WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |

«Последняя версия, ноябрь 2016-го Приложение Л.Б. Красин и «сподвижники»* * Эти воспоминания приводятся выборочно из книги “Леонид Борисович Красин («Никитич»). Годы подполья”, вышедшей в ...»

-- [ Страница 1 ] --

Последняя версия, ноябрь 2016-го

Приложение

Л.Б. Красин и «сподвижники»*

*

Эти воспоминания приводятся выборочно из книги “Леонид Борисович Красин («Никитич»). Годы

подполья”, вышедшей в 1928 году. Приведены также весьма откровенные письма Л.Б. Красина жене,

которые удачно перемежаются публикациями из эмигрантских газет (в основном из берлинских «Руля» и

«Дней» и парижских «Последних Новостей»). В конце Приложения приведены фрагменты воспоминаний

Г.А. Соломона из его книги «Среди красных вождей», о довольно тесных деловых и личных контактах с Л.Б.

Красиным.

Детство и юность Леонида Борисовича (Семейная хроника) Г.Б. Красин 1.

Брат Леонид родился 15 июля 1870 года в городе Кургане Тобольской губернии. Он был вторым по рождению в семье, но так как первенец Глеб умер еще грудным ребенком, то Леонид и был старшим из всех нас. После него в семье было еще четыре брата и сестра, из которых один брат умер в раннем детстве, а другой, Александр, родившийся в 1876 году, погиб уже в возрасте 33 лет [(покончил самоубийством «из-за несчастной любви»)].

Отец наш Борис Иванович Красин, родившийся в 1846 году, происходил из служилого сословия той же Тобольской губернии, дед его Василий Иванович Красин в 1825 году служил городничим в городе Тюмени. Отец его, наш дедушка Иван Васильевич, служил в свое время судьей в Тобольском суде и по документам числился происходящим «из дворян Орловской губернии». Мы застали его еще в живых, вполне бодрым, но уже малоработоспособным, жившим вместе с нами на иждивении отца, причем первое время он служил у него же в качестве «писца».

Мать Антонина Григорьевна, урожденная Кропанина, родившаяся около 1850 года, происходила из крестьянской семьи, была самой младшей в весьма многочисленной семье (старшая сестра годилась ей в матери) и воспитывалась в городе Кургане, как и все братья, вышедшие впоследствии в ранг чиновников и служащих; дедушка по матери Григорий Иванович Кропанин умер, когда мы были еще совсем малыми, и о нем осталось мало воспоминаний, знаю только, что родители и дядя любили его и всегда очень хорошо о нем отзывались.

Уровень просвещения в передовых слоях тогдашнего сибирского общества вообще был относительно высок, благодаря отсутствию крепостного права и большому влиянию политических ссыльных и в частности польских повстанцев, которые жили в городах довольно свободно, хотя и изолированно; они пользовались хорошим отношением со стороны местного населения, которое охотно доверяло им своих детей для обучения и ознакомлялось при их посредстве с отечественными «толстыми» журналами и с мировой гуманитарной литературой. И, например, наша мать, получившая образование всего лишь в нескольких классах городского училища, была довольно хорошо знакома с литературой, и стены наших комнат были неизменно украшены портретами корифеев литературы и мысли. Любимыми ее поэтами были Лермонтов и Некрасов.

Отец служил в городе Кургане на маленькой административной должности. Здесь он женился, здесь же родился и Леонид Борисович. Мое появление на свет в сентябре 1871 года застало отца уже в селе Московском, Курганского округа (уезда) в должности «земского заседателя»; затем он был на той же должности в селе Белоозерском того же округа, где и протекали наши ранние детские годы. В дальнейшем отец постепенно повышался по службе, кочуя вместе с тем с семьей из города в город. Служба отца была до крайности тяжелой, целыми неделями приходилось ему разъезжать по округу, подчас по полному бездорожью, ходить в облавы, работать на пожарах, ликвидировать по праздникам публичные «бои» и пр. и пр. Не раз подвергался он смертельной опасности;





нажил себе жесточайший ревматизм и явный порок сердца, ежечасно угрожавший ему смертью.

Много ярких, незабываемых впечатлений и посейчас живет в памяти с тех времен.

Часто приходилось нам, кочуя, а иногда и при служебных разъездах отца, ездить по сибирским трактам и дорогам: отец побаивался иногда умереть внезапно от разрыва сердца и брал которого-нибудь из нас с собой. Тут уж насмотришься, бывало, всячины и даже в ненастную погоду, в закрытой повозке, цепляешься ручонками за кожаный фартук и выглядываешь в какую-нибудь щелку, чтобы видеть хотя бы подвязанный калачиком хвост пристяжной.

Кто не ездил по российским просторам на тройках, настоящих ямщицких тройках с колокольцами, с людьми, которые «жили на кнуте» (т.е. промышляли извозом), кто не слышал бесконечно разнообразной, непрерывной песни колокольцев на езде и таинственного перезвона их в полнейшей тишине на остановках, кто не знает, что значит непроезжий путь и что значит «дорога, как карта», тот не знает подлинной сырой земли и не испытал никакого настоящего удовольствия. От этого звона, от бешеной подчас хватки* ретивых коней, замирало сердчишко, напрягались воображение и воля, и казалось, что вот-вот и у самого вырастут крылья и полетишь еще шибче этих коней и еще больше побегут навстречу «леса, долины, нивы, горы, воды».** Приходилось при этом видеть и самого человека почти в первобытных условиях, в непосредственном общении с природой и в прямой борьбе с ее стихиями.

Припоминаю, как по приезде в город Ишим из сравнительно очень мирной деревенской обстановки, когда мне было лет 6-7, наслушавшись за день рассказов о тогдашнем ишимском быте, я задал потом на сон грядущий настоящий концерт на тему:

«как же мы будем здесь жить? Нас зарежут». Обстановка здесь была действительно не из особенно приятных: грабежи, убийства были явлением заурядным.

* По смыслу больше подходит – «бешеной подчас скачки». – Примеч. М.И. Классона **

Скрытая цитата из поэмы «Иоанн Дамаскин» А.К. Толстого:

Благословляю вас, леса, / Долины, нивы, горы, воды! / Благословляю я свободу / И голубые небеса!

Как упомянуто выше, уровень просвещения в передовых слоях тогдашнего сибирского общества был довольно высокий. Имя Чернышевского, например, было весьма популярным, портрет его с детских времен врезался в мою память, но чего именно добивался Чернышевский, едва ли кто-либо представлял себе конкретно; словом, определенные политические идеи, доходя в глушь Сибири, неизбежно выцветали, и от них оставалось только то, что было понятно вообще «по человечеству».

Отец был человеком именно такого склада: был чужд политике, но, вполне признавая значение и права личности, понимал смысл общественности и свободы и был вообще чрезвычайно благорасположен к людям. С известным писателем Мачтетом он был даже в дружеских отношениях. Между прочим, при отце (в 1885 году) проезжал через Тюмень известный американский путешественник Джордж Кеннан, в книге которого «Сибирь и ссылка» имеется сочувственный отзыв об отце и об оказанном им Кеннану сердечном приеме*. Я отлично помню этот приезд и самого Кеннана, хотя и видел его, по застенчивости, только издали, брат же Леонид присутствовал при свидании у нас на квартире.

* Изд. 1906 г., т. I, стр. 66-67. – Примеч. Г.Б. Красина Из гл. II «Западно-сибирская равнина. Тюрьмы» книги «Сибирь и ссылка» издания В. Врублевского, СПб., 1906:

В Тюмени находится самая значительная пересыльная тюрьма и главное управление по ссылке на каторгу. Все осужденные на поселение или ссылку на каторжные работы в Восточной или Южной Сибири оставляются на некоторое время в тюменской центральной тюрьме, управление которой облечено всеми работами по составлению протоколов и статистики ссыльного дела. Помня, как нас в Перми только за наружный осмотр тюремного замка подвергли аресту, мы питали основательно сомнение относительно удовлетворения нашего желания осмотреть этапную тюрьму. Госп. Вардропперс [(шотландец, живущий в Сибири более 20 лет по торговым делам)] не разделял наших опасений и на следующий день, в воскресенье [21 июня 1885 г.], проводил нас к госп. Крассину, главному полицейскому чиновнику этого уезда. Я передал ему открытые письма министров иностранных и внутренних дел и был принят с сердечностью, которая была так же приятна, как неожиданна. Он предложил нам позавтракать и сообщил, что он официальным и частным путем извещен из Петербурга о нашем намерении объехать Сибирь, причем предоставил себя в наше распоряжение. Хотя он и выразил опасение, что тюрьма в санитарном отношении произведет на нас скверное впечатление, он все-таки без колебаний дал свое согласие на осмотр здания и предложил нам на следующий день посетить его совместно.

Нездоровье помешало госп. Крассину исполнить свое обещание на следующий день, но во вторник мы получили от него рекомендательное письмо к смотрителю тюрьмы. На следующий день, в 10 часов утра, мы оба [(с художником Фростом)], Вардропперс и госп. Игнатов, бывший член тюремного комитета, встретились у ворот тюрьмы. … Из гл. IV «Тюменская пересыльная тюрьма» книги «Сибирь и ссылка» издания С.Н.

Салтыкова, СПб., 1906:

После того как нас арестовали в Перми за то только, что мы смотрели на тюремные стены, мы естественно сомневались, разрешат ли нам осмотреть пересыльную тюрьму в Тюмени, но местный исправник, госп. Борис Красин, которому я вручил свои рекомендательные письма, отнесся к нам весьма сердечно, что было столь же приятно как и неожиданно. Красин пригласил нас на завтрак, сказал, что он уже осведомлен и частным образом, и официальным из Петербурга о нашем предполагаемом путешествии по Сибири и рад служить нам чем может. Он, не задумываясь, дал нам разрешение на осмотр тюрьмы и обещал на другой же день поехать туда с нами, говоря, что в данный момент тюрьма переполнена и санитарные условия очень плохие, но все равно – мы увидим ее как она есть.

К несчастью, в понедельник Красин заболел, но, помня о своем обещании, прислал нам записку на имя смотрителя тюрьмы, и в среду утром, часов в 10 утра, мы в сопровождении Игнатова, бывшего члена тюремного комитета, подъехали к воротам тюрьмы. … 2.

Всеми семейными делами управляла всецело мать – женщина очень умная и деловитая. Для нас она была, в полном смысле слова, «мамой», доброй, любящей, заботливой и умелой. Он умела нас и накормить, и обшить, сделать все, что нужно, в болезни и пр. Впоследствии она превратилась в «бабушку» и в этом звании так или иначе пестовала до самой своей смерти (5 ноября 1914 года) даже и нас, взрослых, – в особенности же старшего своего сына Леонида, который стал уже «Никитичем» и который всегда доставлял ей больше всего хлопот, благодаря неугомонному своему характеру. До последних дней она была для нас центром и связывающим звеном, и ни одного важного решения не предпринималось нами без совета с нею, если была к тому какая-либо возможность. Только Леонид в политической своей работе не спрашивал ни ее, ни вообще кого-либо из нас; но «бабушка» была в такой же мере в курсе его дел, как и мы, и совместно с нами помогала ему всем, чем могла. В этом же звании застали и знали «бабушку» и очень многие из корифеев большевизма.

Отец умер сравнительно рано (в июне 1901 года) и имел друзей-политиков только по Сибири: И.И. Концевича, М.А. и В.И. Натансонов, Н.М. Флерова и др.*

Раннее детство – лет до 6-7 – провели мы в деревне. Житье было великолепное:

родители нас любили, обращались с нами и отец, и мать, как со взрослыми, и давали нам большую свободу, наблюдая только, чтобы не попали мы в какую-либо беду – в реку, под колеса и т.п. О наказаниях мы не имели понятия и получали только по временам за какоелибо «дело» соответствующее внушение, в особенно «тяжких» случаях даже и от отца.

Баловать нас не баловали, ибо родители жили вообще скромно; но если, например, один бывал именинник, то и другой тоже «именинничал» и получал подарки наравне.

Мы были погодками и все время были вместе. Тон задавал, конечно, Леонид, я же был не только моложе, но и потише его, и был как бы его ассистентом. Он был очень предприимчивый и смелый мальчуган, «шалуном» однако же никогда не был, и приключавшиеся проказы имели обычно какое-либо обоснование. Больше всего хлопот матери доставляла его чрезвычайная любознательность и подвижность: того и гляди удерет в какую-нибудь экскурсию с деревенскими ребятами или самостоятельно со своим помощником, т.е. со мной. Между собой жили мы дружно, и в памяти почти совсем не осталось воспоминаний о ссорах; помню только, что один раз за столом были какие-то жесты вилками, и нам было обещано лишить нас этого орудия.

И был еще второй случай, гораздо более серьезный: в первый приезд отца в Тюмень, когда нам было уже лет по 7-8, мы, должно быть, порядочно повздорили между собой и подрались, но только помню, что от мамы последовало серьезнейшее внушение; я помню ее строгое и огорченное лицо и категорическое заявление, что если мы и впредь будем себя вести так же, то ей таких детей не нужно и мы можем уходить на все четыре стороны. Помню, как сильно мы приуныли, собрали себе узелки, вышли на крыльцо и стали совещаться, куда же нам теперь идти? Помню и радостное чувство, испытанное при последовавшем тут же возвращении в родительское лоно.

* Концевич Иосиф Иосифович (1857-1915), полит. ссыльный, был гласным Иркутской думы в 1898-1905 и 1910-13 гг. и попеременно занимал множество других обществ. должностей.

Натансон Марк Андреевич (1850-1919) вместе с первой женой Ольгой Александровной Шлейснер был одним из организаторов революционной «Земли и Воли», в 1877 г. попал в Петропавловскую крепость, а затем выслан в Вост. Сибирь на 10 лет. Вторая жена Варвара Ивановна Александрова (1853-1924) проходила по «процессу 50-ти», в 1877 г. отправилась в ссылку в Верхоленск, где и познакомилась с М.А. Натансоном; в 1882 г. последовала за ним в якутское село Амга, где и вышла замуж за Марка Андреевича.

Флеров Николай Михайлович (1858-1915), русский революционер, народоволец, был арестован в Москве в 1884 г. и в 1886-м сослан «в административном порядке» на 5 лет в Березов.

Семья Красиных (ссылка по адресу pretich.narod.ru не дает года съемки, но на переднем плане сидит гимназист Борис, лет 10-12-ти, значит, это – 1894-96 гг.) Вообще, как просты и дружественны ни были отношения наши с отцом и матерью, мы все же инстинктивно понимали, что «шутки шутить» с ними никак нельзя.

Изредка все мы ездили в гости в город Курган, к дяде Ивану Григорьевичу [Кропанину], брату матери, которого все очень любили. Дядя звал нас «стариками» и был нам большим приятелем не только потому, что был наидобрейшим человеком, но и потому, что был большим «ученым» и затейником: он интересовался всякого рода науками и техникой, и хотя никогда ничему путем не учился (негде было), но был и фотографом, и естествоиспытателем, и рыболовом, и птицеловом, и пр., и пр.

Ко всему этому он был философ-толстовец и зачастую рассказывал очень интересные вещи по поводу всяких происходивших событий, оценивая их со своей специфической, глубоко человечной точки зрения. От дяди мы получили массу всякого рода сведений и находились под его влиянием почти вплоть до окончания среднего учебного заведения.

Только уже в последние годы учения у Леонида стали возникать с ним горячие споры на философско-общественные, национальные (дядя был немного славянофилом) и религиозные темы, и дядя в пылу спора иногда упрекал его в том, что вот он такой еще молодой и ничего не знает, а безапелляционно спорит с ним – стариком и «кричит».

Самым любимым нашим занятием было – выбраться в поле или в лес; там нападала на нас особая резвость, там много было интереснейших цветов, насекомых, птиц, зверьков;

там можно было развести костер и пр., и пр. Впоследствии, когда пришлось жить в городах, это чувствовалось особенно остро, и, например, в сохранившихся письмах Леонида (и моих) за 1881/82 год, когда мы жили отдельно от родителей из-за учения в реальном училище, чуть ли не в каждом письме упоминается, были мы или не были в поле, сколько и каких насекомых или камней собрали и пр.

У Леонида было особенное пристрастие к естественным наукам – физике и химии, и, например, уже в письме от 27/IV 1882 года он сообщает: «Я кроме камней собираю разные вещества, например натр, соляную кислоту и т.д.». Постоянно он с чем-нибудь возился: или сдирает шкуру с какой-нибудь птицы, чтобы сделать чучело, или добывает водород, причем неожиданно производит взрыв, разлетается банка, стекла летят в меня, и мать бросается в испуге: «что это он опять там «нахимостил»? Молодой натуралист, однако же, не терял духа и при первой же возможности предпринимал новое очередное выступление. Впоследствии, когда он уже изучал химию и как-то распространялся о химическом элементе «хром», я в ознаменование пристрастия его к химии дал и ему самому кличку «Хром», и кличка эта потом довольно прочно утвердилась за ним в семье, многие звали его «Хромочкой».

Первый год ученья брат жил отдельно от семьи, в Тюмени, где только что открылось реальное училище; на второй год присоединился к нему и я. Жили мы «нахлебниками» на частной квартире, в известной мере самостоятельно, и подчас воображали себя на «студенческом» положении и думали, что со временем сделаемся студентами и на самом деле, и в таком случае обязательно будем носить длинные волосы и сапоги с 6ольшими голенищами. Леонид в качестве старшего обо мне очень заботился.

Например, 24/VIII 1881 года пишет маме: «Герман начинал в классе пошаливать, но мы ему задали выпалку, и он приутих». Или 16/IX 1881 года: «Сейчас Герману надо учить мысы [(где и какие эти географические понятия находятся)], а он, когда я ему объясняю, не хочет слушаться, как будто я не для него это делаю, и ставит мне рожи».

