WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 

Pages:     | 1 || 3 |

«СПОСОБЫ ЯЗЫКОВОЙ ОБЪЕКТИВАЦИИ АБСТРАКТНЫХ КОНЦЕПТОВ В АМЕРИКАНСКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ (на материале романа Г. Мелвилла «Моби Дик, или Бел ...»

-- [ Страница 2 ] --

August 1793, April 16th, 1851, a Saturday night in December, till the following Monday, nine o’clock, twelve o’clock, ninety-six hours, etc. Временнй опыт репрезентирован Мелвиллом в выражениях, апеллирующих к современному ему американскому обществу: “…a Fourth-of-July crowd, Tis July's immortal Fourth, ‘For blacks, the year's calendar should show naught but three hundred and sixty-five Fourth of Julys and New Year's Days” [Melville 2002: p. 341]. Этот опыт вербализуется в приведенном контексте через хрононимы, обозначающие традиционные американские праздники – Новый год и День независимости. К примерам расширения пространственно-временных рамок повествования в романе «Моби Дик» относятся словосочетания, актуализирующие определенные исторические периоды: in Henry VIIIth's time; in Queen Anne's time; in Napoleon's time; in Pliny's time; since Adam's time.

В 32ой главе «Цетология» (Cetology), в которой речь идет о науке о китах, концепт время раскрывается как конкретно установленный факт или период в истории: the Tertiary period, the Tertiary system (embracing a distinct geological period prior to man).

Обобщая все вышесказанное, подчеркнем, что восприятие времени в тексте Мелвилла отличается преобладанием циклической модели над линейной. При этом в ряде проанализированных контекстов наблюдается пересечение концептов циклического и линейного времени. Таким образом, мы сталкиваемся с амбивалентной темпоральностью в романе «Моби Дик».

Структурно совокупность языковых средств, репрезентирующих концепт время в рассматриваемом произведении, можно представить в виде ядра и периферии. В центре ядра находится существительное time. Вокруг него занимают место языковые единицы, обозначающие природное время – midnight, night, dusk, sunset, sunrise, winter, spring, summer. В следующий, периферийный круг помещен союз whenever и на дальней периферии находятся autumn, period, term, moment, juncture, sometimes, some time, long ago.



Полученные результаты представлены в виде предлагаемой схемы.

Схема № 1. Структура концепта время в романе Г. Мелвилла «Моби Дик»

Ядро Периферия 1 Периферия 2

–  –  –

Также в ходе анализа были выделены оценочный, ассоциативный и образный слои в структуре анализируемого концепта, которые образованы дополнительными коннотациями следующих лексических единиц:

когнитивно-понятийный слой: TIME; midnight, night, dusk, day, sunset, sunrise, winter, spring, summer, autumn, period, term, moment, juncture;

ассоциативный слой: lifetime, eternity, life, death, judgment, fate, stream, loom, finite, infinite, the four primal elements;

оценочный слой: dramatic, gloomy, jolly, black, bitter, ancient;

образный слой: Hyperborean winter, the Loom of Time.

2.2. Концептуализация пространства в романе «Моби Дик»

Равно как и время, пространство представляет собой всеобщую форму существования материи, являясь ее важнейшим атрибутом. Как отмечается в Философском энциклопедическом словаре, «…в мире нет материи, не обладающей пространственно-временными свойствами, как не существует пространства и времени самих по себе, вне материи или независимо от нее.

Пространство есть форма бытия материи, характеризующая ее протяженность, структурность, сосуществование и взаимодействие элементов во всех материальных системах» [ФЭС 1983: c. 541].

Неудивительно, что пространство как отдельный концепт занимает особое место в концептосфере романа «Моби Дик». В его репрезентации в большой степени отражены философские мысли и взгляды Г. Мелвилла на проблемы мироздания. Некоторые исследователи наследия писателя акцентируют внимание на прилагательном unfathomable (impossible to measure the extent of), которое автор использует по отношению к морю и небу (unfathomable waters, unfathomable air). Так, например, Чарльз Олсон (Charles Olson), известный критик, занимавшийся творчеством Г. Мелвилла, писал, что за этим словом скрывается типично американское отношение к пространству, в основе которого лежит идея бездонной глубины и безграничного простора [Olson 1958: URL]. Исследователь указывал на ключевое значение пространства для человека, рожденного в Америке.

Хорошо известно, что территориальный фактор для жителей североамериканского континента имел и до сих пор имеет особую значимость. Еще во времена открытия Нового Света переселенцы из Европы с удивлением воспринимали большие размеры своего нового отечества, особенно по сравнению с пространством их исторической родины.

