (Юб., т. 19, с. 379).

Что касается греха прелюбодеяния, то его художественное изображения в романах Толстого во многом созвучно толкованиям христианских подвижников:

тот же чувственный соблазн, тоже ослабление веры, та же парализация воли, то же «плутовство ума» и т. д. Греховную ситуацию прелюбодеяния Толстой делает центральным сюжетным явлением в двух из трех своих романов. Между «Анной Карениной» и «Воскресением» пролегает двадцатидвухлетний жизненный и духовный опыт самого автора, поэтому, начиная с эпиграфов, он несколько иначе расставляет смысловые акценты в этих романах. К первому из этих романов взят эпиграф из книги Иова Ветхого Завета — «Мне отмщение и аз воздам», ко второму — все четыре из Нового Завета:

Мф. Гл. XVIII. Ст. 21. «Тогда Петр приступил к нему и сказал: Господи!

сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?

22. Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз».

Мф. Гл.VII, Ст. 3. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» Ин. Гл. VIII. Ст. 7. «...кто из вас без греха, первый брось на нее камень». Лк. Гл. VI, Ст. 40. «Ученик не бывает выше своего учителя; но и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его» (Юб., т. 32, с. 7).

Уже подборка этих эпиграфов свидетельствует, что художник разделяет православную концепцию «греха», которая в жизненном пространстве согрешившего человека выделяет три момента: «покаяние» (исповедь) — «возмездие» («наказание») — «прощение» («милосердие»). Однако в первом случае художник эпиграфом стремится актуализировать идею возмездия и подчеркнуть, что она во власти Бога, во втором — идею покаяния, прощения и усовершенствования. В последнем случае дважды присутствуют слова «греховной» семантики. Лексему «грех» можно обнаружить и в речи главных героев этих двух романов. Анна только раз произносит это слово, но не по отношению к себе, а к Долли, когда благодарит ее: «Если у тебя есть грехи, … они все простились бы тебе за твой приезд и эти слова». Вырисовывается интересная параллель: в грехе прелюбодеяния в романе каются Левин перед другом, когда мечтает жениться на Кити, и Анна перед мужем, когда после родов думает, что она умирает.

Левин: «Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим… не любви, а грехов…» (Юб., т. 18, с. 52).

Анна: «Я все та же… Но во мне есть другая. Я ее боюсь — она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде. Та не я.

Теперь я настоящая, я вся. Я теперь умираю, я знаю, что умру… Одно мне нужно: ты прости меня, прости совсем! Я ужасна, но мне няня говорила: святая мученица — как ее звали? — она хуже была. И я поеду в Рим, там пустыни, и тогда я никому не буду мешать, только Сережу возьму и девочку… Нет, ты не можешь простить! Я знаю, этого нельзя простить!» (Юб., т. 18, с. 232).

Левин свои поступки прелюбодеяния называет не любовью, а грехом, Анна же, каясь, прося прощения у мужа, все-таки говорит, что она полюбила, а не согрешила, а потому до конца не может обрести потерянную целостность своего сознания, своей натуры и продолжает ощущать своё раздвоение. Героиня оказывается не способной подняться на ту высоту покаяния, которая освобождает от греха и открывает путь к преображению. Анну каяться заставляет языческий трепет и ужас перед смертью, а не вера в Бога.

Природная стихия страстей, во временем окончательно завладевшая натурой героини, приводит её в конце романа к неким богоборческим выпадам и к самому страшному греху самоубийства:

«…быстрота биения сердца мешала ей дышать. «Нет, я не дам тебе мучать себя», — подумала она, обращаясь с угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял ее мучаться, и пошла по платформе мимо станции» (Юб., т. 19, с. 363).

Сложность авторской оценки героини сказалась и в том, что повествователь нигде по отношению к ней не употребляет слово «грех».

Бережно относится автор и к главной героини романа «Воскресение», в речи Катюши Масловой лексема «грех» тоже звучит только однажды, когда она протестует против несправедливого приговора суда:

«Не виновата я, не виновата! — вдруг на всю залу вскрикнула она. — Грех это.

Не виновата я. Не хотела, не думала. Верно говорю. Верно» (Юб., т. 32, с. 63).

Однако в этом романе авторская оценка героини при всей сложности достаточно определенна, и к лексеме «грех» пусть однажды, но повествователь всетаки обращается, когда в начале романа разъясняет читателю, почему героиня не стыдилась «своего положения проститутки»:

«Люди, судьбою и своими грехами-ошибками поставленные в известное положение, как бы оно ни было неправильно, составляют себе такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным»

(Юб., т. 32, с. 122).