Я, с своей стороны, если и «не слушался», то только по резвости, в действительности же всегда считал его за старшего и признавал его авторитет, хотя я и был значительно выше его ростом. Леонид в детские годы почему-то замедлился в росте, может быть, вследствие какой-либо перенесенной болезни, например, той же малярии, был меньше своих сверстников и только на 18-м году, уже студентом 1-го курса в Петербурге, вытянулся и достиг своего высокого роста.

В письмах к отцу и матери мы писали, что нам совсем не скучно и даже некогда скучать, на самом же деле очень тосковали и о них и о младших брате и сестре и не могли дождаться рождественских и летних каникул, чтобы поехать домой, а при обратном отъезде в «учение» слезы лились ручьями и с той и с другой стороны.

Жили мы очень скромно, отец лишь с трудом мог выплачивать полагавшуюся за нас плату хозяевам, и денег на лакомства или развлечения совсем не было, разве что дядя изредка пришлет 1-3 рубля. Учились по вечерам с сальной свечкой, с которой нагар снимался специальными щипцами – «съемами», но это была уже не первоначальная стадия культуры, так как свечи были все же заводского производства, а вот у дедушки мы еще видали домашний станок для отливки таких свечей: ему приходилось отливать их самому.

В 1883 году семья переехала в Тюмень, и жить под материнской лаской и заботой стало много привольнее. В Сибири чрезвычайно процветал голубиный спорт, и голуби-турманы водились замечательных пород, о которых московские «голубятники» не имеют и понятия.

Ясно, что необходимо было и нам заняться этим делом, и вопрос был обставлен Леонидом очень тонко: он написал по этому поводу специальное шутливое, но в серьезных тонах «прошение» отцу, в котором доказывал, как важно для «процесса нашего развития» дышать свежим воздухом и проводить побольше времени на крышах, и «ходатайствовал» о назначении нам специального помесячного жалования на предмет разведения голубей.

Не помню уже точно текста этого документа, но помню, что всем, и мне в том числе, было чрезвычайно смешно. «Жалование» было получено, и все время было у нас десятокдва пернатых друзей; в последние годы не раз вспоминали мы с братом эти невинные, подчас волнующие забавы и мечтали, как было бы хорошо на старости опять развести настоящих турманов. На воздухе мы проводили, действительно, очень много времени, весной же и летом только тьма угоняла нас домой; большую часть времени проводили в играх с товарищами. Игры менялись с сезоном: при появлении первых сухих проталин принимались за «бабки», потом являлась «свайка», «шар-мазло», городки, мяч, купанье и пр. и пр. С неделю весной болели и бока и ноги. Осенью и зимой – коньки, снежные горы, просто прогулки.

Реальное училище проходили мы, как и всякое училище, конечно, не без натуги, но все же школа была отлично поставлена, и учиться в некоторых отношениях было очень интересно. Отличные учителя были по математике, по естествознанию. Директор училища И.Я. Словцов, сам увлекающийся и ученый натуралист, талантливый лектор, составил лично богатые коллекции – музей; по химии был любимый учитель брата Ф.Г.

Бачаев, очень передовой человек. Из рук вон плохо было поставлено только изучение иностранных языков, на что уходило совершенно бесплодно много труда и времени. Брат изучил языки уже впоследствии – в тюрьмах.

Между прочим, в течение нескольких лет был в училище чрезвычайно талантливый учитель пения, организовавший из учеников безукоризненный хор, художественно исполнявший церковные и гражданские вещи; Леонид обладал отличным слухом и неизменно выступал солистом, если где требовалось трио: первого дисканта пел известный Лабинский, а брат пел второго. Не было у нас ни особой шагистики, ни церковного нажима, и только в последние годы, когда я уже был в последнем классе, по мере проникновения «культуры» из России, училище стало резко перестраиваться на казенный и чисто черносотенный лад. Ученики училище свое любили, многие интересовались естественными науками и были в общем во власти позитивного образа мышления.

Религия, которая в передовых слоях сибирского общества была совсем не популярна, очень рано утрачивала всякое значение, и у учеников с 4-5-го классов устанавливался полный атеизм. В частности, в нашей семье ни отец, ни мать, ни дядя не были скольконибудь религиозными людьми, к обрядовой и догматической стороне религии относились с полным пренебрежением. Вообще родители мало интересовались вопросами религии, и мы в этом отношении не подвергались от них воздействию ни в ту, ни в другую сторону. Дядя, напротив того, горячо пропагандировал идеи Льва Толстого (в частности и нам), и мы помогали ему печатать на принесенном из полицейского управления гектографе «В чем моя вера?». Это было первое нелегальное произведение и первая нелегальная типография, в которой будущий «Никитич» принимал деятельное участие.

Леонид и в совсем юные годы отличался большой общительностью и в большинстве случаев играл между товарищами организаторские и командные роли; равным образом и при всяких официальных выступлениях и торжествах он неизменно бывал в первых ролях как наиболее разбитной и толковый из учеников.

Отчетливо помню, например, как в двенадцати-тринадцатилетнем возрасте он произносил на ученическом годичном торжественном акте какую-то речь, заблаговременно им подготовленную. Маленькая бравая фигурка в зеленом мундирчике, с живыми, смелыми глазами, с высоко поднятой стриженой «ершиком» головой, с массивными ушками, на настоящей ораторской трибуне со всеми атрибутами для ораторских выступлений (графин с водой, стакан) производила довольно забавное впечатление и в то же время внушала нам необычайное к себе уважение, так как никто другой из нас при тогдашних условиях и настроениях и подумать не мог бы о подобном выступлении. Леонид был очень серьезным и настойчивым мальчиком и держал себя очень самостоятельно.

Лет 13-ти или 14-ти, познакомившись с идеями вегетарианства от заезжего в Тюмень последовательного вегетарианца чеха Ружички, Леонид объявил себя вегетарианцем и придерживался вегетарианского режима в течение одного или полутора лет.

Учился Леонид отлично, всегда был одним из первых учеников, хотя и не был всецело поглощен учебными науками: он много времени уделял чтению, самостоятельным занятиям, играм, пребыванию в обществе. В частности, всегда любил женское общество и свободно и непринужденно себя в нем чувствовал; любил музыку и танцы, хотя и не был особенно изысканным танцором: в танцах его больше всего привлекало движение и веселье само по себе. Умел отлично кататься на коньках (был одним из видных «фигурантов» в Тюмени), отлично плавал, впоследствии, студентом, он переплыл Волгу под Казанью (свыше 3-х верст), пробыв в воде почти два часа.

Необходимо еще отметить, что очень большое впечатление произвели на нас работы по постройке железной дороги: это был совсем новый, невиданный мир, и когда я в первый раз в жизни увидел прямую, как нитка, железнодорожную насыпь, то не было, кажется, предела восхищению этим чудом человеческого искусства. Учение в реальном училище Леонид окончил весной 1887 года и осенью того же года вместе с несколькими товарищами уехал в Петербург, где и поступил в Технологический институт.

3.

Первый год пребывания своего в Петербурге Леонид Борисович провел преимущественно в среде своих ближайших земляков, тюменских же товарищей, и употребил его главным образом на приспособление к новой петербургской обстановке:

он приехал в Питер в составе еще только второго эшелона из Тюмени, и потому не было еще ни знакомств, ни связей, ни знания местных условий.

Положение его на первых порах оказалось бы, вероятно, отчаянным, если бы, по счастью, не жил в то время в Петербурге наш двоюродный брат по матери, доктор Григорий Яковлевич Карпов, который вместе с женой своей отнесся к нам обоим как нельзя лучше. На следующий год, когда приехал я, обстановка была уже вполне подготовлена, и наряду с учением и общим круговращением в студенческой среде сразу же было приступлено и к изучению «Капитала», который был намечен братом как ближайшая, обязательная цель.

Жили мы с братом и в студенческие годы вместе, не деля между собой ни денег, ни вещей, ни трудов, как это было у нас всегда и во всей семье. С деньгами приходилось быть очень начеку, так как никаких прямых доходов не было, стипендии же получались в зависимости от успехов и от обстоятельств, а последние в связи с двукратной высылкой за участие в «беспорядках», последовавшей солдатчиной и тюремной отсидкой были подчас чрезвычайно осложненными.

Старики наши, – впрочем, тогда еще молодые, – жили в Иркутске с тремя малыми детьми, сами сильно нуждались и, несмотря на убедительные наши просьбы о нас не беспокоиться, изредка все-таки присылали нам небольшие суммы. Сами мы были крепкими ребятами, умели держать себя в руках и умели использовать свою рабочую силу, добывая себе разного рода работу, благодаря чему в общем более или менее удовлетворительно «держались на поверхности земли», лишь изредка впадая в состояние более острой нужды.

Хуже всего было во время первой высылки в Казани, трудно было одно время так же и в Нижнем (во время второй высылки) зимой, перед поступлением в солдаты; помню, например, как после некоторых колебаний решили мы тогда с братом сдать меня в церковный хор, но горло мое оказалось простуженным, и голоса своего на пробе показать я не мог. Работали много, жили, понятно, и по общим причинам и по личной своей отмеченности, «на попечении» полиции, приходилось быть очень чутким и к вечерним звонкам и к горохового цвету пальто, не раз переживали моменты «прощай и прости», когда казалось, что многое дорогое и близкое уходит от тебя навсегда или очень надолго.

Тревожная была жизнь. В интеллигентской среде не было даже и веры, близкой надежды: страна была скована льдом, нельзя было надеяться не только на победу, но и на «передышку»; даже и в периоды подъема, например, во время забастовок, твердо все знали, что это только несколько дней, а дальше разборка, высылка и тюрьма.

Только впоследствии, при соприкосновении с передовыми рабочими, то настроение, которое, несмотря на его безнадежность, все-таки никак нельзя назвать упадочным, ибо оно было полно неиссякаемой энергии, только там – в редких рабочих ячейках – увидели мы доподлинную бодрость и определенность настроения; у рабочих, как их ни мало было, все-таки было очень большое «мы», ибо они чувствовали за собой кровнородную массу и знали, что рано или поздно масса эта всецело пойдет за ними. Поэтому первые знакомства с рабочими кружками у всех нас вызывали совершенно исключительный подъем настроения.

Несмотря на постоянную тревогу жили все-таки бодро и весело:

выручала молодость, помогала песня.

Для Леонида Борисовича особенно тяжелым временем было таганское заключение и последующий перевод в пехотную воинскую часть. Во время ареста в Нижнем (в 1892 году) оба мы были военнослужащими, вольноопределяющимися, и жили на «вольной»

квартире. Теперь, когда брата нет уже в живых, вновь с острой отчетливостью возрождается щемящее чувство, когда увели его жандармы и захлопнулась дверь.

Из тюрьмы постоянно получал я от него письма; он там упорно работал, много читал, изучал языки, перевел с немецкого книгу Шульце-Геверница* и, устроив себе примитивные чертежные приспособления, присылал мне (уже в Петербург) архитектурные эскизы для проектов, которые мне нужно было исполнять в Технологическом институте (это вроде того, как он обучал меня маленького «мысам»).

*

Примерно этим же занимался и будущий «вождь мирового пролетариата»:

Критический разбор работы Г. Шульце-Геверница «Die deutsche Kreditbank» («Немецкий кредитный банк») Ленин дает в «Тетрадях по империализму» (Сочинения, 4 изд., том 39, стр. 30-44). Ленин писал об авторе: «Всюду (passim), везде у Шульце-Геверница тон ликующего германского империализма, торжествующей свиньи!!!!». При критическом разборе другой работы Шульце-Геверница: «Britischer Imperialismus und englischer Freihandel zu Beginn des zwanzigsten Jahrhunderts» («Британский империализм и английская свободная торговля начала XX века») Ленин так охарактеризовал автора: «Величайший мерзавец, пошляк, кантианец, за религию, шовинист, – собрал некоторые очень интересные факты об английском империализме и написал бойкую, не скучную книгу. Ездил по Англии, много собрал материала и наблюдений. Награбили, гг. англичане, дайте и нам пограбить, «освятив» грабеж Кантом, боженькой, патриотизмом, наукой – вот суть позиции сего «ученого»!!» (там же, стр. 424).

Правда, в воспоминаниях самого Л.Б. Красина речь шла о книге «Крупное производство» (см. ниже).

После ареста я увидел его, примерно через год, в Туле, куда его препроводили из Таганской тюрьмы в Великолуцкий пехотный полк «под строжайший надзор» для дослуживания нескольких месяцев воинской повинности. Воинские власти, испугавшись столь необычного явления, как появление в части «политического», взяли его в такой режим и под такой надзор, что ему стало невмоготу, и он, не имея возможности в качестве нижнего чина ничего предпринять, срочно вызвал меня из Петербурга хлопотать.

Я был тогда уже опять студентом и, приехав в Тулу, мог лично переговорить с полковым командиром. Последний прочел мне длинную рацею о том, как вот молодежь необдуманно себя губит и прочее, но режим брату изменил, и в скором времени брат там совершенно акклиматизировался и занял почти что «фельдфебельское» положение, оказавшись незаменимым для них в качестве техника при устройстве полка в новых лагерных помещениях. Нашел я тогда брата крайне похудевшим, почти изможденным.

По выходе из полка (вероятно, осенью 1893 года) он уехал в Крым, где и жил в качестве гостя в Олеизе у Токмаковых. В Крыму брат пробыл почти год, весной же 1894 года приехал в Воронеж и поступил на постройку Харьково-балашевской железной дороги, в село Калач, к инженеру Тверитинову, где служил временно и я.

Осенью того же года в Петербурге состоялся приговор по его делу (дело московской рабочей организации М.И. Бруснева и др.), и он был присужден по высочайшему повелению к лишению воинского звания, к тюремному заключению (если не ошибаюсь, на 3 месяца) и к ссылке в северо-восточные уезды Вологодской губернии на 3 года под гласный надзор полиции. Тогда же он был арестован и отбывал наказание в воронежской губернской тюрьме. Весной 1895 года, уж перед самой высылкой, мне удалось выхлопотать в департаменте полиции замену ссылки в Вологодскую губернию высылкой в Сибирь для совместной жизни с родителями и право отъезда туда не по этапу, а в сопровождении стражника.

Не настало еще время подробно писать об отношении Леонида к женщинам и о любви.

А между тем тут с особенной яркостью вскрылась бы необычайная высота и красота его духа и те особенные преодоления, которые для большинства являются в лучшем случае предметом исканий, а в худшем – просто недостижимыми, для него же являлись чем-то простым и само собою разумеющимся. Отмечу только некоторые основные вехи.

Со своей будущей женой Любовью Васильевной Миловидовой Леонид встретился в студенческой среде в 1890 году. Они очень подружились и полюбили друг друга.

Пожениться, однако, они не могли, ибо это неизбежно сопровождалось бы появлением детей, что в расчеты Леонида совсем не входило. Брак их тогда так и не состоялся благодаря начавшимся для брата тюремным и прочим мытарствам. Я был свидетелем невольной драмы, необычайного самообладания, мужества и духовной мощи брата.

Любовь Васильевна вышла замуж за Кудрявского, уехала за границу и через несколько лет мы с братом потеряли ее из виду. Наконец в 1902 или 1903 году мы получаем однажды письмо от Леонида, в котором он со свойственным ему милым добродушием пишет из Крыма, что встретился там с Любой и что у нее трое детей, из которых два уже «оксовой породы» (Любовь Васильевна разошлась с Кудрявским и была тогда за В.Б.

Оксом). Вскоре после этого Любовь Васильевна вышла за Леонида.* Достойно примечания, что официальная их свадьба (для урегулирования юридического положения детей) произошла только через 25 лет после их знакомства, причем свидетелями и шаферами были тогдашние их сподвижники-друзья – М.И. Бруснев и я.

* Первый муж Л.В. Миловидовой – Дмитрий Николаевич Кудрявский (1867-1920), филолог; второй муж – Виктор Борисович Окс (1879-1954), в 1922-24 гг. служил торгпредом СССР во Франции (т.е. при Л.Б. Красине).

4.

Приезд Леонида в Иркутск был, конечно, величайшей радостью для всей семьи, и самому ему жилось там вполне привольно, так как он быстро нашел себе там и работу – на постройке Сибирской железной дороги, и товарищей – в среде местной колонии политических ссыльных и следовавших через Иркутск партий. В Иркутске же началась более широкая и открытая политическая работа, многие из современников которой еще живы в настоящее время.

Летом 1895 года уехал из Иркутска и поступил так же в Петербургский технологический институт третий брат Александр. Он был очень тихий, впечатлительный мальчик.

При сдаче его в реальное училище мама получила приветственную реплику: «таких давайте нам побольше», и мальчик оправдал ее за всю жизнь, пройдя все учение с исключительным блеском – всецело по собственной инициативе и невзирая на то, что ему приходилось поневоле переходить из училища в училище. Он обладал великолепными способностями, чрезвычайным трудолюбием, упорством, твердостью характера и был физически крепким, почти громадного роста человеком. Впоследствии, уже будучи инженером, за несколько лет до смерти, он говорил о себе: «Я человек, испорченный долгом». И, действительно, это было так. Во время учения в Петербурге он получил легочный туберкулез, и хотя впоследствии болезнь, казалось, была ликвидирована, но, быть может, под ее же влиянием он стал делаться все мрачнее и мрачнее.* События 1905-1907 годов, когда потерпел аварию отчасти и я, а Леонид на наших глазах все время совершал опаснейшие маневры в своей политической работе, очень тяжело переживались Александром, который был тогда в Петербурге и вместе со всей семьей так или иначе старался оберечь Леонида или помочь ему в его предприятиях.

Между прочим, одним из предложений освободить Леонида из Выборгской тюрьмы явилось предложение Александра, который имел довольно большое сходство с Леонидом, пойти на свидание с ним и смениться, т.е. остаться в тюрьме вместо него, а его выпустить вместо себя.

В 1909 году Александр покончил счеты с жизнью выстрелом в висок, «придравшись» к романической неудаче, которая в значительнейшей мере самим же им была создана.

Леонид был в то время в Берлине и горько оплакивал брата, которого мы очень любили.

Письмо Л.Б. Красина к родным по поводу смерти брата Александра в 1909 г.