Как подчеркивает упомянутый выше Чарльз Олсон, пространство в образе мира американца огромно и безжалостно: “I take SPACE to be the central fact to man born in America, from Folsom cave to now. I spell it large because it comes large. Large and without mercy” [Ibid.]. Критик утверждал, что в представлении географической науки рождение Америки есть не что иное, как освоение пространства: “It is geography at bottom, a hell of wide land from the beginning. That made the first American story …: exploration” [Ibid.]. С этим заключением нельзя не согласиться. Действительно, продвижение переселенцев на Запад, покорение новых территорий являлось неотъемлемой частью становления и развития новой нации, и это ощущение весомости пространственных отношений, очевидно, неосознанно воспринималось ее членами как ингерентное.

Для Ч.

Олсона роман «Моби Дик» – часть этой истории, в которой кроме бескрайних просторов и отсутствия барьеров для неутомимого человека Запада, было что-то еще, что совершалось в те далекие времена:

“Something else than a stretch of earth – seas on both sides, no barriers to contain as restless a thing as Western man was becoming in Columbus' day. That made Melville's story (part of it)” [Ibid.]. Интерпретируя мысли Г. Мелвилла, отраженные, в анализируемом произведении, исследователь полагает, что писатель как бы «прощупывает» пространство, чтобы найти человека.

Обращаясь к описанию пространства, автор романа, с точки зрения Олсона, открывает американцев для самих себя, возвращая их назад к временам первопроходцев, с тем, чтобы они могли совершать поступательное движение вперед: “We are the last 'first" people. We forget that. We act big, misuse our land, ourselves. We lose our own primary. Melville went back, to discover us, to come forward” [Ibid.].

Другой исследователь творчества Г. Мелвилла Хью Холман (H. Holman) также обращает внимание на особую роль, которую изучаемый концепт играет в романе «Моби Дик». Он считает это произведение пространственным представлением космических вопросов (“spatial representation of cosmic questions”) [Holman 2008: 94]. В поддержку данной точки зрения можно привести строки из 112ой главы романа «Кузнец» (The Blacksmith): “Death seems the only desirable sequel for a career like this; but Death is only a launching into the region of the strange Untried; it is but the first salutation to the possibilities of the immense Remote, the Wild, the Watery, the Unshored” [Melville 2002: p. 399]. Все упоминаемые в приведенном выше отрывке понятия (the Untried, the Remote, the Wild, the Watery, the Unshored), выступают в повествовании в качестве фундаментальных. Они имеют, на наш взгляд, прямое отношение к своеобразию концептуализации пространства в исследуемом романе, так как в них проявляется типично американское восприятие пространства как категории безмерно емкой, бескрайней и безграничной, в чем-то безжалостной, в чем-то неутомимой и бездонной.

Анализ текста изучаемого произведения позволяет утверждать, что в концептосфере романа пространство предстает как структурно организованное и упорядоченное целое, которое преимущественно существует в двух основных проявлениях или микроконцептах: 1) водное пространство; 2) пространство суши. Все представления о пространстве в романе «Моби Дик» могут быть сведены в эти две категории и, таким образом, оно выступает как двуполярный концепт.

Ключевыми семиотически нагруженными репрезентантами первого полюса категории водное пространство выступают лексемы waters, ocean и sea, в значении которых содержится признак размера, выраженный прилагательными (very) large, great. Водное пространство в повествовании предстает глубоким, безмерным и безграничным.

Типичными словосочетаниями, повсеместно встречающимися в тексте, являются:

unfathomable waters, the endless waters, the boundless sea, deep waters, deep sea/ocean, the broad boundless ocean, an open sea.





Представления об огромных просторах суши и воды созвучны историческому опыту освоения безбрежного пространства американцами, на что также указывает, например, американский критик Морган Майс (Morgan Meis): “The American experience is one of being opened into shorelessness, either toward the Atlantic and Pacific—oceans that are not enclosed by land” [Meis 2011: URL].

Помимо упомянутых лексических единиц waters, sea, ocean, водное пространство также репрезентирует производный от лексемы land субстантив landlessness, который формирует сложный ассоциативный слой.

Используя это слово, Г. Мелвилл как бы противопоставляет Тихий океан как бескрайний простор, осваиваемый американцами (the Pacific Ocean), Средиземному морю (the Mediterranean Sea), зажатому берегами. Стержень или ядро ассоциативного слоя микроконцепта водное пространство формируется за счет оппозиции море (водная стихия) versus суша, что в тексте романа находит различные проявления.