Здесь Толстой в соответствии со своими религиозно-философскими воззрениями употребляет «грех» не просто в синонимичном ряду с «ошибкой», а через дефис как одно слово.

Показательно, что при создании характера Нехлюдова художник намного чаще, чем при обрисовке других романных героев, использует лексему «грех», при этом всякий раз вводя её или во внешнюю, или во внутреннюю речь Нехлюдова:

«…эта удивительная случайность напомнила ему всё и требовала от него признания своей бессердечности, жестокости, подлости, давших ему возможность спокойно жить эти десять лет с таким грехом на совести» (Юб., т. 32, с. 99); «Как загладить свой грех перед Катюшей?» (Юб., т. 32, с. 120)»; «Я вспоминаю затем, чтобы загладить, искупить свой грех, Катюша…» (Юб., т. 32, с. 130); «Совесть же моя требует жертвы своей свободой для искупления моего греха, и решение мое жениться на ней, хотя и фиктивным браком, и пойти за ней, куда бы ее ни послали, остается неизменным» (Юб., т. 32, с. 157) и др.

Глубина нравственного потрясения, пережитого Нехлюдовым, высокая степень осознания своего греха и страстное желание искупить его являются залогом подлинного преображения героя, духовно воскресившего его и Катюшу Маслову.

Поздний Толстой свято верил, что человек, соблюдая не на словах, а на деле заповеди Христа, может укротить стихию своей плоти и разумно устроить свою жизнь, и, как следствие, преобразится жизнь всего человечества.

Рамки статьи не позволяют проследить другие случаи и параллели с лексемой «грех», которые находятся в романном пространстве толстовских текстов. От первого художественного сочинения до предсмертного религиозно-философского труда «Путь жизни» пролегла дорога духовных борений, мук и «великого алкания Бога»

(Д. Мережковский) художника-педагога-мыслителя-проповедника. Религиозный опыт Толстого, независимо от тех результатов, к которым он пришел, независимо от тех оценок и суждений, которые вот уже больше столетия звучат в его адрес, представляет собой несомненный интерес как выражение «волнующего потока русской духовной жизни» (Н. Арсеньев) на рубеже XIX–XX вв. Многие не раз писали, что Толстой велик и своими заблуждениями, и своими ошибками, и своими противоречиями. Явление Толстого можно рассматривать как грандиозную увертюру русской литературы XX в., многие писатели «модернистской», да и последующих эпох творили в поле духовного напряжения его мыслей, образов, тем, постоянно оглядываясь на роковые вопросы, которые обнажил он со всей искренностью и бесстрашием своего гения.

_____________________________

Об этом подробней смотри в моей ст. «Грех» / Русские литературные универсалии (типология, семантика, динамика) / отв. ред. А. А. Фаустов. Воронеж, 2011.

У Островского только 683, у Мельникова-Печерского еще меньше — 613.

Здесь за ним также идут Островский (548) и Мельников-Печерский (413).

Для сравнения можно указать, что слово грехопадение выявлено только в двух случаях у Пушкина, Мельникова-Печерского и Михайловского, здесь ближе к толстовским текстам находятся произведения религиозно-философских писателей XX в.: у Вяч. Иванова зафиксировано 15 обращений к этой лексеме, у Розанова — 11, у Мережковского — 5.

У следующего за ним Островского первая — 33, вторая — 4 (и еще дважды — согрешить).

По этим показателем ближе к Толстому подходят Шмелев (40/2) и Кюхельбекер (31/3).

Большой академический словарь конца XVIII в. выделяет несколько значений слова «грех»:

1) «Нарушение, преступление закона Божия; 2) в просторечии: Вина; 3) Беда, напасть, несчастие;

4) Проступок» (Словарь Академии Российской. СПб.: Императорская Академия наук, 1793. Ч. IV. Стлб.

394–395.) Срезневский, выявляя этимологию этого слова, полагал, что оно может восходить к слову «заблуждение», «путаница», «ошибка», или к слову «грязь», «грёза», «гроза». (Черных. Историкоэтимологический словарь современного русского языка. М., 2001. С.216).

Источники о православной этике порой дают разный порядок семи смертных грехов, но суть их трактуется примерно одинаково: первый грех — гордыня, тщеславие или высокомерие, второй — скупость, сребролюбие или страсть к роскоши, третий — распутство, прелюбодеяние или похоть, четвертый — зависть, пятый — чревоугодие, горлобесие или обжорство, шестой — злоба или гнев, седьмой — уныние, тоска или лень.