«...Бедный мой, милый мой брат! Бедная, многострадательная моя мама!

Что же это такое. Какой ужас. Сон, кошмар. Кровью обливается сердце, что случилось, как, почему все окружающее сразу стало иным. Родные вы мои, мама, братья, сестры. Все легче было бы быть сейчас вместе, вместе выплакать слезы над могилой милого нашего незабвенного Санушки. Бедный мой бумчек, как мне хотелось бы плакать у тебя на коленях, как когда-то в детстве. Опять на твою родную, святую голову свалилась тяжелая беда, и опять мне, твоему первому, твоему больше всех других обязанному тебе сыну не дано поддержать тебя в первые минуты и дни горя. Милая моя мама. Сколько раз в часы горя и бед, когда отчаяние охватывало сердце и дух колебался, когда начинала закрадываться малодушная боязнь жизни и борьбы – этого вечного завета природы и судьбы нам, людям, – твой образ, вынесенные тобою страдания, твой стойкий дух вставали передо мною, и, думая о тебе, о твоей тяжелой неблагодарной жизни, о всем перенесенном тобою и отцом, я находил новые силы терпеть, бороться... Все мы нужны друг другу, каждый обязан беречь себя для других, подрастают у нас ведь и малые люди... Целую вас всех мои родные, милые. Целую тебя, мама! плачь, будет легче...»

* Почему-то Г.Б. Красин ни словом не обмолвился о службе брата Александра в Баку (1901-06 гг.) под руководством Р.Э. Классона и своего старшего брата Л.Б. Красина.

В 1896 году в Иркутске мама наша очень опасно заболела, необходима была сложная операция. Кроме того возникли серьезные затруднения с сестрой Софией, учившейся уже в старших классах гимназии: гимназический поп обвинил ее в антирелигиозном направлении, поставил на экзамене двойку и загородил путь к дальнейшему образованию. Леонид был крайне возмущен этой историей, пытался ее ликвидировать на месте, но безуспешно, и потому решил осенью 1896 года отправить всю семью, кроме отца, в Москву, ко мне, сам же остался в Иркутске вдвоем с отцом.

Летом 1897 года Леонид по манифесту (по случаю коронации) получил разрешение вернуться в Россию (кроме столиц и университетских городов), а вскоре мы выхлопотали ему разрешение закончить образование в Харьковском технологическом институте, куда он тогда же и переехал. Отец остался в Иркутске один.

Первое время по возвращении отца из Сибири он с матерью и детьми жили в Харькове с Леонидом, а затем Леонид уехал на службу в Баку, они же переехали ко мне, в Москву, где через некоторое время отец получил службу в Московской земской управе, в качестве заведующего одним из участков шоссейных дорог. Силы его, и духовные и физические, были чрезвычайно разбиты, и оправиться вполне он уже не мог. В 1901 году он простудился, перенес крупозное воспаление легких в очень тяжелой форме, все-таки вышел из больницы, но, протерпев еще несколько месяцев мучительнейшей сердечной болезни, умер от паралича сердца 23 июня того же года. До последних минут он сохранял полную ясность мысли, и я помню, как среди мучений болезни радовался он первым проблескам революции (например, убийству [министра народного просвещения] Боголепова) и как мужественно ждал собственного своего конца. Леонид Борисович приезжал из Баку навестить отца во время болезни, а потом и проводить его в могилу. Он похоронен на церковном кладбище при селе Пушкино Московской губернии.

Впоследствии вместе с ним похоронены также брат Александр и мать Антонина Григорьевна.* После смерти отца мама, окончательно утвердившаяся в звании «бабушки», поселилась в Москве с дочерью Софьей, бывшей замужем за студентомсельскохозяйственником М.А. Лушниковым. Квартира сестры, как и моя, нередко служили в Москве для явок, собраний и пр., и «бабушка» была дружна и близко знакома со многими товарищами Леонида – старыми подпольщиками.

В восстание 1905 года на ее долю выпало в связи с этим и в связи с моим арестом очень много волнений, и, в частности ей пришлось быть хранительницей печати ЦК, которую она спрятала в своей прическе и в таком виде не раз мужественно проходила по улицам через военные и полицейские кордоны. Больше всего, однако же, пришлось ей претерпеть в 1907-1908 году, когда, как упомянуто выше, Леонид вел особенно опасную партийную работу. Она жила в то время с дочерью, по соседству с братом в Финляндии, в Куоккале, и должна была принимать подчас живейшее участие в его операциях и в последующих попытках его освобождения, при аресте и нахождении его в выборгской тюрьме. Именно она принесла Леониду в камеру знаменитые пилки, при посредстве которых он пытался совершить побег, но не успел благодаря замеченной финляндскими властями сигнализации товарищей с противоположной горы.

Она же вместе с нами с замиранием сердца караулила последний момент содержания брата в тюрьме, ожидая, успеет или нет придти из Петербурга ожидавшееся предписание судебных властей о выдаче Леонида Борисовича царскому правительству.

* Сей тезис требует дополнительного расследования: самоубийц хоронили лишь за оградой церковного кладбища. – Примеч. М.И. Классона Предписание опоздало, кажется, всего лишь на сутки, брат был освобожден, и, я помню, как поздно вечером, в темноте, отпустили мы нашего соколика в безвестное пространство и как рисовалась моему воображению, хотя, может быть, и не совсем кстати, известная музыкальная картина: остановился, не идет корабль Садко, спали паруса, и опускает дружина вождя своего в пучину окиан-моря. Семья его оставалась пока в Финляндии, соскучился он о ней, и однажды, подобно упрямому Тарасу Бульбе, не хотевшему потерять своей трубки, объявился вдруг в Финляндии «повидаться», хотя и известно было, что семья к нему приедет. Сильно попадало от всех нас ему в подобных случаях, но он так умел улыбаться, что сердиться на него было никак невозможно.

Леонид, как это ни странно, при всей трезвости своего ума, при способности всегда твердо и точно управлять собой, при добродушной мягкости характера, был в крайних и трудных случаях необычайно жесток к самому себе. Не раз слыхал я от него и в молодые годы, и в зрелом возрасте: «ну что же, одной головой больше или меньше – не велика беда», или: «ну, за такое дело мне головы своей не жалко».

И действительно, не жалел, не жалел с крайним, чрезвычайным упорством. Так было и во время последней роковой его болезни. Такое же упорство было у отца и у брата Александра. Все они были со смертью запанибрата, относились к ней с крайним пренебрежением, и не было в них того, что называется «цепляньем за жизнь».

Дела давно минувших дней* (1887-1892) Л.Б. Красин (Никитич) Осенью 1887 г., когда я впервые приехал в Петербург держать экзамены в Технологический институт, Петербург переживал время самой мрачной реакции.

Правительство Александра III задушило «Народную волю», послав на виселицу Желябова, Перовскую и их товарищей. Оно жестоко расправилось с последними остатками этой геройской организации, отправив в казематы Шлиссельбурга Веру Фигнер и ее товарищей. 8 мая 1887 года были повешены Ульянов, Осипанов, Генералов и Шевырев, кажется, последняя активная народовольческая группа, пытавшаяся бороться с самодержавием теми же методами террора, какие применяла старая «Народная воля».

Всякие попытки не только революционного сопротивления, но и какой бы то ни было оппозиционной организации подавлялись самым свирепым образом.

Студенчество, являвшееся в то время по преимуществу носителем революционных стремлений, было лишено всех своих вольностей, в университетах введен новый устав, закрыты все студенческие читальни, даже студенческие столовые. И участие в самом простом кружке самообразования, как только оно делалось известно полиции, вело немедленно к возбуждению «дела» и, в лучшем случае, к высылке участников в провинцию, а при малейших намеках на социализм – к тюремной высидке и ссылке в Сибирь или в самые северные уезды Вологодской и Архангельской губерний.

Безусым юношей явился я из далекой Сибири в Петербург «учиться». Реальное училище в Тюмени (школа по тому времени очень хорошо организованная) дало мне порядочные знания в области математики и естественных наук, в частности – химии, и в Технологический институт я попал с твердым намерением пойти по стопам моего знаменитого земляка Д.И. Менделеева.

* Напечатано в «Пролетарской революции», № 3 за 1923 г. – Ред.

Правда, в последних классах реального училища у нас уже возникали кружки самообразования с уклоном в сторону изучения политической экономии и социологии, что для сибирской гимназии вообще было не удивительно, ввиду наличности во всех сибирских городах политической ссылки, влияние которой просачивалось не только в обывательскую, но и в чиновничью сферы.

Тем не менее, в Питер я явился без каких бы то ни было определенных политических запросов и в первый год с головой ушел науку. Студенчество в те времена объединялось в так называемые землячества. Это были очень неопределенные объединения молодежи с зачатками таких учреждений, как кассы взаимопомощи, библиотеки, кружки для изучения тех или иных наук. Внутри землячеств шла довольно сильная борьба различных течений. Остатки революционных организаций пытались использовать землячества для революционной пропаганды среди молодежи и для пополнения своих кадров.

Наша небольшая группа тюменцев заняла очень сдержанную позицию в отношении тех течений, которые настаивали на немедленном и непосредственном участии молодежи в революционных организациях и революционной борьбе. Мы говорили: «мы еще совершенные невежды и прежде, чем браться за дело, хотим учиться, в частности, хотим изучить основательно политическую экономию», так как мы уже смутно понимали, что в экономике разгадка всех других общественных наук.

Это вовлекло нас в нелегкую борьбу с представителями более «левых» течений, которые считали, что нечего корпеть над книгами, достаточно прочесть несколько статей Герцена, Чернышевского, Михайловского, проштудировать «Исторические письма»

Лаврова. А если к этому еще прочесть брошюру Льва Тихомирова [«Почему я перестал быть революционером», 1888 г.], то теоретическая подготовка революционера может считаться законченной и ему можно и должно идти немедленно в практическую работу.

Любопытно, что как раз из этого «левого» крыла сибиряков вышли впоследствии видные социалисты-революционеры, вроде, например, Аргунова.* Маркс где-то упоминает, что, при наличности враждующих течений, идеологическая формулировка и самая позиция более молодого течения определяется часто как отрицание идей и воззрений его предшественников ради того, чтобы не быть похожими на них, «молодые» часто гораздо дальше и радикальнее идут по таким дорогам, по которым они, может быть, не пошли бы без этой полемики и этой кружковой борьбы.

Так именно случилось и с нами. Усвоив почти интуитивно, что в экономике ключ всего социального знания, наша тюменская группа действительно упорно принялась за изучение политической экономии. В состав нашего кружка входили: Красины Л.Б. и Г.Б.

(технологи), Мурзаковы В.В. (горняк) и А.В. (технолог), Серебрянников А.Н. (лесник), Сафонов М.М. (технолог). Последний вскоре отстал, и до конца выдержала лишь пятерка.

Мы выбрали книгу Милля с примечаниями Чернышевского и принялись за нее, можно сказать, с остервенением, вкладывая в это дело лучшие навыки по одолению других наук, вынесенных нами из училища.

* Аргунов Андрей Александрович (1866-1939). Окончил Томскую гимназию, учился на юридическом факультете Московского университета, исключен в 1890 за участие в студенческих волнениях. Один из организаторов партии эсеров (ПСР), редактор газеты «Революционная Россия». В 1901 выслан в Восточную Сибирь на 8 лет. В 1905 бежал из ссылки, кооптирован в состав ЦК ПСР. Всего до 1917 пережил 18 арестов.

Эмигрант, вернулся в Россию в 1917. Делегат III и IV съездов ПСР, принадлежал к правому крылу. Один из редакторов газеты «Воля народа». Обязательный кандидат ПСР в Учредительное собрание. Член бюро фракции ПСР. Арестован 2 января 1918, освобожден по ходатайству левых эсеров. С 1921 эмигрант, жил в Праге. В 1931 вошел в состав эмигрантской газеты «Руль» (Берлин).

Книга Джона Стюарта Милля в переводе и с замечаниями Н. Чернышевского Великолепное крылатое слово, брошенное Троцким на съезде коммунистической молодежи – «Юными зубами грызите гранит науки» – напомнило мне 1888-1889 годы, когда наш небольшой кружок в 6-8 человек два или три раза в неделю вечерами собирался для заслушания очередного реферата той или иной главы «Оснований политической экономии [с некоторыми из их применений к общественной философии]».

Реферат кончался дебатами, неясные места книги перечитывались в подлиннике, и собрание оканчивалось заданием новому члену кружка по очереди подготовить реферат следующей главы. Иногда приходилось обращаться и к отдельным главам [книги] Адама Смита [«Исследование о природе и причинах богатства народов»], когда на него была ссылка у Милля или Чернышевского.

Конечно, знакомство с этой книгой не давало сколько-нибудь систематического знания политической экономии, но оно дало нам здоровую закваску и помогло дальше ориентироваться в литературе. К концу года в различных петербургских кружках уже ходил слух о каких-то упрямых сибиряках, которые чуть ли не отрицают революционного бога, игнорируя Тихомирова и проповедь террора вообще и отзываясь с некоторым пренебрежением о «политике» и «социологии»*.

* Тихомиров Лев Александрович (1852-1923). В студенческие годы (1871-1873 гг.) активный член кружка чайковцев, пропагандировал среди рабочих. После ареста чайковцев (11 ноября 1873 г.) был привлечен вместе с другими к делу 193-х, но отделался легким наказанием (вменено предварит. заключ.). С конца 1878 г. участвует в создании новой револ. организации – партии Земля и Воля и вместе с Кравчинским, Клеменцом, Плехановым и Н. Морозовым он входит в редакцию ее органа – «Земля и Воля». В качестве ярого сторонника полит. борьбы и террорист. методов Тихомиров участвует на Липецком съезде в 1879 г. и играет роль одного из застрельщиков в расколе Земли и Воли. Член Исполкома Народной Воли со дня его основания, Тихомиров играет руководящую роль в этой организации. … Эмигрировав в 1883 (82) году заграницу, он создает там при участии П. Лаврова «Вестник Народной Воли». … Вскоре превращается в ярого защитника самодержавия. После опубликования им в 1888 г. брошюры «Почему я перестал быть революционером» и подачи им верноподданнического прошения Александру III, он возвращается в Россию и становится сначала сотрудником, а затем редактором реакционных «Московских Ведомостей». На страницах этой газеты он усиленно защищал самодержавие и православие, и за свое ренегатское усердие награжден был царем золотой чернильницей. – С сайта narodnaya-volya.ru Дикие люди, не преклоняющиеся перед П.Л. Лавровым и не принимающие участия в восторженных овациях Н.К. Михайловскому, возбуждали любопытство, и в 1889 году на студенческих вечеринках нам неоднократно приходилось вступать в словесные бои с универсантами и другими студентами, отстаивая первостепенное значение экономики и нападая на тех, кто предлагал программу студенческих кружков заполнить изучением социологии и политических вопросов.

Мы, как провинциалы, разумеется, были несравненно менее образованными и даже просто невежественными по сравнению с такими представителями петербургского университетского студенчества как Н.В. Водовозов, П.Б. Струве, Н.Д. Соколов, братья Герд, В.В. Бартенев и многие другие. Помимо более систематического изучения общественных и исторических наук, многие из них знали иностранные языки и читали в оригиналах книги, русские переводы которых либо вовсе не существовали, либо были запрещены тогдашней цензурой, мы же явились из глухой Сибири, кроме толстых журналов не было никакой литературы.

Недостаток эрудиции восполнялся юношеской горячностью и здоровыми голосами.

Аудитория, состоявшая обычно из молчаливых юнцов и еще более молчаливых курсисток, не без некоторого благоговения отзывалась на выступления сибирских дикарей, и к концу 1889 года боевые качества нашего кружка считались в студенческих сферах Петербурга довольно прочно установившимися.

Разумеется, мы не ограничивались Миллем и Чернышевским: всякий уважающий себя студент в те времена считал для себя обязательным прочесть всю запретную литературу.

И, борясь против «социологии» и «политики», мы, поскольку это позволяли студенческие библиотеки, знакомились кое-как не только с различными запрещенными книгами Герцена, Чернышевского, Лаврова, но и с теориями утопического социализма СенСимона, Фурье, а изредка и с нелегальными изданиями «Народной воли» и кое-какими заграничными подпольными брошюрами. Естественные науки отошли на второй план, тем более что казенное преподавание физики и химии в Технологическом и других институтах сильно охладило идеалистический пыл и для многих из нас оно превратилось в отбывание тяжелой повинности в виде репетиций и экзаменов.

К весне 1889 года мы покончили с Миллем, и я получил от кружка задание летом подготовить реферат по первой и второй главе «Капитала» [Маркса]. Лето это мне пришлось провести в Камышловском уезде Пермской губернии. И я действительно основательно просидел над этими двумя главами «Капитала» и вернулся в Петербург к осени с довольно толстым конспектом первой и второй глав «Капитала», превышавшим по объему во много раз самый оригинал, так как сжатые формулы Маркса я старался сделать понятными для своих не очень искушенных в философии сотоварищей*.

Занятия наши «Капиталом» шли несколько менее усидчиво, и, если не ошибаюсь, кружок наш прекратил работу, не одолев до конца всей книги. Мы подросли, обзавелись всякими другими знакомствами и связями, каждый несколько больше углубился в свою специальную институтскую работу, и меньше времени и охоты оставалось для работы в кружке, который когда-то для первокурсников был естественным прибежищем и крепостью в чужой и даже полувраждебной среде. Еще более важная причина заключалась в том, что некоторые из нас стали заводить связи с группами, пытавшимися вести практическую революционную работу, а это обязывало к конспиративности.

В Технологическом институте в 1888-1889 годах существовал небольшой кружок, явившийся, сколько мне известно, зародышем первой организации, практически начавшей социал-демократическую работу.

* Конспект этот попал в руки охранки при каком-то из многочисленных обысков. – Примеч. Л.Б. Красина Из участников этого кружка я припоминаю Бруснева, Цивинского, Баньковского, Бурачевского. По-видимому, они были связаны с Голубевым и Бартеневым (универсанты).