В обозначении водных пространств в нарративе неоднократно используются дериваты, а также единичные производные от слов, обозначающих сушу (off-shore, unshored), образованные от существительного shore и прилагательного immense (immensities). Все они подчеркивают отсутствие границ. Идея безграничности выражается и с помощью таких морфологических средств, как префиксы off-, un-, и суффикса -less. Отметим, что эта идея отсутствия границ коррелирует с понятием свобода. Подобная ассоциация перекликается с метафорическим образом океана, возникающим в словосочетании the unhooped oceans of this planet «не схваченные бочарными обручами океаны нашей планеты». Основываясь на этом восприятии, можно сказать, что даже если водное пространство окружено берегами, то писатель делает эти берега далекими и невидимыми: “…only bounded by the far-off unseen Eastern Continents” [Melville 2002: p. 87].

Фактически Г. Мелвилл делает попытку соединить свое видение о водном пространстве с представлениями о душе и ее свободе. Рассказчику, убаюканному волнами, океан кажется бездонной душой человечества и природы. Данное положение можно проиллюстрировать следующим отрывком: “…takes the mystic ocean at his feet for the visible image of that deep, blue, bottomless soul, pervading mankind and nature” [Melville 2002: p. 132]. В 23ей главе под названием «Подветренный берег» (Lee Shore) писатель устами Измаила говорит, что душа свободна только на просторах моря. Она также уподобляется автором бесконечным водам океана: “Know ye now, Bulkington?

Glimpses do ye seem to see of that mortally intolerable truth; that all deep, earnest thinking is but the intrepid effort of the soul to keep the open independence of her sea; while the wildest winds of heaven and earth conspire to cast her on the treacherous, slavish shore?” [Melville 2002: p. 89].

Более значимым в ассоциативном слое концепта пространство, формируемом в контексте употреблением существительного landlessness, становится представление об океане как об истине и смысле бытия.

Руководствуясь озвученным соображением, здесь же рассказчик прямо указывает на этот факт и произносит следующую фразу: “But as in landlessness alone resides highest truth, shoreless, indefinite as God” [Ibid.].

Становится очевидным, что для Мелвилла океан не просто истина, но высшая истина, столь же бесконечная и беспредельная, как сам Всевышний.

Таким образом, мы наблюдаем наложение нескольких слоев в микроконцепте водное пространство – образного, ассоциативного и оценочного.

В основе противопоставления «водное пространство – суша» лежат не только представления о разных формах пространства. В данную оппозицию также включается ассоциативно-символический пласт значений. Так, океан в восприятии повествователя есть сама жизнь, суть бытия. Берег (shore), порт (port), земля (land) предстают как безопасное убежище (safety) и укрытие (lee), как своеобразный комфорт и уют. Океан – это ревущая бесконечность (howling infinite), что пугающе прекрасно. Суша для автора, будучи и убежищем, и укрытием от бездонного, огромного океана свободы, в то же время является укрытием недостаточно надежным, в чем-то даже предательски коварным. Неслучайно писатель соединяет в один ассоциативный ряд обозначения суши (shore, port, land) и лексические единицы worm и crawl и передает, таким образом, свое представление о суше как жизни, подобной существованию червя: “For worm-like, then, oh! who would craven crawl to land!” [Melville 2002: p. 89]. Иными словами, суша для автора – также воплощение чего-то ненадежного и предательского; суша, с его точки зрения, есть раболепие (treacherous, slavish shore). Океан – это апофеоз, как жизни, свободы, так и самого бытия: “Terrors of the terrible! is all this agony so vain? Take heart, take heart, O Bulkington! Bear thee grimly, demigod! Up from the spray of thy ocean-perishing—straight up, leaps thy apotheosis!” [Ibid.] Ассоциативная связь представлений о водных просторах и жизни, океане, море как ее источнике и идее бытия несколько раз упоминается в романе.

Так, в 35ой главе «На мачте» (The Mast-Head) мы находим следующие строки: “There is no life in thee, now, except that rocking life imparted by a gently rolling ship; by her, borrowed from the sea; by the sea, from the inscrutable tides of God” [Melville 2002: p. 132]. В другом месте анализируемого произведения вновь повторяется мысль о том, что водное пространство – это и есть неуловимая идея жизни: “But that same image, we ourselves see in all rivers and oceans. It is the image of the ungraspable phantom of life” [Melville 2002: p. 5].