–  –  –

ИЗУЧЕНИЕ БОРОДИНСКОГО СРАЖЕНИЯ И ЛЕВ ТОЛСТОЙ

(К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ) Часто говорят о непреходящей ценности наследия Льва Толстого. В устах разных людей такие речи обычно звучат периодически с той или иной долей искренности. На самом деле сложно вообразить себе что-либо, имеющее в культуре «вневременное» значение, постоянное и неизменное. Сама по себе категория «вневременного» в научном гуманитарном знании, строго говоря, невообразима.

Скорее наоборот, наиболее ценные и значимые произведения мировой культуры ценны и значимы именно тем, что они продолжают жить и открывать свои новые смыслы в контекстах сменяющих друг друга эпох. Этот процесс М. М. Бахтин называл жизнью культуры в «большом времени», в котором и длит свое существование культурная традиция человечества1.

Вслед за другими фундаментальными ценностями мировой культуры, наследие Льва Толстого в своем путешествии по «большому времени» встречает препятствия — порой исторически неизбежные, а порой искусственно создаваемые.

Так в какой же степени живой голос писателя может участвовать в современной культурной жизни, в нашем историческом «здесь и сейчас»? Моя статья претендует лишь на то, чтобы подобраться к обозначенной проблематике только с одногоединственного ракурса, на одном-единственном примере, что называется, вчерне, очень конспективно. Я постараюсь обрисовать особенности толстовского романного слова на примере, который имеет сугубо конкретную почву и профессиональноисторическую специфику: на примере сложного диалога писателя с исторической наукой по поводу описания Бородинского сражения.

Писатель первым бросил вызов историкам Отечественной войны 1812 года.

Описание сражения на страницах «Войны и мира» имеет не просто диалогический, не просто остро полемический, но и конкретно-проблемный характер. Историки отвечали и продолжают отвечать Льву Толстому. Голоса «объективной науки» и голос художника по-прежнему звучат, переплетаются, оспаривают друг друга во многих описаниях Бородинского сражения в исторических трудах.

Изыскания исторических неточностей в романе (и в описании Бородинского сражения, в частности), а также выявление источников репрезентации истории в романе (то есть тех источников, которыми пользовался Лев Толстой)2 составили основной фонд наших знаний о толстовском Бородине. Перечисление хотя бы даже основных работ по этой тематике уведет в мир толстоведческой библиографии.

Проблема, которая в гораздо меньшей степени интересовала исследователей, — это проблема понимания сути события. Действительно ли «научные» описания Бородинского сражения глубже и достовернее позволяют понять событие, произошедшее у села Бородино 26 августа (старого стиля) 1812 года, нежели толстовский текст? Могут ли историки заявлять, что им удалось полнее и достовернее, нежели Льву Толстому, раскрыть смысловое богатство источников, рассказавших о сражении?

Как это ни странно, но столь очевидная и естественная постановка вопроса глубоко чужда нашей историографической традиции. Требуется поистине толстовская непосредственность мысли, чтобы попросту задаться такой проблематикой.

В рамках привычных установок нашего научного сообщества литература тщательно отделялась от истории, художественная деятельность от научнопознавательной.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«Державний департамент США Бюро консульських справ ІНСТРУКЦІЇ ЩОДО ПРОВЕДЕННЯ ЛОТЕРЕЇ З РОЗІГРАШУ ДИВЕРСИФІКАЦІЙНИХ ВІЗ НА 2018 РІК (ДВ-2018) Загальні відомості про Програму Лотерея у рамках схваленої Конгресом Програми диверсифікаційних імміграційних віз проводиться Державним департаментом щороку. У Розділі 203(с)...»

«Источник бесперебойного питания Руководство пользователя ONLINE ONLINE PLUS 1000/2000/3000 WWW.POWERMAN.RU Содержание 1. Краткая характеристика ИБП 2. Инструкции по технике безопасности 3. Блок-схема и описани...»

«Виктория Карпухина Большая энциклопедия специй, приправ и пряностей Серия "Большая книга здоровья" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9237385 Виктория Карпухина. Большая энциклопедия специй, приправ и пряностей: АСТ; Москва; 2015 ISBN 978-5-17-094490-3 Аннотация П...»

«Ст. 37 — 40 — № 2 (869) УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР 07 О присвоении звания Героя Социалистического Труда работникам совхозов, машинно-тракторных станций, колхозникам, партийным и советским работникам...»

«Научно-исследовательская работа Тема работы "БИБЛИОТЕКА – ДУШИ АПТЕКА"Выполнила: Погодина Евгения учащаяся _4-Б класса государственного бюджетного общеобразовательного учреждения Самарской области средней общеобразовательной школы "Образовательный центр" имени Героя Советского Союза Ваничкина Ивана Дмитриевича с. Алексеев...»