Кружок пользовался студенческими организациями (касса взаимопомощи, библиотека, столовая), высматривая и выбирая в них тех студентов, которые казались пригодными для вовлечения в революционную работу.

В марте 1890 года в Петербурге в Технологическом институте, а затем и в других высших учебных заведениях вспыхнули так называемые студенческие беспорядки по случаю несправедливого увольнения одного студента. Движение выразилось в ряде сходок и в забастовке. Попытки начальства уговорить нас не имели успеха, студенты выставили ряд ораторов, клеймивших институтские порядки и выставлявших студенческие требования. Я не помню всех этих требований, но они были до смешного скромны и, тем не менее, не были приняты начальством.

Студенты забаррикадировались в институте и очень весело и дружно проводили время в ораторских упражнениях и хоровом пении, пока институт не был занят отрядом городовых и конных жандармов. Явился градоначальник Грессер в сопровождении свиты из увешанных орденами приставов и околоточных и объявил нас всех арестованными.

Под вечер в тюремных каретах всех развезли по различным полицейским частям города, и наша случайная группа в 99 человек попала к ночи в арестантскую камеру Коломенской части. Весело и шумно, с пением, играми, рефератами и всякими дурачествами вплоть до выработки научного метода радикального истребления клопов, мы просидели дня три.

По истечении их нам было объявлено торжественное решение педагогического совета, утвержденное тогдашним министром народного просвещения Деляновым: исключить главных вожаков сходок из института без права поступления куда бы то ни было и выслать; следующая группа была присуждена к высылке без права обратного поступления в Петербургский институт; наконец более многочисленная группа, в которую попал и я с братом, была предназначена к высылке из Петербурга без дальнейшего упоминания.

Лето 1890 года мы с братом провели в Казани, а к осени сначала мне, а потом брату удалось получить разрешение на обратный прием в институт на тот же курс, с которого мы были уволены.

Разумеется, от внимания кружка технологов, пытавшегося вести революционную работу, о которой я только что упомянул, не могли ускользнуть студенты, оказавшиеся в первых рядах во время этих «беспорядков». Естественно поэтому, что по моем возвращении в Петербург члены кружка, в особенности Бруснев и Цивинский, попытались завязать со мною более тесное знакомство. Бурачевского к этому времени уже не было среди нас: он был арестован, если не ошибаюсь, зимой 1889 года, за пропаганду среди рабочих, посажен в Кресты, и с тех пор ни мне, ни другим товарищам не удалось узнать о нем чего-либо определенного. По-видимому, этот первый технолог-пропагандист среди петербургских рабочих не выдержал сурового режима царской тюрьмы и ссылки и погиб где-то безвестно, не успев связаться ни с кем из товарищей.* * Бурачевский Иосиф Казимирович, из крестьян. Род. ок. 1868 г., учился в Петербургск. технологич. ин-те, откуда был исключен за участие в студ. беспорядках. В конце 80-х и начале 90-х г.г. входил в группу марксистов-технологов, ведших пропаганду среди петербургских рабочих (М. Бруснев и др.). Руководил кружком на Путиловском заводе (под именем Юркевича). После волнений в технологич. ин-те в марте 1890 г. выслан в Вильну. В т.г. привлечен за пропаганду среди путиловских рабочих. По выс. пов. 20 февр. 1891 г.

подвергнут одному году тюремного заключения, а затем подчинен надз. полиции на 2 года. Уехал за границу в сент. 1892 года. Принимал участие в политической жизни эмиграции (в Цюрихе). – С сайта slovari.yandex.ru, раздел «Деятели революционного движения в России»

С Цивинским, в особенности с Брусневым, у меня установились очень тесные, дружеские отношения. Наблюдая их в институте, я догадывался, что они ведут какую-то работу помимо знакомых мне студенческих учреждений, как то: легальной столовой, полулегальной кассы взаимопомощи, библиотеки и пр.

Мы часто толковали о разных вопросах, и Бруснев и Цивинский знали, с кем имеют дело, в частности знали, что по тогдашнему времени я уже успел приобрести довольно значительные знания по тем отраслям, которые считалось обязательным знать студенту, в частности знали, что к тому времени я уже основательно знал первый том Маркса, а в более тесном кружке мы принялись уже и за изучение только что появившегося перевода второго тома. (Ни немецкого, ни других языков никто из нас тогда еще не знал; только побывав в тогдашнем «всероссийском университете» – тюрьме, многие из нас начали читать на иностранных языках).

В одну из таких бесед кто-то, кажется, Цивинский, принес брошюру Г.В. Плеханова «Наши разногласия». Так я впервые узнал о существовании группы «Освобождение труда». Брошюра Плеханова была для всех нас откровением и дала нам совершенно твердую позицию в борьбе с теми народовольческими течениями, которые впоследствии выкристаллизовались в виде партий «Народное право» и социалистов-революционеров.

Таким образом, я вступил в кружок Бруснева, Цивинского и других, но так как организация кружка была строго конспиративная, то о деятельности его во всем его объеме мне сообщалось еще очень немного. Из опасения провала всей организации вновь привлекаемые члены стояли в сношениях лишь с одним или двумя членами кружка, не зная ни адресов, ни прозвищ остальных членов.

Это были первые социал-демократы, с которыми мне пришлось столкнуться. Конечно, о каком-либо стройном, законченном мировоззрении, которое в это время, несомненно, было у Г.В. Плеханова и его товарищей, тут еще нельзя было говорить.

В частности Цивинский довольно часто сбивался в народовольческую и даже вообще народническую ересь. И помню, когда он впервые убеждал меня принять участие в их организации, он мотивировал это необходимостью создания хотя бы небольшой инициативной группы, связанной с рабочими Петербурга, которая могла бы при неизбежно предстоящем падении самодержавия взять на себя руководство «восстанием»

и организацию нового правительства.

Цивинский, правда, во главу угла ставил работу среди рабочих. Но, кажется, не столько потому, что ему тогда были ясны в полной мере значение и роль рабочего класса, сколько потому, что на основании примера Халтурина и Петра Алексеева он считал питерскую рабочую среду наиболее пригодной для воспитания активных революционеров и для создания будущего революционного центра.

Механизм самого переворота представлялся весьма смутно; впрочем, я припоминаю определенное и даже резкое несочувствие методам террора со стороны участников группы. Когда при задушевных беседах я полушутя спрашивал: «Ну, а как же отрицать целесообразность террора, если, скажем, технический прогресс в области взрывчатых веществ позволил бы осуществлять террористические акты не с громоздкими бомбами Кибальчича, а со снарядами величиной в грецкий орех?» Эта тема довольно сурово обрывалась моими старшими сотоварищами.

Студент-технолог Михаил Иванович Бруснев был одним главных руководителей всей организации наряду с Василием Семеновичем Голубевым («Дядя Сеня»), универсантом, о котором речь будет впереди. Бруснев уже тогда был вполне сложившимся марксистом, великолепно знал всю тогдашнюю популярную литературу социализма, и был, кажется, главным организатором и вдохновителем всей пропагандистской работы.

Он же поддерживал и непосредственные связи с руководителями рабочих кружков Петрограда, и, происходя сам из донских казаков, совершенно не имел того интеллигентского вида, который Цивинскому, Баньковскому и мне несколько мешал при сношениях с рабочими. Нас всегда можно было отличить на собрании или в кружке как интеллигентов, Бруснев же в большинстве случаев сходил за своего брата-рабочего.

Будучи очень конспиративным и не выдаваясь особенно вперед в студенческих организациях, что больше всего способствовало провалам, Бруснев проработал на свободе дольше всех нас и не провалился в Питере, несмотря на интенсивную работу и на личную связь со всеми другими руководителями.

В один из октябрьских дней 1890 года Цивинский, подойдя ко мне в институтской столовой, мимоходом бросил: «Есть кружок на Обводном канале из рабочих Резиновой мануфактуры и ткачей, туда нужен интеллигент для систематических занятий и пропаганды». Я выразил согласие, и тут же мы условились относительно конспиративной клички, под которою я буду работать в кружке: так я превратился в «Никитича» и пользовался этим именем в последующие годы партийной работы.

В один из ближайших вечеров я, как было условлено, явился на квартиру Бруснева, где-то на Бронницкой, сменил в его комнате свою студенческую одежду на высокие сапоги, косоворотку, какое-то поношенное пальто и шапку, надвинутую по самые брови, выпачкал себе руки и немного лицо сажей из печной трубы, чтобы придать себе вид мастерового, и бойко вышел по направлению к Обводному каналу, где на условленном месте встретился с Цивинским, который должен был вести меня в рабочий кружок.

В морозном тумане, при слабом свете редких фонарей, оглядываясь по временам, – не ведем ли за собой шпика, шагали мы по Обводному каналу, пока не пришли к большому дому на углу Обводного канала и Екатерингофского проспекта.

По плохо освещенной лестнице – электричество тогда в Питере было лишь в Мариинском театре и на Невском – поднялись в 4-й или 5-й этаж, вошли в квартиру, обычную квартиру доходного питерского дома в рабочем квартале, где на нас пахнуло своеобразным сырым и теплым воздухом рабочего жилья, с запахом хлеба, щей и махорки. Вошли в небольшую комнату с двумя окнами; из-за стола с небольшой керосиновой лампой навстречу нам поднялся сухой, сутуловатый человек с бледным лицом и горящими глазами, выражение которых как-то скрывалось за сильно увеличивающими зрачки очками. Это был организатор кружков Федор Афанасьев, по профессии ткач, на вид лет 37-ми, родом из Ямбургского уезда [Петербургской губ.], проведший всю свою жизнь на фабриках Петербурга. Сухой кашель прерывал его речь, а тонкие нервные пальцы выдавали многолетнюю привычку управляться с нежной хлопчатобумажной нитью на ткацком станке.

Имя Федора Афанасьева принадлежит к числу тех имен, которые на вечные времена должен чтить рабочий класс России. Уже в те дни вся его жизнь была посвящена исключительно пробуждению сознания и организации рабочего класса. Несмотря на свое слабое здоровье, этот человек носил в себе неисчерпаемый запас энергии и страсти и весь был полон планов, вечно будил и толкал менее развитых рабочих, организовал кружки, кассы взаимопомощи, использовал каждое событие фабричной жизни, каждый номер газеты, чтобы указывать рабочим на их интересы и призывать их к объединению, к борьбе за отстаивание этих интересов. Федор Афанасьев был одним из того десятка руководителей тогдашнего рабочего Питера, которые стояли во главе нескольких подпольных рабочих кружков – выступали руководителями рабочих при отдельных, тогда еще едва начинавшихся, массовых выступлениях, вроде стачек, требований удаления нелюбимых мастеров, борьбы за увеличение заработной платы и т.д.

Цивинский познакомил меня с Афанасьевым, от которого на меня с первых же слов повеяло теплом близкого товарищеского отношения, к которому у него примешивался оттенок некоторого покровительства: 37-летний ткач, уже видавший виды на своем веку, вероятно, смотрел на меня, как на мальчика, берущегося за непривычное и опасное дело.

Мы условились относительно начала занятий, причем, за неимением иных возможностей, решили заниматься в этой же комнате Федора Афанасьева раза два в неделю.

Через несколько дней таким же порядком, но уже один, я пришел к Федору Афанасьеву и застал у него в сборе весь кружок. Я уже не помню теперь всех его участников. Там было шесть или семь рабочих, большею частью молодежь от 20-ти до 25ти лет, среди них брат Федора – Егор, впоследствии так же довольно известный в рабочих кружках Петербурга. Вместе с ними были и две девушки-работницы, кажется, с резиновой мануфактуры. Одна из них Анюта (фамилии ее я теперь не помню), а другая Верочка, впоследствии Вера Марковна Карелина, очень известная в рабочих кругах Петербурга, в особенности в связи с гапоновским движением. Вера Марковна и сейчас остается моим другом и другом моей семьи. Было бы важно для истории рабочего движения Петербурга иметь ее воспоминания.

Первое собрание нашего кружка было посвящено взаимному ознакомлению и общей цели наших будущих занятий. Согласно принятому правилу, мы исходили из непосредственных интересов рабочих и потому отправным пунктом моей беседы были краткие очерки тогдашнего положения рабочего класса в России, на основании главным образом тех материалов, которые публиковались в отчетах фабричных инспекторов и в особенности в отчетах наиболее известного из них тогда профессора Янжула, – о бедственном и угнетенном положении рабочих.

Естественно, мы переходили к выводам о необходимости борьбы за улучшение экономического положения, за повышение заработной платы, за сокращение рабочего дня, причем в виде сравнения приводились данные о положении рабочих на Западе. Это последнее рисовалось тогда в довольно розовом свете, и мы сами, руководители кружков, весьма наивно заблуждались относительно благоденствия европейских «белых рабов». Но как добиться русскому рабочему человеческих условий существования?

Разумеется, добровольно капиталист не уступит ни копейки из своих выгод. И единственный путь – это борьба, а борьба может рассчитывать на успех только при объединении рабочих, противопоставляющих силе капиталиста объединенную мощь организованных рабочих, которых сама фабрика, сам капиталистический процесс производства ежедневно учит объединять свои силы в борьбе, находить солидарность взаимных интересов, противопоставлять эти интересы как нечто абсолютно враждебное интересам капитала, вести с последним непримиримую борьбу.

Развитие самосознания отсталых слоев рабочих, необходимость на каждой фабрике и заводе указывать рабочим на их тяжелое положение и на борьбу как исход из него, организация взаимопомощи, организация товарищей для борьбы за отстаивание своих интересов, постоянно возобновляемые попытки объединить деятельность не только в пределах данной фабрики, но и в пределах района, в пределах всего Петербурга, – вот какова была программа работы.

Но борьба даже за отстаивание только своих насущных материальных интересов наталкивалась не только на капиталиста, директора, приказчика, надсмотрщика, но, пожалуй, еще больше на городового, околоточного, пристава. Весь аппарат царской власти был к услугам капиталистов и при малейшей попытке рабочих, не говоря уже к открытому сопротивлению, но и к мирной организации, вызывал немедленно жесточайшие репрессии, вплоть до арестов, высылки по этапу на родину, отсидки в участке.

Бесправное положение деревни было так же хорошо известно всем моим слушателям, так как и сами они большею частью были выходцами из деревни.

Борьба с самодержавием, борьба за изменение политических условий России являлась, таким образом, совершенно неизбежным выводом с точки зрения интересов рабочих, и для усиления этого вывода более сносные условия существования рабочих на Западе приурочивались нами главным образом к тому, что там благодаря политической свободе рабочие в состоянии организоваться и вести в легальных формах борьбу против капитала. Наконец, как заключение всей беседы, единство интересов рабочих всех стран и всех народов, международная солидарность пролетариата, борьба за социализм и воцарение на всей земле вечного царства труда, в котором эксплоатация человека человеком будет возбуждать такое же изумление людей, как в нас – каннибализм.

Часа два продолжалась эта первая моя речь, обращенная непосредственно к рабочим, и по лицам своих слушателей я мог безошибочно заключить, что нами был выбран правильный путь. Остальную часть вечера мы посвятили оживленным дебатам по поводу высказанных замечаний. Участники кружка наперебой из своей личной практики и наблюдений приводили случаи, подтверждающие выводы и положения беседы. Каждый из участников кружка заявлял о желании учиться и работать, чтобы стать сознательным борцом за интересы рабочего класса.

Следующие собрания были посвящены уже текущей работе по установленной нашим интеллигентским кружком программе. Обычный порядок был таков: сначала мой доклад или реферат по программе, затем вопросы слушателей, обсуждение заслушанного и мои вопросы отдельным товарищам, чтобы уяснить, насколько правильно понята ими та или иная мысль.

Вторая половина собрания посвящалась обычно разговорам о текущих делах на той или иной фабрике или заводе, о различных случаях столкновений рабочих с фабричной администрацией, о фактах проявления и развития сознательности в рабочей среде, о более выдающихся городских событиях, наконец о газетных известиях, касающихся Западной Европы и Америки. Как техник, да еще увлекающийся естествознанием, я часто рассказывал своим слушателям о новейших завоеваниях техники, грандиозных промышленных начинаниях Европы и Америки, сравнивая их с хозяйственным и техническим убожеством нашей страны, рост и развитие которой задерживались самодержавием. До самого конца учебного года, т.е. до весны 1891 года, я не припомню, чтобы в нашем кружке пришлось обсуждать какое-либо активное массовое выступление, в котором мне и моим слушателям приходилось бы принять непосредственное участие.

Агитационные моменты нашей работы, таким образом, не получали еще тогда непосредственного практического применения. Это были семена, давшие всходы впоследствии, в половине 90-х и в начале 900-х годов. Центром тяжести всей нашей работы того времени была, несомненно, пропаганда, так как организационная связь отдельных существовавших тогда в Петербурге кружков была так же еще очень слаба, и первые зародыши совместных выступлений надо отнести к маевке 1891 года и участию наших кружков в похоронах Н.В. Шелгунова. Зато пропаганда была поставлена с такой основательностью и даже академизмом, которых, вероятно, уже не наблюдалось в последующие годы.

Мы рассуждали таким образом: чтобы сделать рабочего вполне восприимчивым к идеям социализма, чтобы подготовить действительных вождей рабочего класса, способных разбираться в трудной обстановке борьбы с капиталом и самодержавием, необходимо прежде всего познакомить их с основами естествознания и в особенности с теорией эволюции, переходя от эволюции планетных систем к эволюции органического мира и к эволюции человеческих обществ и их институтов.

Разумеется, лишь со снисходительной усмешкой приходится теперь относиться к этой широченной программе, набросанной молодыми студентами. Но мы брались за нее всерьез и осуществляли, поскольку позволяло время и материальные возможности.

Одним из необходимых условий были, разумеется, популярные книги или брошюры по различным отраслям знаний. Ибо нельзя было всю премудрость уложить в рефераты и лекции, и ознакомление с основами таких наук, как физика, химия, геология, приходилось осуществлять дачею на дом для прочтения достаточно популярных брошюрок. В те времена такой литературы почти еще не было, и, вероятно, по пальцам можно было бы перечесть отдельные книжки. Еще хуже обстояло дело с литературой по теории эволюции.