В первом из приведенных выше примеров можно усмотреть ассоциативную связь между морем и Богом.

Отметим, что наши наблюдения относительно репрезентации микроконцепта водное пространство в романе «Моби Дик» в некоторой степени перекликаются с одним из высказываний М. Майса. С его точки зрения, образы Моби Дика и Ахава есть не что иное, как искусное представление другого бесконечного предмета изучения для Мелвилла – самого океана. Критик высказывает мысль, что Мелвилл обращался к самому океану и пытался позволить океану что-то сказать в ответ: “In a sense, Melville was writing to the ocean and he was trying to let the ocean speak back” [Meis 2011: URL].

Из вышесказанного следует, что в образный слой микроконцепта водное пространство включаются мысли автора о силе и мощи океана, которые никогда не будут подчинены и не окажутся в его власти.

Языковая репрезентация идеи о безвременности существования морского пространства человеку осуществляется посредством использования таких слов и выражений, как the first, that same, now, last year, yet, for ever and for ever:

“The first boat we read of, floated on an ocean, that with Portuguese vengeance had whelmed a whole world without leaving so much as a widow. That same ocean rolls now; that same ocean destroyed the wrecked ships of last year. Yea, foolish mortals, Noah's flood is not yet subsided; two thirds of the fair world it yet covers” [Melville 2002: p. 229].

Идея неподвластности морской стихии человеку находит отражение в семантике используемого глагола to destroy в вышеприведенной цитате, а также лексем insult, murder, the crack of doom, pulverize, которые включены в нижеследующее описание и подчеркивают противопоставление действий индивида и власти моря: “…however baby man may brag of his science and skill, and however much, in a flattering future, that science and skill may augment;

yet for ever and for ever, to the crack of doom, the sea will insult and murder him, and pulverize the stateliest, stiffest frigate he can make” [Ibid.].

Безграничность водного пространства, его неукротимость, целеустремленное движение стихии к абсолютной свободе делают море безжалостным и враждебным как к людям, так и к собственно обитателям подводного мира: “But not only is the sea such a foe to man who is an alien to it, but it is also a fiend to its own off-spring”; “No mercy, no power but its own controls it” [Ibid.]. Выделенные в приводимом фрагменте существительные foe и fiend подтверждают этот вывод.

Элементы мистического присутствуют в содержании художественного микроконцепта водное пространство. Это проявляется не только в определенных словосочетаниях, например, a mystical vibration, mystic ocean, но и в особенностях раскрытия отдельных образов романа.

Некие магнетические силы заставляют отправиться в плавание Измаила и Квикега. Непреодолимо притягивает море и капитана Балкингтона: “…in spite of having just disembarked from another vessel, Bulkington enlists right away on the Pequod, the sea acting as a magnet to him” [Romero 2010: URL].

Мистическое, как правило, сопровождается признаком неведомости, который различим в следующем контексте: “…though we know the sea to be an everlasting terra incognita, so that Columbus sailed over numberless unknown worlds to discover his one superficial western one” [Melville 2002: p. 229].

Отметим и здесь референцию к далеким временам первопроходцев, которые покоряли водные пространства океана и территориальные пространства североамериканского континента.

Помимо признака «мистическое» в оценочный слой микроконцепта водное пространство значимыми включаются признаки «(большое) расстояние», «характер» и «цвет». Первый признак выражается при помощи прилагательных distant, remote, the remotest. Его достаточно сложно отделить от признака «размер», поскольку оба они проявляются в общих контекстах.

Водное пространство характеризуется автором как необузданное, бушующее, необозримое (wild, sullen, exiled, the most savage, howling infinite, forbidden seas). Эта стихия также именуется словосочетанием howling infinite. Особо подчеркнем здесь семантику прилагательного infinite (“very great and seeming to have no limit”) [Macmillan Dictionary: URL]. Если принять во внимание словарное толкование этой единицы, то перекрещивание признаков размерности и расстояния оказывается очевидным.

Смысл мистического, очевидно, соединяется с признаком «характер»

в словосочетаниях heathenish sharked waters, the most barbaric seas. Признак «цвет» (dark waters, dark ocean, whitened waters, dark blue sea, deep and dark blue ocean, lead-coloured waters), рассматриваемый самостоятельно, не несет, на наш взгляд, особой семиотической нагрузки, но приобретает ее в тех контекстах, где проявляются признаки «мистическое» и «характер», например, “…the shrouded phantom of the whitened waters is horrible to him as

a real ghost … he never rests till blue water is under him again” [Melville 2002:

p. 161]. В подобных случаях наложение признаков усиливает эмоциональный фон нарратива, и водное пространство выступает как пугающая, но одновременно и притягательная, свободная стихия.