«Мефистон: Властелин Смерти Пролог. Проклятье бездны Тьма протекает сквозь мои руки. Я чувствую её текстуры. Я знаю, что она меняется с гладкой на шероховатую, успокаиваясь до зазубренной, затихая до отчаяния. У тьмы есть столько настроений и лиц, и песен, сколько у более мирской, более фальшивой реальности. Она также многообра...»

«С. Л. Яворская "ШУМАЕВСКИЙ КРЕСТ" И КАЛЬВАРИЯ ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА "Шумаевский Крест" представлял собой пластический ансамбль, состоявший из сотен разномасштабных резных и литых рельефов и скульптур. В центре ансамбля был...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Нижневартовский государственный университет" Гуманитарный факультет Рабочая программа дисциплины ФТД1. Этические аспек...»

«Г.Г. Яковлева Чувашский государственный университет им. И.Н.Ульянова имени И.Н.Ульянова, г.Чебоксары КОММУНИКАТИВНО – ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ОПИСАНИЕ АДРЕСАТНЫХ РЕПЛИК В РАЗНОСТРУКТУРНЫХ ЯЗЫКАХ COMMUNICATIVE-FUNCTIONAL DESCRIPTION O...»

«Анализ рынка загородной недвижимости Московской области Анализ спроса на рынке загородной недвижимости Московской области в северо-западном направлении www.gvasawyer.ru Подготовлено GVA Sawyer © 2011 Анализ рынка загородной недвижимости Московской области Содержание 1 Общая информация 2 Анализ спроса на рынке в данном сегменте 2.1...»

«Содержание Введение Назначение Датчик ДУТ-Е применяется для точного измерения уровня топлива в баках автомобилей, автобусов, тракторов, дорожно-строительных машин. ДУТ-Е применяется как штатный датчик указателя уровня топлива, а также как дополнительный в системах контроля расхода топлива и мониторинга транспорта. Преимущества • Стабильный и чистый выходной сигнал;• Электрическая развязка о...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ УНИТАРНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ "ЦЕНТРИНФОРМ" ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ДЛЯ ВЕДЕНИЯ ФЕДЕРАЛЬНОГО РЕЕСТРА АЛКОГОЛЬНОЙ ПРОДУКЦИИ ПО "Реестр АП" РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (для производителей и импортеров АП) Руководство пользователя ПО "Реестр АП" Содержани...»

«ДОГОВОР № _ на оказание транспортных услуг г. Оренбург "" _ 20_ года Общество с ограниченной ответственностью "Такси Белое", в лице директора Фахрутдинова Дамира Ильдусовича, действующего на основании...»

«ИЕРАРХИЯ ИЕРАРХИЯ Текст печатается по изданию: Иерархия. — Париж, 1931 Внесены дополнения по изданию: Hierarchy. — New York, 1944 knigi-agniyoga.ru ЗНАКИ АГНИ ЙОГИ ИЕРАРХИЯ Погружаясь в в...»

«~ г. А.В. Коптев АНТИЧНАЯ ФОРМА СОБСТВЕННОСТИ И ГОСУДАРСТВО В ДРЕВНЕМ РИМЕ В марксистской литературе возникновение государства всегда связывалось с появлением '!астной собственности и общественных классов. При этом взаимосвязанности процессо...»

«Lenovo ideapad 100-14IBY/ 100-15IBY Руководство пользователя Перед использованием компьютера ознакомьтесь с указаниями по технике безопасности и важными советами в прилагаемых руководствах. Примечания • Перед использованием изделия обязательно прочитайте Руководст...»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Московской области "Международный университет природы, общества и человека "Дубна" (университет "Дубна") Институт системного анализа и управления К...»

«Торнтон Уайлдер День восьмой Текст предоставлен издательством "АСТ" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=130597 Мост короля Людовика Святого. День восьмой. Мартовские иды: АСТ, Пушкинская библиотека; М.:; 2003 ISBN 5-94643-037-8,5-17-016234-0 Аннотация Произведения современного американского писателя Торнтона Уайлдера пре...»

«24 июня, 15.00 Театр юных зрителей им. Брянцева Белый недуг (Mal Bianco) Постановщики итальянского театра Zaches (а спектакль является копродукцией сразу пяти театральных компаний) вдохновляются изобразительным искусство...»

«Автоматизированная копия 586_368701 ВЫСШИЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации № 745/12 Москва 26 июня 2012 г. Президиум Высшего Арбитражного Суда Российской Фед...»

«КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МОДЕЛИРОВАНИЕ 2013 Т. 5 № 6 С. 907–916 УДК: 523.68 Обстрел Земли из космоса — хроника столетия В. А. Андрущенкоa, Ю. Д. Шевелевb Институт автоматизации проектирования РАН, Россия, 123056, г. Москва, 2-я Брестска...»









 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.