Даже по учению Дарвина популярная литература абсолютно отсутствовала, и пришлось составлять рукописный реферат, по которому члены кружка и знакомились с этой «материей». По истории Земли давали читать какую-то статью, вырезанную из одного из толстых журналов и заботливо сброшюрованную. Еще хуже обстояло дело с политической экономией и другими социальными науками. Тут решительно никаких популярных изданий не было, да и самому педагогу-пропагандисту иногда с великим трудом удавалось достать источники, по которым он мог бы сам подготовиться к беседе, при которой слушатели иногда ставили очень нелегкие и требовавшие эрудиции вопросы.

В общем и целом работа кружка протекала удовлетворительно, и хотя два-три члена после первых собраний начали манкировать и частью даже совсем поотстали, все-таки занятия кружка, продолжались благополучно вплоть до самой весны, когда по независящим обстоятельствам мне пришлось надолго покинуть Питер.

Один только раз судьба нашего кружка повисла было на волоске. В декабре 1890 года в Питере производилась всеобщая перепись населения, в которой студенты приняли большое участие в надежде в короткий срок заработать 20-25 рублей. Нужно же было случиться, что мне и моему брату [Герману] достался по переписи как раз тот угловой дом на Обводном канале и Екатерингофском проспекте, в одну из квартир которого регулярно два раза в неделю я являлся под видом простого рабочего. Мы вели перепись в качестве студентов и должны были войти в непосредственное соприкосновение со старшим дворником дома, бородатым одноглазым детиной, который, подобно всем старшим дворникам, являлся, конечно, и агентом охранки.

Само по себе это, конечно, еще ничего не означало, тем более что по переписи я являлся в дом одетый в форму студента. Но вот через немного недель по окончании перевиси, когда мы мирно сидели в комнате Федора Афанасьева, обсуждая очередные вопросы, раздался звонок и «дежурный» возбужденным шепотом крикнул в нашу комнату: «Старший дворник».

Мы переглянулись, переменили места, Федор Афанасьев вытащил из шкапчика бутылку с водкой и несколько рюмок, и вся компания приняла вид приятелей, собравшихся по поводу именин или чего-нибудь в этом роде. Через несколько минут вошел в комнату дворник и испытующим взглядом окинул всех присутствующих. Федор предложил ему выпить, сказав, что один из его приятелей именинник, занимая в своем доме лишь угол, попросил его разрешения собраться у него в комнате, чтобы с приятелями отпраздновать именины. Я, разумеется, ни в какие разговоры с представителем власти не вступал, а, напротив, повернулся к нему спиной, поддерживая разговор с кем-то из присутствующих. По счастью, костюм мой и вид не возбудили его подозрения, и все дело кончилось благополучно. Могло бы кончиться иначе, и по тем временам раскрытие такого кружка, несомненно, послужило бы поводом для создания громкого дела, а для всех участников окончилось бы несколькими годами отсидки и высылки на продолжительное время в Сибирь или северные губернии.

Мне лично не пришлось ничем поплатиться за это первое пропагандистское выступление, и я вынужден был расстаться со своими учениками по совершенно другому, не имевшему прямой связи с этой работой поводу.

Я не помню, сколько именно кружков, подобных моему, было во всем тогдашнем Петербурге, но полагаю, что количество их колебалось между 10-ю и 15-ю.

Соответственно этому и штаб рабочих руководителей кружков едва ли превышал в то время 15-20 человек. Кроме Федора Афанасьева лично мне тогда по соображениям конспирации не пришлось сталкиваться с кем-либо из других рабочих руководителей, и с некоторыми из них я познакомился уже значительно позднее, по возвращении из ссылки.

Из интеллигентов, стоявших во главе работы, кроме своих технологов, с которыми я соприкасался в институте, я был лично знаком только с В.С. Голубевым и В.В. Бартеневым, из которых последний, впрочем, кажется, не вступил еще окончательно в нашу организацию.

В.С. Голубев был известен в то время в рабочих кругах под кличкой «Дяди Сени».

Он был в такой же степени, как М.И. Бруснев, душой всего дела, и, имея тогда, вероятно, уже за 30 лет, неутомимо шагал из одного рабочего района в другой, не возбуждая, так же как и Бруснев, благодаря своему ультрадемократическому виду ничьих подозрений, особенно когда был соответственно одет. Я не особенно близко сталкивался с Голубевым и не могу доподлинно сказать, каково было его мировоззрение. Во всяком случае, едва ли ошибусь, утверждая, что он был таким же марксистом, как и Бруснев, отрицал террор и в то время вел подлинную социал-демократическую работу.

К сожалению позднее, уже будучи в ссылке, В.С. Голубев перешел в лагерь социалистов-революционеров под влиянием, кажется, главным образом Зайчневского *, а окончил свои дни в эпоху революции 1905 года главным редактором полулиберальной газеты «Наша жизнь». Отправляясь в ссылку в 1895 году, на одной из почтовых станций между Красноярском и Иркутском я встретился с В.С, который возвращался из ссылки, и мы в течение двух часов жарко спорили на почтовой станции, в ожидании перепряжки лошадей.

* Заичневский, Петр Григорьевич, двор., сын отст. полковника, помещика Орловск. губ. Род. 18 сент. 1842 г. По оконч. Орловск. гимназии (1858 г.) поступил в Моск. ун-т, где вместе с П. Аргиропуло организовал студенч. кружок для печатания и распространения запрещ. сочинений (Герцена, Огарева, Фейербаха, Бюхнера и др.). 17 марта 1861 г. с паперти франц. католич. церкви в Москве произнес речь по убитым во время демонстрации в Варшаве полякам; речь послужила поводом к его аресту 22 июля т.г. в Орловск. губ.

Преданный суду Сената (процесс 27-ми), приговорен к лишен. вс. прав сост. и сс. в кат. работы на заводах на 2 г. 8 м. и к поселению в Сибири навсегда. 1 сент. 1862 г. срок сокращен до года. Во время следствия, находясь в заключении в Москве, в Тверской части, вместе с П. Аргиропуло составил прокламацию «Молодая Россия», распространенную в мае 1862 г. Для отбытия кат. работ отправлен 10 янв. 1863 г. в Красноярск, куда прибыл 18 апреля т.г. В 1864 г., по окончании кат. работ, поселен в Витимск. вол. Киренск.

окр. (Иркутск. губ.). В 1868 г. возвращен из Сибири и водворен в Краснослободске (Пенз. губ.), откуда переведен в г. Мокшаны. В 1872 г. взят на поруки отцом с обязательством жить в имении матери в Орловск.

губ. В 1874 г. получил разрешение жить в Орле, где служил в Орловск. уездн. земск. управе; в 1876 г. ему возвращены права, с оставлением его под надзором. По агент. сведениям, З-ий, во время Казанской демонстрации 6 дек. 1876 г., находился в Петербурге. В авг. 1877 г. за «вредное влияние» на молодежь и за сношения с членами соц.-рев. партии выслан в Повенец (Олонецк. губ.); в 1879 г. переведен в Шенкурск (Арханг. губ.), а в 1880 г., по постановл. верх. распор. комиссии, – в Кострому, где пробыл до 1885 г., после чего переехал в Орел. И в Костроме, и в Орле не прерывал своей пропагандистской деятельности и организовал кружки молодежи как в указ. городах, так и в Москве, куда наезжал нелегально. В нач. апр.

1889 г. снова арестован в Орле и после двухлетн. тюремн. заключения выслан в Вост. Сибирь на 5 лет. Жил в Иркутске, вел иностранный отдел в «Восточном Обозрении», был корреспондентом «Русск. Ведомостей». В конце 1895 г. вернулся в Евр. Россию и поселился в Смоленске, где и умер 19 марта 1895 г. – «Деятели революционного движения в России»

Пламенному марксисту, настроенному весьма боевым образом по отношению ко всему, что имело какое-либо касательство к народничеству, конечно, невозможно было сговориться ни о чем с Голубевым, отошедшим от марксизма и возвращавшимся в Россию с какими-то непонятными мне якобинскими взглядами, от которых он сам вскоре отказался в пользу еще более умеренной программы.

Возвращаюсь, однако, к нашим кружкам. Работа шла мирно до самой весны. В марте 1891 года в Петербурге скончался писатель Н.В. Шелгунов, – событие, послужившее своего рода искрой и вызвавшее вспышку того горючего материала, который накопился в революционном и оппозиционном студенчестве за два-три года.

Похороны радикального писателя превратились в студенческую демонстрацию, которая повлекла за собой разгром большей части тогдашних студенческих организаций Петербурга и вызвала высылку 100-150-ти наиболее активных вожаков студенчества.

Похороны Шелгунова были вместе с тем и той первой общественной манифестацией, на которой выступил русский рабочий. Как только известие о похоронах Шелгунова распространилось по Петербургу, руководители рабочих кружков, по-видимому, не ожидая каких-либо директив от руководящего коллектива интеллигентов, постановили принять участие в похоронах, возложив на гроб Шелгунова венок от имени рабочих. Этот венок был возложен на гроб с красной лентой и надписью, составленной самими рабочими: «Указателю пути к свободе и братству».

Насколько мне известно, для рабочих и для всей тогдашней нашей организации похороны Шелгунова сами по себе не повлекли за собой никаких результатов.

Последовавшие вскоре аресты Бартенева и В.С. Голубева были, по всей вероятности, следствием общей слежки, достаточно в то время свирепой, чтобы по истечении одного, двух лет автоматически напасть на след любой организации.

К сожалению, лично я уже не мог участвовать в дальнейшей работе всей этой организации, так как оказался в числе высланных за шелгуновскую историю. Уже на другой день после похорон рано утром в комнату на Забалканском проспекте, в которой мы жили втроем, с моим братом Г.Б. Красиным и, кажется, технологом Кулевым, явились околоточные надзиратели и агенты охранки. И часам к десяти утра мы были уже в помещении градоначальства и в тот же день со скудным студенческим багажом выезжали по Николаевской железной дороге из Петербурга.

Леонид Красин – недоучившийся студент Обосновавшись в Нижнем Новгороде и не теряя надежды когда-нибудь возвратиться в Петербург для окончания института, я, чтобы выиграть время, решил поступить в солдаты и отбыть вольноопределяющимся воинскую повинность, чтобы не терять потом времени на ее отбывание по окончании курса. В поисках работы я попал к военному инженеру Г.П.

Ревенскому, известному впоследствии специалисту по отоплению и вентиляции хлебопекарных и других помещений, печи которого, быть может, и по настоящее время сохранились еще кое-где в рабочих казармах фабрик Ивановского и Шуйского района.

У Ревенского я проработал все лето в качестве чертежника, а осенью поехал десятником в село Кохму, на фабрику Ясюнинских, где и строил эти печи, весьма увлекаясь техникой дела. Прекращение строительных работ за зимним временем выгнало меня обратно в Нижний, где мой патрон, в воздаяние за мои технические подвиги, устроил мне службу вольноопределяющимся в качестве так называемого кондуктора при Ярославский инженерной дистанции, нечто вроде военного десятника по строительным работам. Я остался жить в Нижнем вместе с братом, который поступил пехотный полк, так же вольноопределяющимся.

Жили мы на вольной квартире и за исключением служебных часов, проводимых в канцелярии и казарме, вели образ жизни приблизительно одинаковый с другими высланными студентами, которыми в эту зиму был полон Нижний Новгород.

В Нижнем Новгороде кроме В.Г. Короленко, в эту зиму, впрочем, бывшего где-то в отъезде, жил Н.Ф. Анненский, очень известный статистик, блестящий представитель отжившего тогда уже свой век народничества, а с ним целая плеяда более молодых статистиков, как Зверев, Ионов и другие, все сплошь так же народники. Представителем более революционных народнических кругов был Карелин, народоволец, живший в Нижнем у своего отца фотографа, после Петропавловской крепости и отбытия ссылки не то в Сибири, не то в северных губерниях.* В качестве высланных студентов и нам был открыт доступ в салоны этой радикальной интеллигенции. С первой же встречи выяснилось непримиримое расхождение взглядов, и вся нижегородская интеллигенция разделилась на два лагеря – народников и марксистов.

Выступала от марксистов обыкновенно молодежь: мы с братом, П.П. Румянцев, М.Г.

Григорьев и др.; но мы нашли большую идейную поддержку в лице одного из самых ярких по тем временам марксистов – Павла Николаевича Скворцова.

* В Интернете нет данных о народовольце и земском статистике (см. ниже) С. Карелине. Зато достаточно много сведений о его отце Андрее Осиповиче Карелине (1837-1906), известном на весь мир фотографехудожнике. У последнего было трое детей от 1-го брака – Аполлон, Людмила и Андрей, и от 2-го брака – Ольга, Татьяна и Рафаил (по др. данным, Михаил).

Под характеристики Л.Б. Красина и М.И. Бруснева подходит:

Карелин Апполон Андреевич (1863-1926). 3 июня 1882 года окончил нижегородскую гимназию. В 1888 году окончил полный курс юридического факультета в Казанском университете экстерном. 21.02.1889 выдержал экзамен на кандидата права при Императорском Казанском университете, защитив диссертацию в Совете университета по теме: «Общинное владение в Европейской и Азиатской России», за что был утверждён 4.03.1889 кандидатом юридических наук и в подтверждении чего ему был выдан диплом от 30.03.1889 года. В 1881 году вошел в организацию «Народная воля». В 1883 сослан на три года в Ульбинск, в Западной Сибири. В 1887 году опубликовал в «Юридическом вестнике» первую статью «Отхожие и кабальные рабочие». С 1888 года, в Нижнем Новгороде, помощник присяжного поверенного. В Вологду был сослан на основании повеления царя от 22 января 1892 за принадлежность к «Санкт-Петербургскому террористическому кружку» [«Народной воли»] на четыре года и был доставлен в Вологду 3.03.1892. … – www.people.su/49555 Еще летом того же 1891 года, принимая участие в какой-то довольно многолюдной студенческой прогулке на лодках вверх по Оке, среди молодежи, разведшей костры, организовавшей одновременно и чехарду и хоровое пение, в те времена неизбежное всюду, где собиралось полдюжины студентов, я заметил довольно скромного человечка невысокого роста, в очках, с загорелым лицом и надвинутым по самые брови картузом.

Даже для тогдашней компании он был одет уж слишком неприхотливо – в довольно грязной, поношенной красной рубахе с поясом и в пальто, как будто с чужого плеча.

Несмотря на теплую погоду, он кутался в это пальто и прятал на груди какой-то сверток.

Мы разговорились, и, как всегда в те дни, очень скоро разговор перешел на теоретические темы. Собеседник пронзительно посматривал на меня своими серенькими глазками и задавал несколько насмешливым тоном вопросы. Затем начал высказываться и сам, и, к радостному удивлению моему, я открыл в нем не только сторонника марксистских воззрений, но и очень искушенного в этой материи человека, написавшего уже ряд статей в тогдашнем «Юридическом вестнике», издававшемся в Москве.

Сверток, который П.Н. [Скворцов] прятал на своей груди, был не чем иным как рукописью только что законченного им тогда произведения, в котором он наголову разбивал столпа тогдашнего народничества Воронцова (знаменитого под псевдонимом В.В.) уничтожающей критикой его книги «Судьбы капитализма в России». На мой вопрос, зачем же таскать с собой на Оку такую громоздкую рукопись, П.Н. Скворцов застенчиво ответил, что квартира у него где-то на чердаке, не очень надежная, рукопись может сгореть или быть украденной, например, на цыгарки, и тогда ему пришлось бы начинать всю работу сначала. А между тем это почти единственный его ресурс, на предстоящую зиму.

П.Н. Скворцов был тоже статистиком, но так как руководителями статистики были народники, а сам П.Н. отличался большой нетерпимостью ко всем, несогласно мыслящим, то его заработки от статистических работ в Нижнем уже apriori не могли быть скольконибудь значительными, и гонорар, получавшийся от «Юридического вестника», был действительным подспорьем в его чрезвычайно демократическом бюджете.

Кажется, этой книге П.Н. так и не удалось увидеть свет. Тогдашний редактор «Юридического вестника» Муромцев (впоследствии председатель Первой думы) не был достаточно либерален и смел, чтобы поместить в своем журнале столь резкую критику господствовавшего тогда направления русской общественной мысли. Предыдущие статьи П.Н. в московском журнале не носили столь резкого полемического характера и не задевали так больно народников, как эта книга. Статьи П.Н. Скворцова, посвященные тогдашнему крестьянскому хозяйству, были, вероятно, первой попыткой анализа производственных и экономических отношений русской деревни с марксистской точки зрения. П.Н. Скворцова приходится, таким образом, признать в этой области непосредственным предтечей Владимира Ильича [Ульянова].

Наши словесные бои и турниры со статистиками и с самим Анненским, несмотря на несравненное превосходство наших противников в отношении эрудиции и знакомства с фактами, тем не менее привлекли на нашу сторону почти всю нижегородскую молодежь, и из тогдашних нижегородских гимназистов и гимназисток, присутствовавших при этих словопрениях, вышло потом немало работников нашей партии.

Сейчас мне приходят на память имена М.А. Сильвина и скончавшегося в прошлом году столь безвременно И.П. Гольденберга (Мешковского), бывшего одно время членом Центрального комитета РСДРП. В самом Нижнем, да еще нося на плечах солдатскую шинель, трудно было думать в то время о непосредственной работе среди заводских рабочих. Впрочем, у П.Н. Скворцова, Григорьева и других нижегородских марксистов в то время, кажется, уже заводились кое-какие связи с сормовскими рабочими.

Но, сидя в Нижнем, мне удалось оказать некоторое содействие организации пропаганды среди рабочих в самой Москве. Еще до моей высылки из Петербурга мы нередко говорили с Федором Афанасьевым о желательности перенесения работы в Москву, и в частности о переезде его в Москву для поступления на какую-либо из ткацких фабрик и для завязывания связи с московскими рабочими.