Признаки «расстояние» и «характер» оказываются релевантными для микроконцепта суша, лексическими репрезентантами которого являются существительные shore, land, island, coast, continent, port, town, hill и др.

Первый из них – «расстояние» – находит отражение в сочетаниях некоторых из этих лексем с прилагательными far-off, remote, distant, the nearest (the nearest port, the nearest point of the Mediterranean coast).

Представление о далеком расстоянии нередко переплетается с представлением о неясности очертаний тех или иных объектов суши (the faroff unseen Eastern Continents, far-off and undiscernible hills) и их неведомости (the remotest and least known parts of the earth). При этом пространство как часть суши, в отличие от морского пространства, всегда замкнуто и окружено границами: "…shut up, belted about, every way inclosed, surrounded, and made an utter island of by the ocean” [Melville 2002: p. 54]. Таким образом, можно констатировать, что два рассматриваемых микроконцепта в структуре концепта пространство обнаруживают тенденцию к пересечению существенных характеристик и их взаимодополнению.

Примечательно, что признак «короткое расстояние» нерелевантен для микроконцепта водное пространство, поэтому прилагательное near в тексте романа не употребляется с репрезентирующими его лексемами.

Прилагательное far-off использовано в тексте романа лишь дважды, и оба раза при описании суши. Подобная характеристика, как heathenish также не используется по отношению к пространствам суши. Однако единицы remote и distant употребляются для описания как суши, так и моря.

В одном из приведенных выше примеров водное пространство получило уточнение при помощи прилагательного barbaric. Пространство суши в анализируемом тексте приобретают схожую характеристику, но автор пользуется при этом другим однокорневым прилагательным – barbarous (barbarous coasts, barbarous shores, barbarous isle), хотя семантически оба прилагательных примерно равны и подчеркивают наличие элементов ярости и жестокости в описываемых референтах.

Имеющееся в романе противопоставление микроконцепта водное пространство микроконцепту суша проявляется в оппозиции “sea / ocean – shore/land/island/port” и носит, на наш взгляд, антропоцентричный характер.

Оба микроконцепта строятся на контрасте ведущих характеристик, приписываемых морю и суше. С одной стороны, образы моря и суши формируются за счет языковых единиц с положительной коннотацией, что отчетливо проявляется в следующих словосочетаниях: the subtleness of the sea, the loveliest tints of azure, a peaceful calm, the tranquil beauty and brilliancy of the ocean's skin, hospitable shore, (in) the port is safety, comfort, peaceful land.

С другой стороны, оба противопоставляемых друг другу пространства получают отрицательную характеристику, что передается, например, прилагательными treacherous, perishing, slavish и словосочетанием (having) no mercy. В результате этого внутри микроконцепта водное пространство создается следующий образ океана: “Consider the subtleness of the sea … consider also the devilish brilliance and beauty of many of its most remorseless … consider, once more, the universal cannibalism of the sea; all whose creatures prey upon each other, carrying on eternal war since the world began” [Melville 2002: p. 230].

Моделируя образы моря и суши на основе отмеченной оппозиции, Мелвилл сравнивает макрокосмы земли и моря с микрокосмом человека, о чем свидетельствуют следующие строки: “Consider all this; and then turn to this green, gentle, and most docile earth; consider them both, the sea and the land; and do you not find a strange analogy to something in yourself? For as this appalling ocean surrounds the verdant land, so in the soul of man there lies one insular Tahiti, full of peace and joy, but encompassed by all the horrors of the half known life. God keep thee! Push not off from that isle, thou canst never return!” [Ibid.] Отметим, что Мелвилл пытается найти ответ на вопрос космического масштаба, а именно на вопрос о душе человека и его жизни, прибегая к сложной пространственной метафоре.

Как подчеркивалось выше, в понимании автора «Моби Дика» море – это жизнь, суть бытия.

Суша же ассоциируется с кратким пребыванием дома:

“…the shore intervals at home so exceedingly brief” [Melville 2002: p. 68].

Писатель не говорит собственно о жизни на суше, он лишь упоминает отдельные действия, которые герои романа выполняют или не выполняют на берегу: “Captain Peleg seldom or never went ashore” [Melville 2002: p. 80]; “So Queequeg and I got down our traps, resolving, however, to sleep ashore till the last” [Ibid.].