После лета 1891 года, когда с провалом В.С. Голубева и у Федора Афанасьева в Питере почва уже стала становиться горячей под ногами, это было вдвойне целесообразно, так как отдаляло вероятность его провала. К тому же и Бруснев в эту весну окончил Технологический институт и подумывал так же об отъезде из Петербурга по конспиративным соображениям. Надо дополнить еще, что после моей высылки из Питера, там произошло важное событие, а именно, первая маевка петербургских рабочих

– празднование 1 мая. Это важное событие, весть о котором прокатилась потом по всей России, уже описано его участниками, и я упоминаю здесь о нем потому, что эта массовая демонстрация для более старых и скомпрометированных работников делала желательной перемену места работы.

После высылки из Петербурга, по дороге в Нижний, я заехал в Москву к студенту университета П.М. Кашинскому. Кашинский был уже известен мне как довольно образованный и склонявшийся к марксизму студент, обладавший притом небольшими личными средствами, в противоположность всем нам, перебивавшимся уроками, чертежами и в исключительных случаях стипендиями. Кашинский был знаком с «Капиталом» Маркса, статьями Энгельса и некоторыми работами Родбертуса и, кажется, более или менее правильно [(регулярно)] получал заграничные издания того времени, в том числе и социал-демократический двухнедельник «Neue Zeit».

Я изложил Кашинскому наш план и уговорил его дать средства на переезд Федора Афанасьева в Москву и на то время, пока ему не удастся найти работу на фабрике.

Сколько помнится, величина этой субсидии, вполне устраивающей Федора, определялась от 8 до 10 рублей ежемесячно. Было условлено, что к осени, когда студенты соберутся в Москву, Кашинский организует интеллигентскую руководящую группу, а тем временем Федор Афанасьев завяжет связи в рабочей среде, и, таким образом, вся организация будет уже пущена в ход.

Часть лета Кашинский провел у меня, в Нижнем, и мы установили детали этого плана.

К осени М.И. Бруснев, окончивший курс в институте, случайно получил место инженера в мастерских Брестской железной дороги в Москве, и, таким образом, у нас явилась полная уверенность в правильной постановке всего дела. Лично я, проживая в Нижнем, не мог принять непосредственного участия в московской работе. Но, поддерживая связи с Брусневым и Кашинским, между прочим, через Л.В. Миловидову, впоследствии мою жену, я знал, что работа в Москве развивается довольно ходко, привлечены десятки интеллигентов, вполне подготовленных для пропаганды, и что Федору Афанасьеву удалось завести довольно широкие связи в рабочих кругах.

Сам я надеялся летом 1892 года покончить с солдатчиной и получить разрешение на въезд в Петербург. Расчетам этим, однако, не суждено было исполниться.

Рано утром 6 мая 1892 года мы с братом [Германом] были разбужены неожиданным визитом жандармов, которые предъявили ордер местного жандармского генерала Познанского и после основательного обыска нашей комнаты увезли меня в одну из башен нижегородского тюремного замка. Никакого допроса и обвинения не было предъявлено, и, просидев в башне дней пять, я был отправлен с двумя жандармами в Москву.

Будучи привезен с Нижегородского вокзала в Жандармское управление, помещавшееся тогда где-то в Георгиевском переулке, я предстал перед лицом маленького жандармского полковника Иванова, который приняв рапорт зычными голосами приветствовавших его нижегородских жандармов, отпустил их и немедленно учинил мне допрос. Вопросы касались Бруснева, Кашинского, Епифанова и других лиц, а также моей мнимой поездки в Москву, очень интересовавшей жандарма.

Поводом для настойчивых расспросов о моей поездке в Москву было то обстоятельство, что в записной книжке Бруснева, отобранной у него при обыске, был найден петербургский адрес моей невесты Л.В. Миловидовой, записанный моей рукой. В действительности не я ездил в Москву, а однажды Бруснев приезжал ко мне из Москвы в Нижний, и я имел неосторожность собственноручно записать адрес в его книжку.

Не желая давать вообще никаких подробностей, которые могли бы помочь жандармам разбираться в деле, я, разумеется, умолчал о моем свидании с Брусневым и вообще отрицал какую-либо осведомленность свою о работе Бруснева и других товарищей в Москве. После допроса, в сопровождении уже московского жандарма, на извозчике с поднятым верхом, меня отправили в Таганскую тюрьму, где я и водворился в верхнем этаже в камере №505, с великолепным видом на всю Москву с ее Кремлем в центре.

Много месяцев смотрел я из окна этой камеры на силуэты московских церквей и на вырезные башни и соборы Кремля. И как ни смелы были мысли и планы двадцатилетнего марксиста, но и во сне не снилось, что мне удастся дожить до такого времени, когда на этих шпицах будет развеваться красное знамя, а в кремлевском дворце заседать Конгресс Коммунистического интернационала.

Таганская тюрьма была в то время одной из образцовых одиночек, и вообще режим в тюрьмах при Александре III отличался большой строгостью. Чисто выбеленные стены, пол, натертый графитом до зеркального блеска, опрятно и даже щеголевато одетая стража, полная тишина в коридорах и на узеньких парапетах, окружавших каждый этаж, на уровне входных дверей в камеры, прерываемая лишь изредка хлопаньем небольших окошек в дверях, служивших для подачи пищи, или редких звонков из камер, причем при звонке каждый раз выпадал наружу черный сектор, по которому дежурный надзиратель уже издали мог знать, какой именно арестант звонит, – вся эта своеобразная атмосфера произвела на меня поначалу сильное впечатление. Вот она, думалось, эта ужасная одиночка, в которой придется провести неопределенно долгое время.

Однако уже после первых же дней я вполне вошел в колею тюремной жизни. И тут громадную службу сослужили книги, вроде Кеннана или истории революции Туна, из которых я уже знал, что из себя представляет политическая тюрьма, каковы методы и приемы жандармского и прокурорского допроса и т. д. Из слов полковника Иванова при окончании допроса, не скрывшего своего недовольства недостаточно пространными объяснениями, данными ему, я заключил; что сидеть, вероятно, придется довольно долго, и поэтому начал устраиваться в своей камере на длительное пребывание.

Прежде всего, я заботливо изучил самую камеру, тюремные порядки и вообще весь доступный мне видимый мир, включая и ту часть тюремного двора, которую мне было видно, если влезть на стол, используя те минуты, когда затихающие шаги надзирателя позволяли быть уверенным, что у «глазка» двери никто не подсматривает.

Первые недели я не получал никаких известий с воли, не имел ни денег, ни передач, ни книг. Заносив свое, мне пришлось облачиться в арестантское белье, и несколько дней я привыкал к грубому, напоминавшему рогожу, холсту. Эти первые недели были, несомненно, самыми тяжелыми за все время как по непривычности обстановки, беспокойству за брата и за то, как вся эта история отразится на отце и матери, а главное, по вынужденному бездействию.

Фото, сделанное в Жандармском управлении Я, однако, довольно скоро нашел средство восстанавливать душевное равновесие, когда оно начинало колебаться. Работа или вообще какое-нибудь сосредоточенное, упорное занятие оказались этим действительным средством. Не имея ни книг, ни бумаги, я занимался математическими задачами, используя найденный гвоздь и штукатурку стен.

Из мякиша хлеба приготовил себе нечто вроде кеглей и из этого же материала сделал шахматы.

Проделал и некоторый биологический опыт, посадив в свободный чайник пойманного клопа и наблюдая в течение месяцев, как он, в процессе голодания, превращался почти в прозрачную пластинку. Это – занятия, так сказать, теоретические или кабинетные.

Одновременно не забывал и физическую культуру. Средством для этого был главным образом тяжелый табурет, имевшийся в камере, с которым можно было проделывать достаточное число гимнастических упражнений.

Хорошей гимнастикой и вообще способом рассеять дурное настроение была чистка посуды. Посуда в камере была из красной меди, луженая и с течением времени приходила в довольно неказистый вид. Но если взять мелко истертый кирпичный порошок и кусок сукна, то, проработав усердно около часа, можно было добиться того, что и таз, и кувшин для воды, и небольшая миска для супа, и стакан для кипятку горели, как будто были сделаны из червонного золота. Настроение после такой работы неизменно и прочно улучшалось.

Вытирание окон так же было правильным моим занятием, и, как вскоре оказалось, далеко не бесполезным и в других отношениях. Вытирая усердно стекла окна, я однажды заметил пролетку с поднятым верхом, приближавшуюся по переулку к воротам тюрьмы.

Из-за кафтана извозчика выглянуло синее с красным кантом колено одного из седоков, и я понял, что везут арестанта. Пролетка въехала во двор тюрьмы, и, прильнув к стеклу, я увидел вслед за вышедшим из пролетки бравым жандармом какого-то студента, привезенного, очевидно, с допроса. Впоследствии я приучился слышать дребезжание пролетки саженей за 50 от ворот тюрьмы, и мне удалось увидеть, правда, каждый раз в течение лишь нескольких секунд, некоторых из товарищей, привлеченных по делу Бруснева, а именно, самого Бруснева, Кашинского, Федора Афанасьева, Липкина, Терентьева, а также других арестованных, мне лично незнакомых.

Через месяц сиденья разрешили, наконец, переписку, и я был на верху блаженства, получив первые письма от Л.В. Миловидовой и от моего брата Германа, которого в Нижнем оставили на свободе. Вскоре разрешили и книги, и тут мое сиденье превратилось уже в сплошной университет, и я только одного желал, чтобы меня меньше беспокоили допросами. По счастью, это, очевидно, совпадало и с желаниями самого жандармского полковника Иванова, так как за все одиннадцать месяцев сиденья меня вызывали к допросу едва ли больше четырех раз.

Книги удавалось иметь в достаточном количестве, и помимо основательного изучения немецкого языка мне удалось проштудировать в Таганке целый ряд философских книг Шопенгауэра, Канта, Вундта, логику Джона-Стюарта Милля и ряд книг по биологии, дарвинизму и т.д., не говоря уже об истории Соловьева и других книгах, кроме экономической литературы, которая почему-то не допускалась.

Свидание за все время я имел только одно – с братом Германом, при проезде его из Нижнего в Петербург: по окончании солдатчины он получил разрешение обратно поступить в Технологический институт, и через двойную сетку в комнате, или, вернее, клетке для свиданий, я увидел его загоревшим и возмужавшим, одетым в офицерскую форму прапорщика пехоты.

В общем и целом, об этом таганском сиденьи вспоминаю и до сих пор с удовольствием, и, несомненно, этот многомесячный досуг сильно помог мне разобраться во многом, привести в порядок свои мысли и знания и познакомиться со многими сочинениями, которых в обыденной сутолоке жизни я, несомненно, никогда не успел бы прочесть.

На людей нервных одиночка действовала плохо, и однажды утром я был разбужен истерическим криком, доносившимся со двора. Вскочив на стол и выглянув за окно, я увидел Кашинского в нервном припадке, втаскиваемого жандармом в извозчичью пролетку с поднятым верхом. На меня эта сцена тяжело подействовала, но сам я, следя очень внимательно за собой и при малейшем понижении настроения прибегая к испытанным средствам – гимнастике и работе, быстро прогонял дурное настроение и почти все время употреблял с пользой.

В двадцатых числах марта [1893 года], после почти 11 месяцев полного одиночного заключения, в мою камеру вошел старший надзиратель и сказал мне: «собираться совсем». На мой вопрос он не мог мне дать никаких подробностей, сказав только, что из жандармского управления меня затребовали со всем моим имуществом.

В конторе тюрьмы мне возвратили отобранные при водворении в камеру вещи, остаток моего «текущего счета» в тюремной кассе, и обычным порядком, с тем же бравым жандармом, который обычно возил меня на допросы, наша пролетка поплелась на другой конец Москвы, перемешивая высокий, только что выпавший и продолжавший валить мокрыми хлопьями весенний снег.

В жандармском управлении жандарм оставил меня одного в кухне подвального этажа, а сам пошел куда-то наверх с докладом. Уже это показалось мне хорошим признаком.

Действительно, через несколько минут другой вестовой пригласил меня наверх в довольно приличную приемную и оставил там опять-таки одного. Через некоторое время явился ротмистр и сообщил, что меня решено выпустить на поруки в полк.

Надо сказать, что во время моего сиденья приказом командующего войсками Московского округа Костанда я был переведен из Нижегородского отдела Ярославской инженерной дистанции, где я уже успел дослужиться до чина младшего унтер-офицера, в 12-й пехотный Великолуцкий полк, стоявший тогда в Туле и славившийся особо строгой дисциплиной, в частности по отношению к вольноопределяющимся.

Через некоторое время меня попросили наверх к полковнику Иванову, который более для проформы спросил меня, не имею я еще чего-либо дополнить к прежним показаниям, и после моего отрицательного ответа передал меня жандарму для передачи вместе с вещами в управление московского уездного воинского начальника для препровождения по месту службы в Тулу.

Опять мы поехали в пролетке куда-то в Лефортово, где меня «с пакетом» сдали в распоряжение плохо выбритого старика с полковничьими погонами, сейчас же вызвавшего какого-то унтера и отрекомендовавшего его мне в качестве «дядьки», с которым в ту же ночь я должен был отправиться в Тулу. На мой вопрос, что мне делать до ночи, полковник заявил, что я могу располагать собой как угодно; не веря еще сам себе, что я на свободе, я пошел бродить по Москве.

На этом я могу кончить свой рассказ, так как с переездом в Тулу начинается уже новая глава моей жизни, не имеющая непосредственного отношения к этому периоду пропагандистской работы. Упомяну только, что, будучи уже в Туле, от приезжавших ко мне из Питера моего брата Германа и Л.В. Миловидовой, а также других студентов, я узнал, что начатая нами работа, несмотря на провалы, высылку и отъезд некоторых работников, не прекратилась, а, напротив, ширится и растет.

В Технологическом институте ближайшим преемником нашего кружка сделался безвременно ушедший в могилу Степан Иванович Радченко, брат которого Иван Иванович, под кличкой «Касьян», был одним из самых видных нелегальных работников нашей партии в конце 90-х и в начале 900-х годов, а сейчас стоит во главе сахарного и торфяного дела Советской России. Степан Иванович Радченко, виртуоз по части конспирации и дипломатии, с упрямством истого малоросса вел очень тонкую работу как в России, так и по связи с заграничной группой Плеханова. Подробности об этом периоде лучше меня сообщат другие товарищи.

Последующая группа технологов социал-демократов имела в своей среде Г.Б. Красина, В.В. Старкова, Г.М. Кржижановского, А.Л. Малченко; в то же время начало складываться другое направление, более приближавшееся к «Рабочему делу», во главе с И.Г.

Чернышевым и скончавшимся в прошлом году Г.Н. Богатыревым.

Первая группа вскоре повела работу совместно с выступившим тогда впервые на сцену В.И. Ульяновым, Мартовым, Потресовым, Д.Н. Кудрявским и другими основателями «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

Чисто пропагандистский период доисторического развития нашей партии закончился, и новая организация самым ходом вещей должна была уделять все больше и больше внимания агитационной и организационной стороне работы, закладывая прочный фундамент будущего партийного здания.

Еще несколько слов о приговоре по нашему делу. Он был утвержден Николаем II в декабре 1894 года – первый приговор по политическому процессу, подписанный новым царем в первые месяцы царствования, когда российские либералы еще возлагали на него какие-то надежды. Приговор этот достаточно характеризует зверскую жестокость Николая II по отношению ко всему, что касалось каких-либо революционных выступлений.

М.И. Бруснев был приговорен в административном порядке [(то есть без проведения судебного процесса)] к одиночному заключению в Крестах на четыре года, с высылкой затем на десять лет в Верхоянск Якутской области. За разными манифестами пребывание Михаила Ивановича в Верхоянске было немного сокращено, и он возвратился в Россию, если не ошибаюсь, в половине 1904 года. Таким образом, царское правительство отняло у этого человека, правда, не 14, но все-таки 12 полных лет жизни.

М.И Бруснев вынес необыкновенно тяжелое заключение в Крестах и крайние лишения ссылки в самом холодном месте земного шара, но к политической работе он уже не возвращался. М.И. работает сейчас в качестве скромного советского работника в одном из учреждений Наркомвнешторга. Хотя он и не состоит сейчас в РКП, будет справедливо послать ему к 25-летнему юбилею нашей партии привет, как одному из первых социалдемократов, положившему начало революционной социал-демократической работы в рабочих кругах Петербурга и Москвы и отдавшему этому делу лучшие годы своей жизни.

Более трагической была судьба другого видного героя тогдашних рабочих организаций

– Федора Афанасьева. По нашему делу он получил относительно умеренный приговор, а именно – тюремное заключение на один год с отдачей по отбытии его под гласный надзор полиции. Федор Афанасьев не прекращал своей революционной работы вплоть до революции 1905 года и погиб мученической смертью в Иваново-Вознесенске, убитый черносотенцами.

Автобиографические заметки* Л. Красин Трудно собраться с мыслями и сколько-нибудь складно изложить на бумаге воспоминания о пережитом в обстановке текущей работы, при том необычайно стремительном темпе, который возлагается на нас революцией. Но Истпарт, как неотступный кредитор, изо дня в день возобновляет свои требования, и приходится делать что и как можно, заранее извиняясь перед читателем.

Я родился 15 июля 1870 г. в маленьком степном городке Западной Сибири, городе Кургане, выросшем за последние перед войной десятилетия в крупный центр сибирского маслоделия, торговли хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами.

Детство протекло большею частью в деревне, на берегах Тобола, Ишима, Туры. Этому, а также идеальной семейной обстановке я обязан крепким здоровьем, которое помогало без большого ущерба переносить превратности последующей жизни.

Семья была большая. Заработка отца едва хватало на удовлетворение ее потребностей, но это имело свою хорошую сторону, приучая с детства рассчитывать свои силы и ресурсы и жить не свыше того, что имеешь.

Вспоминая о покойных отце и матери, я не знаю, кому из них приписать бльшую заслугу в создании той исключительно здоровой и необыкновенной по тем временам обстановки, полной свободы и вместе с тем участливого, заботливого руководства, которым мы, братья и сестра, пользовались в семье, пока не начали становиться на собственные ноги.

* Автобиографические заметки написаны Л.Б. Красиным в 1924 году. – Ред.

Большое значение здесь имело то, что значительная часть сибирской интеллигенции, купечества и мещан из поколения в поколение росли под идейным влиянием таких элементов, как польские повстанцы, сосланные в Сибирь, и бесконечной вереницы политических ссыльных разных направлений, начиная с первых народнических кружков вплоть до «Народной воли».

Детство, проведенное среди природы на берегах могучих сибирских рек, в бесконечных лесах и травянистых степях и лугах Сибири, с ранних лет заложило во мне большое влечение к естественным наукам. И этому сильно помогло то обстоятельство, что реальное училище в Тюмени (средняя школа, которую я и мои братья окончили) было, по существу, небольшим, но прекрасно оборудованным политехникумом, с обширным естественно-историческим музеем, физической и химической лабораториями, опытными техническими заводами – сухой перегонки, мыловарения, механической мастерской.

Училище это было создано и велось многие годы выдающимся знатоком Сибири, энциклопедистом И.Я. Словцовым, собравшим за свою жизнь богатейшие коллекции, образовавшие при тюменском реальном училище целый музей. От эпохи толстовского классицизма мне удалось уже уйти в высшую школу. Некоторые из учителей покровительствовали основанию кружков самообразования, но, в сущности говоря, все мы из средней школы вышли политически совершенно нейтральными юношами, с устремлением больше в сторону химии, технологии и других прикладных наук.

В 1887 году я поступил в Петербургский технологический институт и первые два года усиленно занимался науками, с сожалением вспоминая о более просторных, светлых и богаче оборудованных лабораториях захолустного сибирского городка, по сравнению с большими, запущенными и неприветливыми конюшнями-лабораториями тогдашнего Технологического института, с формалистами-лаборантами и никогда не имевшими свободного времени для беседы со студентами – профессорами.

Участие сначала в сибирском землячестве, в кружке самообразования для изучения «Политической экономии» Джона Стюарта Милля, с примечаниями Чернышевского, а затем и основательное штудирование первого тома «Капитала» Маркса, в конце концов, сделало из прилежного и отлично учившегося студента участника пропагандистского кружка, начавшего работать среди петербургских рабочих.

Это была одна из первых социал-демократических организаций, основанная М.И.

Брусневым и В.С. Голубевым, из которой вышли потом первые рабочие вожди Петербурга. В другом месте я более подробно описал этот период петербургской работы.

Я забыл упомянуть, что еще до вступления в этот кружок в 1890 году, мне с братом пришлось принять участие в так называемых студенческих беспорядках, но после кратковременной высылки из Петербурга я получил разрешение вновь вернуться в Технологический институт. Пропагандистскую работу на Обводном канале мне пришлось бросить не потому, что наша организация провалилась, а в связи так же со студенческой «историей». В марте 1891 года скончался писатель Н.В. Шелгунов, и его похороны обратились в демонстрацию революционного и прогрессивного студенчества, что повело к аресту свыше сотни студентов, которые были высланы из Петербурга.

После этой высылки я уже долго не мог попасть Петербург и только в начале девятисотых годов, по отбытии Сибирской ссылки, снова получил разрешение на въезд в Питер.

Рабочая часть нашей социал-демократической организации тоже приняла участие в похоронах, возложив на гроб Шелгунова венок от имени петербургских рабочих, на красной ленте которого петербургские рабочие написали: «Указателю пути к свободе и братству». Сама организация мало пострадала, и хотя В.С. Голубев был так же арестован и выслан в Сибирь, М.И. Бруснев и другие товарищи продолжали работу.

Л.Б. Красин-студент, 1889 г.

Дальнейшим продолжателем этого кружка был безвременно умерший (так же технолог) С.И. Радченко, а за ним Г.Б. Красин, Г.М. Кржижановский, В.В. Старков, вошедшие вскоре в знаменитый в истории нашей партии «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», душой и организатором которого был великий наш вождь В.И. УльяновЛенин. Будучи выслан из Петербурга, я около года прожил в Нижнем Новгороде, отбывая воинскую повинность и занимаясь уроками и чертежными работами, а попутно ведя ожесточенную борьбу во имя народившегося тогда русского марксизма с такими мастодонтами народничества, как Н.Ф. Анненский, Зверев, Шмидт и другие нижегородские статистики.

Кроме моего брата верным соратником в этой борьбе был один из старейших русских марксистов П.Н. Скворцов, автор замечательных статей в «Юридическом вестнике» и блестящей критической монографии, разбившей в пух и прах «Судьбы капитализма в России» В.В. Воронцова, книгу, бывшую библией тогдашнего народничества.* * Все-таки здесь речь идет о Василии Павловиче Воронцове (1847-1918), который издавался под инициалами В.В. «Судьбы капитализма в России» вышли в свет в 1882-м. – Примеч. М.И. Классона Скворцов Павел Николаевич – статистик, «легальный марксист», печатал свои работы в «Юридическом Вестнике» и «Научном Обозрении» в 80-х и 90-х годах XIX века. В статье «Товарный фетишизм», опубликованной в «Научном Обозрении» №12 за 1899 г., выступил с враждебной критикой на книгу В.И.

Ленина «Развитие капитализма в России». Рецензия была разбита и опровергнута в ответной статье В.И.

Ленина «Некритическая критика» – Из примечаний к тому 3 Полного собрания сочинений В.И. УльяноваЛенина Нижегородская идиллия была прервана арестом в мае 1892 года, в связи с провалом М.И. Бруснева в Москве. Дело в том, что, проезжая через Москву, я завязал связи с П.А.

Кашинским, Липкиным и другими московскими студентами-марксистами, которые, выписав из Петербурга ткача Федора Афанасьева (убитого казаками в ИвановоВознесенске в 1905 году), основали в Москве ряд социал-демократических кружков на московских текстильных фабриках – организацию, к которой вскоре присоединился питерский мой приятель М.И. Бруснев (дальнейшая его работа в Петербурге становилась уже неудобной по конспиративным соображениям).

Хотя я не принимал непосредственного участия в работе москвичей, но когда их кружок, выданный Егуповым, был арестован, нашли мой адрес, и этого было достаточно, чтобы просидеть в Таганке, в Москве, до конца марта 1893 года. У меня же при обыске была найдена фотографическая карточка М.И. Бруснева с несколько рискованной по тем временам надписью: «Оглянемся на Запад и встретимся на Востоке».

И, действительно, мы встретились летом 1897 года близ Иркутска, на Усольском тракте, по которому Бруснева с партией ссыльных «гнали» в Верхоянск. По окончании следствия меня выпустили «на поруки» в 12-й пехотный Великолуцкий полк в Тулу, где я и должен был дослуживать оставшиеся мне обязательные месяцы военной службы.

Здоровье мое несколько расстроилось за год сидения в Москве и последующие месяцы проживания в тульских казармах, и, когда в ноябре 1893 г. Н.В. Водовозов (тоже один из питерских марксистов, хотя не технолог, а универсант) предложил мне провести несколько месяцев на южном берегу Крыма, я с удовольствием ухватился за это предложение, тем более что возврат в Петербург мне был закрыт, и до окончания брусневского дела я оставался под гласным надзором и, следовательно, не мог заняться ничем кроме уроков и другой случайной работы.

Пребывание в Крыму было хорошим отдыхом; я исходил пешком весь южный берег Крыма, от Симеиза до Алушты; покончил со вторым томом «Капитала» и к немецкому языку (основательно изученному в тюрьме) прибавил знакомство с французским, благодаря помощи некоторых друзей.

В августе 1894 года мне предложили срочно уехать из Крыма ввиду ожидавшегося приезда туда царя Александра III, который несколькими месяцами позднее, в октябре того же года, благополучно «в бозе почил» в Ливадии. Я был рад тому, что период вынужденного безделия окончился, и уехал из Крыма в село Калач Воронежской губ., где мне было разрешено поступить сначала рабочим, а затем и десятником на постройку Харьково-Балашовской железной дороги.

Место это мне предложил А.Н. Тверитинов, очень интересный, хотя и чудаковатый, пожилой уже человек, приятель П.Л. Лаврова, лично знавший многих народовольцев и сохранивший до конца своих дней непримиримую ненависть к царизму, хоти сам уже и не принимал большого участия в революционном движении. Служба моя, впрочем, была непродолжительна.

Вместе с Тверитиновым мы начали выводить на свежую воду какого-то инженера, начальника участка и нашего начальника, изобличив его в неправильном выборе места для станции Калач, которую он хотел поставить поближе к амбарам местного крупного хлебного кулака. Наши же нивелиры и теодолиты указывали для этой станции более выгодное и для дороги и для населения место.

Тверитинов был чрезвычайно склонен к такого рода разоблачениям и не без юмора объяснял это прирожденной строптивостью на почве наследственности: по семейному преданию, у одного из его предков, боярина Тверитинова Петр Великий велел выщипать бороду по волоску за строптивость и неповиновение.

В декабре высшее воронежское железнодорожное начальство постановило уволить с дороги и меня и Тверитинова. Последний как инженер апеллировал в суд и впоследствии даже получил удовлетворение; мне же, как бесправному подследственному студенту, оставалось только переехать в Воронеж и приступить к поискам уроков.

Искал я их недолго, так как в ночь с 31 декабря на 1 января 1895 года ко мне пожаловал местный околоточный надзиратель и объявил мне высочайшее повеление:

«Унтер-офицера из вольноопределяющихся Леонида Красина исключить из числа запасных нижних чинов армии и после трехмесячного тюремного заключения выслать административно на три года под гласный надзор полиции в один из северо-восточных уездов Вологодской губернии». Приговор по делу Бруснева был первым политическим приговором, утвержденным молодым царем [(Николаем II)].

Забрав свои убогие студенческие пожитки и подушку подмышку, я сел вместе с околоточным в извозчичьи сани и ночью же отправился в воронежский тюремный замок, где и водворился в необыкновенно просторной, снабженной нарами человек на 50, камере. Сердобольный околоточный по дороге уговаривал меня не унывать, утешая перспективами хорошей охоты в Сольвычегодском или Яренском уездах.

Девяностодневное сидение по приговору было настоящей безделицей по сравнению с годом предварительного строгого одиночного заключения.

Приятели достали мне для перевода книжку проф. Шульце-Геверница «Крупное производство», и я перевел ее на русский язык. Она появилась в печати с предисловием Петра Струве, который тогда был еще марксистом. В воронежской же тюрьме я впервые прочел Бельтова [(Плеханова)] «К вопросу о монистическом взгляде на историю», и я до сих пор помню, с каким диким восторгом катался я по нарам, читая это плехановское произведение. Мои задор и марксистский пыл окончательно утвердились с того момента, и завоевание всего мира для дела марксизма представлялось мне в моей камере сущим пустяком.

Три месяца сидения были использован моими родными, чтобы выхлопотать мне разрешение, вместо назначенного Яренского уезда Вологодской губернии, поехать на свой счет в Восточную Сибирь, где тогда жили мои отец и мать. Разрешение было дано, и в мае месяце 1895 года я проделал путь Воронеж – Москва – Омск – Иркутск, проехав свыше 2400 верст на перекладных по Барабинской степи и Великому сибирскому тракту.

Таких поездок теперь уж никто не делает – выстроилась Сибирская железная дорога.

В Иркутске я был первым социал-демократом среди почти сотни ссыльных народовольцев и народников, включая таких родоначальников русского революционного движения, как Марк Натансон, [Дмитрий] Любовец, Сергей Ковалик.

Наши теоретические споры по самому жгучему вопросу тогдашней русской современности – быть или не быть капитализму в России – доходили до величайшей страстности, но это не мешало всей ссылке относиться ко мне, как к Вениамину*, и личные дружеские отношения из этой эпохи сохранились у меня на всю жизнь.

Ни раньше, ни после я никогда не видел собрания в одном месте такого количества благороднейших, чистейших революционных борцов. Разложение ссылки началось значительно позднее, когда царское правительство сознательно начало расселять одновременно с политиками и на одинаковом с ними положении шпионов, полууголовных и уголовных преступников.

* Редакция Госиздата могла бы немного потрудиться и объяснить читателю, кто таков «Вениамин». То ли это св. диакон Вениамин, живший в Персии в V веке н.э. и принявший мученическую смерть от царя Варахрана V, то ли св. архимандрит Вениамин (в миру – Василий Васильевич Кононов), настоятель Соловецкого монастыря, арестованный ВЧК в 1920-м? – Примеч. М.И. Классона Дальше политических споров и рефератов по вопросам марксизма дело не шло, и ни о какой практической работе среди местного пролетариата в Иркутске тогда помышлять еще было нельзя, за полным почти отсутствием больших промышленных предприятий.

Работал я в качестве техника на Среднесибирской, Забайкальской и Кругобайкальской железных дорогах. И хотя я не имел диплома, в последние годы уже исполнял инженерную работу.

Служба на железной дороге, помимо более чем достаточного заработка, повела и к сокращению срока моей ссылки, и уже в декабре 1897 года я получил разрешение въезда в Европейскую Россию и поступления, правда, не в Петербургский, а в Харьковский технологический институт для окончания высшего образования. Тогдашний министр Делянов поставил, впрочем, условием личное согласие директора Харьковского института на мой прием.

Перед самым рождеством я явился в Харьков и предстал перед лицом В.Л. Кирпичева, тогдашнего директора института, поставившего мне условием приема не вести пропаганды среди студентов. Кирпичев, один из известнейших теоретиков строительной механики и блестящий лектор и организатор, как раз заканчивал тогда какой-то процесс внутреннего линяния, превратившего его из сухого деляновского чиновника в либерального директора Киевского политехникума.

Учение мое в Харьковском институте было довольно оригинальным. В действительности я почти все время проводил на различных железнодорожных работах;

был на изысканиях железной дороги Петербург – Вятка и ухитрился даже съездить опять в Сибирь на изыскания Кругобайкальской железной дороги, где был несколько месяцев начальником дистанции Мысовая – Мишиха, на берегу Байкала, являясь в Харьков только на короткое время, чтобы сдать очередные зачеты и экзамены.

Студенческая жизнь тем временем шла своим путем, и студенческие забастовки и другие волнения повторялись по нескольку раз в год. Попадая в такие периоды в Харьков, я, конечно, не отставал от общего движения, вследствие чего и был увольняем из института за это время не то два, не то три раза.

Логическим последствием этих увольнений должно было бы быть полицейское запрещение проживания в Харькове, но в действительности этого не было, ибо, как оказалось впоследствии, новый директор института, недавно скончавшийся в Петербурге профессор Д.С. Зернов, при каждом таком моем «увольнении» из института запирал мои бумаги в своем письменном столе, ничего не сообщая полиции, а при ближайшей амнистии я опять превращался в студента, находясь во время этих превращений то на берегах Унжи или Неи, то на берегах Байкала, а иногда и не зная о них.

К 1900 году я сдал все экзамены, но выдача диплома мне, как и другим сверстникам, в наказание за какую-то очередную забастовку, была отложена на один год. В это как раз время Р.Э. Классон*, мой товарищ по Петербургскому институту, участвовавший одно время и в кружке В.И. Ленина, а ныне являющийся одним из крупнейших и старейших русских электротехников и изобретателем и организатором «Гидроторфа», пригласил меня в Баку заведывать строительными работами основанного тогда акционерного общества «Электросила».

В июне 1900 года я прибыл в Баку и поселился в маленьком фахверковом балагане на самой оконечности Баилова мыса. Я сих пор с величайшим удовлетворением вспоминаю о четырех годах интенсивной работы в Баку.

* Р.Э. Классон умер 11/II 1926 г. – Примеч. ред.

Мы сбросили в море добрую половину Баиловской горы, увеличили площадь станционного участка, кажется, на две десятины, отвоевав их у моря, и воздвигли на этом месте грандиозное здание центральной электрической станции, три жилых дома, водокачку и всякие службы.

Работа велась с американской быстротой, участок кишел рабочими и людьми всякого звания. Говорили на нем [(на станционном участке)] одновременно, кажется, на 12-ти или 15-ти языках, потому что кроме немцев, датчан, англичан и других европейских рабочих и инженеров, работали также персы, татары [(азербайджанцы)], армяне, лезгины, осетины, абхазцы, грузины и другие туземцы.

Основная цель предприятия была передача электрической энергии на промысла и применение ее для бурения и тартания нефти. При скептически-враждебном отношении со стороны старых «паровых» техников, предсказывавших неудачу новому электрическому методу, мы, полдюжины молодых инженеров, вели пионерскую работу обследования процессов бурения и нефтедобычи и параллельно со строительными и монтажными работами закладывали основы научной электрификации нефтяной промышленности.

Сейчас ни для кого из техников не составляет вопроса то, что электрическая система передачи энергии наиболее соответствует требованиям рациональной постановки всего нефтяного дела, но в те времена коммерческая, да и техническая возможность применения электричества к нефтяному делу стояли еще под знаком вопроса.

Не менее интенсивной была работа и в другой области, а именно, подпольная социалдемократическая работа как в самом Баку, так и вообще на Кавказе – в Тифлисе, Кутаисе, Батуме, куда я периодически выезжал для связи с тамошними организациями.

Это было время, когда за границей создавалась организация «Искры» и выявлялись впервые разногласия между большевистским и меньшевистским крылом тогда еще единой с.-д. партии.

Среди социал-демократов, работавших тогда в Баку, я назову Н.П. Козеренко, Л.Е.

Гальперина (по кличке «Коняга»), тов. Кнуньянца (кличка «Рубен», безвременно умерший), тов. Ладо-Кецховели (гениального организатора подпольных типографий), С.А.

Аллилуева, В.А. Шелгунова, Семена Енукидзе (ныне управляющий Гознаком), Авеля Енукидзе (ныне секретарь Союзного ЦИКа) и др. Наезжали к нам И.И. Радченко («Касьян»), П.А. Красиков («Игнат») и др.

У Надежды Константиновны Ульяновой [(Крупской)], в ее женевской «картотеке», мы, бакинцы, были известны под названием «лошадей».

В скором времени чуть ли не все наличное ядро бакинской с.-д. организации очутилось на моей электрической станции в тех или иных служебных ролях: Козеренко – бухгалтером, Гальперин – статистиком, Авель Енукидзе – чертежником, В.А. Шелгунов и С.А. Аллилуев* – монтерами и т.д.

Электрическая станция, да еще строящаяся, была чрезвычайно удобной базой для помещения в ней всякого рода людей, вплоть до нелегальных, для использования паспортных возможностей, а также хранения литературы, шрифта и т.п., причем наиболее ответственные потайные склады были устроены даже так, что в случае обыска можно было зажечь одну-две нефтяных форсунки – и соответственный тайник становился абсолютно недоступным.

* Все-таки редакция Госиздата, где вышла эта книга, могла бы более тщательно обрабатывать воспоминания «старых революционеров»: Аллилуева, например, звали Сергеем Яковлевичем. – Примеч.

М.И. Классона Два-три раза жандармы пробовали производить обыски на электрической станции, но, безнадежно махнув рукой, должны были оставить в покое эту техническую цитадель, ввиду полной невозможности там что-либо сделать.

В городе Баку и на промыслах велась среди рабочих довольно интенсивная пропаганда и агитация, нашедшая себе потом выражение в знаменитой бакинской стачке.

Быть может, еще более примечательной была работа по организации знаменитых бакинских подпольных типографий, в которых мы печатали не только очередные циркуляры и прокламации Центрального комитета, но и регулярно самую «Искру». Об этом более подробно уже рассказано в другом месте.

В бытность мою в Баку, немедленно по окончании II Съезда нашей партии, я был кооптирован в члены ее Центрального комитета. В Баку я пробыл до 1904 года, когда жестокая малярия, схваченная мною где-то на Кавказе, заставила меня расстаться с Закавказьем и переехать в Орехово-Зуево под Москвой, на фабрику Саввы Морозова, в качестве строителя и заведующего центральной электрической станцией.

В связи с финансированием бакинской работы и особенно типографий, мне пришлось через посредство старого революционера Н.М. Флерова установить связь с А.М. Горьким, который в то время был уже приятелем Саввы Морозова и был озабочен тем, чтобы какнибудь поближе и покрепче связать Савву Морозова с нашей партией. Таким образом, возник проект приглашения меня на ореховскую электрическую станцию.

Савва Морозов действительно оказывал партии и «Искре» довольно значительную по тем временам материальную поддержку, а после его самоубийства в 1905 году оказалось, что он оставил довольно значительный страховой полис на имя М.Ф. Андреевой, бльшая часть которого была предназначена и передана нашей партии.* * О помогавшем революции Савве Тимофеевиче Морозове писалось достаточно много как о человеке «противоречивом», под конец жизни во всем разочаровавшемся и то ли заболевшем душевно и умершем, то ли покончившем с собой [13 (26) мая 1905 года]. В 1990 году, во время одного из моих первых, после эмиграции, визитов в Москву, я брал интервью у внучатой племянницы Саввы Морозова. С ее разрешения интервью записывалось на пленку. Именно во время этого интервью мне было рассказано семейное предание о том, что С.Т. Морозов был застрелен Л.Б. Красиным. (Интервью было опубликовано мною в «Российской газете» от 7 июня 1997 г.) Савва Тимофеевич со многими революционерами имел контакт. (...) В 1905 году С.Т. с (женой) Зинаидой Григорьевной уехали в Канны. Но до этого, по всей вероятности, у него был роман с Марьей Федоровной Андреевой, женой Горького, ибо полис, он застраховался на 100 000, был на имя Горького. (...) Страховка была оформлена на Горького, чтобы не компрометировать даму. Даму нельзя было компрометировать. (...) И как это ни странно, Красин сейчас же оказался в тех же Каннах, куда отправился С.Т. (...) Мама сказала такую фразу: «Его надо было убрать, потому что больше дать (революционерам) он ничего не мог. А он потребовал, чтобы его ввели в курс дел». (...) Он считал, что он что-то должен сделать для людей (...). А дальше, когда он столкнулся как раз, может быть, со всякими проявлениями терроризма, то тут-то он и начал, может быть, спрашивать, а что, собственно говоря, почему и зачем. Может быть, на этом он споткнулся. (...) Что до нас дошло о последних обстоятельствах. Зинаида Григорьевна собиралась ехать с Рябушинским на пролетке куда-то там кататься. Она одевала пред зеркалом шляпу. И в это время в зеркале она увидела, как приоткрылась дверь и показалась голова рыжего человека. Зинаида Григорьевна спросила: «Кто это?» С.Т. суетливо ответил: «Никто, никто». Она уехала. Когда она вернулась, то С.Т.

лежал на постели, рука вниз свешивалась, и там лежал пистолет.

(...) Геня, мой двоюродный брат, сказал: «Да нет, его убили совсем не дома. Его просто положили и все. Была полная инсценировка проведена». Полиция, которая была вызвана, сказала, что пуля, которую извлекли, не соответствовала револьверу, который валялся. Это раз. Во-вторых, в истории самоубийства нет случаев, чтобы самоубийца стрелял в себя лежа на постели. Такого не бывает. И втретьих, рыжий человек, говорят, практиковал эти занятия. Но она (жена Саввы) его (Красина) не знала. Рыжий человек был Красин. (...) Так что, понимаете, все вот так вот сходится.

За трупом поехал дядя Саша, мамин брат. И мамин брат сказал, что полиция сказала, что возьмется, выяснит все обстоятельства. Бабушка, прабабушка, вернее (мать Саввы), сказала: «Я не хочу. Это шум международный. Никакого шума. Я не хочу. У Саввушки было плохое сердце. И он умер.

Все».

Его похоронили. На Рогожском кладбище (...) Самоубийцу староверы на Рогожском кладбище не похоронили бы. (...) Через очень небольшое время Горький предъявил полис на 100 000. (...) В правлении встал вопрос, выплачивать, не выплачивать (...) и все-таки что это такое, ну чуть ли не через неделю человек требует деньги. Бабушка (прабабушка) сказала: «Выплатить и никаких скандалов и все. Я не хочу никаких, никаких разговоров». Через три года после этого, в 1908 году, в журнале «Былое» появилась статья Плеханова, в которой было написано: «Пора спросить Алексея Пешкова, куда он дел 100 000, цену жизни Саввы Морозова». (...) Говорят, что С.Т. оставил письмо, по легенде, когда он застрелился, он оставил письмо. Но никто этого никогда не видал и не слыхал. (...) Это пущена, быть может, была легенда, чтобы замести следы. (...) Геня, маминой старшей сестры сын, он с дядей Сашей на эту тему говорил, и я с Геней говорила. Ну, вот он мне и сразу сказал: «Ну, слушай, да это же известно, что стрелял Красин». (...) В семье знали, вот то поколение – знало. Но (молчали, потому что) тому поколению поставила запрет бабушка (прабабушка). Она сказала: «Нет». Все покорились – нет, значит

– нет. А потом дальше 1914 года война, революция...

… Из самых различных источников следует, что 60 000 рублей страхового полиса Морозова получил «финансовый отдел» Большевистского центра (Ленин, Красин и Богданов). Деньги эти были переданы «лицом, имевшим формальное и моральное право распорядиться деньгами по своему усмотрению».

Лицом этим была гражданская жена Горького – Андреева. Родственники Морозова пытались опротестовать право Андреевой распоряжаться полисом, но дело проиграли. … – Юрий Фельштинский. За что же Савву-то Морозова? (lebed.com/1998/art528.htm) Работа моя в Орехово-Зуеве продолжалась менее года и была прервана неблагоприятной случайностью, весьма, впрочем, обычной для того времени. В феврале 1905 года в Москве происходила очередная сессия Центрального комитета нашей партии, в которой я, в качестве члена ЦК, также принимал участие. Собрания происходили по разным квартирам два раза в день – утром и вечером.

После одного из утренних собраний я поехал в Орехово, чтобы посмотреть, что делается на моей электрической станции, а к вечеру вернулся в Москву и на извозчике поехал куда-то на Ямскую улицу, где в квартире писателя Леонида Андреева должно было состояться собрание ЦК. Подъезжая к дому, я обратил внимание на несколько необычайный пейзаж улицы и, в частности, на нескольких несомненных шпиков около дома Андреева и какое-то необычайное движение людей, которое можно было заметить через незавешенные окна освещенного внутри одноэтажного дома.

Я проехал мимо дома два-три квартала и, отпустив извозчика, прошел пешком по улице в обратном направлении, решив, в результате своих наблюдений, не заходить в квартиру. Действительно, на утро оказалось, что весь ЦК был арестован вместе с Андреевым и перевезен в Таганку.

Имея все основания опасаться ареста и будучи одним из трех не провалившихся членов ЦК, я должен был немедленно перейти на нелегальное положение и поехать в Смоленск, Одессу и другие южные города, дабы восстановить работу ЦК и принять определенное решение в связи с поднятым группой «Вперед» вопросом о созыве партийного съезда.

Я успел зайти к Савве Морозову, известил его о необходимости для меня скрыться из Москвы и просил его на фабрике дать моему внезапному отъезду объяснение необходимостью срочной командировки в Швейцарию по делу о заказе новой турбины.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |


Похожие работы:

«1 СЦЕНАРИЙ ЛИТЕРАТУРНО-МУЗЫКАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ "ЦВЕТЫ И ПОРОХ" Разработала Елена Викторовна Осипович заместитель директора по воспитательной работе МБОУ ДОД города Костромы "Детский морской центр" Видеоролик "Цветы и порох" (Приложение 1) Звучит музыка А. Журбин Выходят ведущие Презентация Слайд № 1 (Приложение 2) Ведущий 1: Цветы...»

«Вносится ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О внесении изменений и дополнений в Федеральный закон "О защите конкуренции", иные законодательные акты Российской Федерации и признании утратившими силу отдельных положений законодательных актов Российской Федерации Статья 1 Внести в Федеральный закон от 26 июля 2006 года № 135-ФЗ "О...»

«О.С. Гилязова Время и текст: темпоральная специфика открытого и закрытого текстов Время как понятие и, главное, как феномен проблематизируется с древнейших времен. Общеизвестным выражением неуловимости и недосягаемости времени при его интуитив...»

«ЧТЕНИЯ ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВИЧА КУРЕНЦОВА A.I. Kurentsov's Annual Memorial Meetings _ 2015 вып. XXVI УДК 595.762.12: 591.55 (571.642) НАСЕЛЕНИЕ ЖУЖЕЛИЦ (COLEOPTERA: CARABIDAE) ДОЛИНЫ РЕКИ ЛЮТОГА, ЮЖНЫЙ САХАЛИН А.В. Вертянкин Дальневосточное отделение РЭО, г. Южно-Сахалинск E-mail: neoversal@mail.ru Пр...»

«Вопросы – Ответы по порядку осуществления выплат страхового возмещения вкладчикам КБ "БМБ" (ООО) ПАО Сбербанк осуществляет прием заявлений и выплату страхового возмещения вкладчикам, не являющимся индивидуальными предпринимателями. Ответ Вопрос 1...»

«Инструкции Федерального агентства по труду по заполнению бланка заявления на пособие по безработице II Инструкции по заполнению бланка являются составной частью заявления на пособия для обеспечения средств к жизни в соответствии со вторым томом К...»

«ДОКЛАД УПОЛНОМОЧЕННОГО ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ ЗА 2014 ГОД Уполномоченный Санкт-Петербург по правам человека 2015 в Санкт-Петербурге ...»

«Инструкция по сборке и эксплуатации велоэллипсоида Larsen 1032M Система нагрузки Электромагнитная Система HP Измерение пульса при помощи металлических датчиков на ручках Монитор Скорость, время занятий, пройденное расстояние, количество израсходованных калорий, пульс, ватты Программы мануальная + 12 предустановленных + пользовательская +...»

«IBM SPSS Statistics Essentials for PythonИнструкции по установке для Mac OS Следующие инструкции касаются установки IBM® SPSS® Statistics Essentials for Python в операционных системах Mac OS®. Обзор IBM® SPSS® Statistics Essentials for Python предоставляет в...»

«Р М МУСТАФИНА ПРЕДСТАВЛЕНИЯ. КУЛЬТЫ. ОБРЯДЫ У КА ЗАХОВ,6 КОНТЕКСТЕ БЫТОВОГО ИСЛАМА В ЮЖНОМ КАЗАХСТАНЕ В КОН ЦЕ XIX XX вв.) а Алма-Ата. "Казак, университет!". 1992 ББК 63,5 М 11 М И НИСТЕРСТВО О БРА ЗО В А Н И Я Р Е С П У Б Л И К И К А ЗА Х...»

«Описание типа для Г осударственного реестра СИ СОГЛАСОВАНО Руководитель ГЦИ СИ Заместитель директора ФГУП ВНИИОФИ Н.П. Муравская 2008 г. Внесены в Государственный реестр Деф...»

«Бобров О.Е.ПРЕДИСЛОВИЕ к первому изданию Прежде всего хочу выразить благодарность Ученому с большой буквы О.Е. Боброву за то, что эта книга появилась. К сожалению, в последнее время мы наблюдаем все меньше и меньше консолидации в обществе. То, чем занимались...»

«У.Г. Бейтс К А К П Р И О Б Р Е С Т И ХО РО Ш Е Е З Р Е НИЕ БЕЗ ОЧКОВ Серия: Домашний доктор Издательство: А. В. К. Тимошка Мягкая обложка, 320 стр. ISBN 5-324-00146-5 Тираж: 7000 экз. Предисловие к первому изданию на русском языке Представляем вниманию советского читателя сборник “Улучшение зрения без очков”. Цель издания...»

«ЖИЗНЬ МЕР РАЗГРОМ ГОРНОЙ ДИВИЗИИ ее ((НОРД)) Москва "ЯУЗА-ПРЕСС" УД). 355/359 ББК 68 Ц80 Оформление серии С. Курбатова ЦопфВ. Ц Эсэсовцы в "котле". Разгром горной дивизии ее 1 Вольф Цопф; [пер. с "Норд" англ. Д. Кунташева). 2011. 384 с. М: Яуз...»

«А.А.Громыко ПАМЯТНОЕ КНИГА ПЕРВАЯ Издание второе, дополненное Москва Издательство политической литературы ОТ АВТОРА Эта книга появилась на свет не внезапно. Идею написать воспоминания предлагали мне многие люди. Такую же мысль выск...»

«ПОБЕДАМИ СЕБЯ ПРОСЛАВИТЬ Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский — масон, политик, полководец, Спаситель России Москва, 2016 УДК 929 Победами себя прославить. Князь Михаил П41 Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский — масон, п...»

«ТУРКИ БОЛГАРИИ: ПЯТАЯ КОЛОННА АНКАРЫ Айкарам Наапетян Статья посвящена одному из национальных меньшинств Болгарии – туркам. Европейский аналитический сайт характеризует турок Болгарии как "одно из наиболее удачливых нацменьшинств В...»

«ал-Хусайн ибн Мансур ал-Халладж Китаб ат-Тавасин Сад Знания ББК 87.3 Х 65 Перевод с арабского по изданию Al-Hallaj. Complete works By Kasem Mouhammad Abbas. Riad El-Rayyes Books S.A.R.I: Beirut, 2002. ал-Халладж ал-Хусайн ибн Мансур Х 65 Китаб ат-Тавасин. Сад Знания / ал-Хусайн ибн Мансур ал-Хал...»

«городской йог www.atmakriya.ru Оглавление • Предисловие от Вамадева........................................................................ 3 • О чем эта электронная книга? • Как появилась эта электронная книга • Что случилось потом?.......................»

«2014 Апельсин – информационный выпуск школы № 125 Сегодня в номере: Былинные богатыри стр. 2 К 70-летию снятия блокады День Защитника Отечества Ленинграда замечательный праздник, стр. 3 заставляющий нас остановиться на секундочку и задуматьс...»

«Светоносный мир Шихаб ад-Дин Йахйа ас-Сухраварди МУДРОСТЬ ОЗАРЕНИЯ (Хикмат ал-ишрак)* Отрывок Часть вторая О Божественных светах, о Свете светов, о началах бытия и их порядке, в пяти разговорах1 Разговор первый О св...»

«ООО "ТЕХНОАНАЛИТ" AMI Oxytrace 105062, г. Москва, ул. Покровка, д. 42, стр. 5А Тел: +7 495 258-259-0, Факс: +7 495 937-704-0 info@technnoanalyt.ru. www.technoanalyt.ru DenA22401000 Анализатор для непрерывного автоматического измерения концентрации растворенного кислорода в высокочистой воде AMI Oxytrace (версия...»

«Руководство по эксплуатации на EagleEyesTM FPV Station Версия документа 1.7 Вступление Спасибо за покупку! Это руководство содержит описание установки и принципа работы EagleEyesTM FPV Ground Station (далее – контроллер наземной станции, или ОрлоГлаз). Перед началом работы ознакомьтесь с рук...»

«СОВЕТ МИНИСТРОВ ЛУГАНСКОЙ НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 25 августа 2015 г. № 02-04/249/15 г. Луганск Об утверждении Временного порядка проведения декларирования оптово – отпускных цен производителя (таможенной стоимости), изменения оптово – отпускных цен произв...»

«Roomba ® Инструкция по эксплуатации Roomba 531 555 564 581 Компания iRobot Примите наши поздравления! Вы стали владельцем не просто современной техники, Вы приобрели замечательного домашнего помощника! Робот–уборщик пришел в Ва...»

«Ян Лопушский (Jan opuski) (Перевод Ю.Ерохина) В немецких и советских клещах (W niemieckich i sowieckick kleszczach) Главы из книги Гл. IV В советской неволе: 283 лагерь НКВД в Сталиногорске попытка осмысления 2. Новый этап из Рзесзова в Сталиногорск Рано утром 11 января 1945 года мы покинули...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.