Суша ассоциируется в романе с безопасностью, уютом и защищенностью: “…the port is pitiful; in the port is safety, comfort, hearthstone, supper, warm blankets, friends, all that's kind to our mortalities” [Melville 2002: p. 89]. Берег как некая кладовая снабжает тех, кто отправляется в плавание, всем необходимым: “"Now, Mr. Starbuck, are you sure everything is right? Captain Ahab is all ready – just spoke to him – nothing more to be got from shore, eh?” [Melville 2002: p.

85] В противопоставлении моря и суши можно выделить оценочный слой, в котором выражено отношение людей, живущих на суше, к морю и его обитателям: “But though, to landsmen in general, the native inhabitants of the seas have ever been regarded with emotions unspeakably unsocial and repelling” [Melville 2002: p. 229]. Прилагательные native, unsocial, repelling создают антагонистическую модель отношений между водным пространством и сушей. Эта модель воспроизводится в разных контекстах и с помощью различных средств. Так, развивая мысль об отношении обитателей суши к жителям морей, автор отделяет мир водного пространства от животного мира суши: “…you can hardly regard any creatures of the deep with the same feelings that you do those of the shore” [Ibid.].

Мелвилл оценивает противопоставление земли и моря сквозь призму отношения людей на суше к Киту. Используемые в этом случае языковые средства заключают в себе авторскую оценку мира обитателей суши как мало сведущих о жизни китов, что еще больше разобщает пространство моря и пространство суши: “People ashore have indeed some indefinite idea that a whale is an enormous creature of enormous power” [Melville 2002: p. 171]. Эту же идею можно проследить в нижеследующем отрывке: “It is well known in the Sperm Whale Fishery, however ignorant the world ashore may be of it, that there have been several memorable historical instances where a particular whale in the ocean has been at distant times and places popularly cognizable” [Melville 2002: p. 170].

Однако изучение текста романа показывает, что в образном и оценочном слоях концепта пространство, наряду с антагонистической моделью присутствует и иное восприятие связи между морем и сушей, которое также репрезентировано в контекстах, раскрывающих отношения жителей суши и людей, чья жизнь неотрывна от моря. Первые в романе нередко называются что воспринимается достаточно shore people, нейтрально.

Иногда в этих наименованиях отмечается аффективная положительная коннотация (shore friends): “…several of the shore people were busy in bringing various last things on board”; “having a farewell merry-making with their shore friends” [Melville 2002: p. 85]. Из первого приведенного в этом абзаце примера, также как и из ранее упомянутых авторских характеристик видно, что люди на берегу заняты обеспечением корабля всем необходимым;

суша дает им кров, тепло, еду и уют. Люди моря преодолевают невзгоды и лишения, сражаясь с морской стихией, и редко сходят на берег: “…forty years of privation and peril, and storm-time! forty years on the pitiless sea! for forty years has Ahab forsaken the peaceful land, for forty years to make war on the horrors of the deep! Aye and yes, Starbuck, out of those forty years I have not spent three ashore” [Melville 2002: p. 443]. Анализ данного отрывка показывает, что выражению the peaceful land здесь противопоставлены сразу несколько слов и словосочетаний с отрицательной коннотацией privation, peril, storm-time, the pitiless sea, the horrors of the deep. Это способствует эксплицитному представлению оппозиции «море – суша».

В содержании концепта суша немалую роль играют репрезентации малых или замкнутых пространств. В первую очередь к ним относится лексема island. Оценка, которую рассказчик дает этому фрагменту суши, содержится в следующем высказывании: “Queequeg was a native of Rokovoko, an island far away to the West and South. It is not down in any map; true places never are” [Melville 2002: p. 48]. Из данного описания острова следует, что действительно настоящими местами автор считает не огромные пространства, но малые территории. Та же мысль повторяется и в 14ой главе под названием «Нантакет» (Nantucket), где Г. Мелвилл пишет: “Nantucket!

Take out your map and look at it. See what a real corner of the world it occupies” [Melville 2002: p. 53]. Сопоставляя обе приведенные цитаты, можно предположить, что в представлении малых мест немаловажную роль играет упоминание карты (map) и того, отмечено или не отмечено это место на ней.

В контексте этой главы раскрываются смысловая и символическая нагрузки лексемы island в объективации представлений о суше в романе.

Писатель создает образ одинокого острова, используя сравнение с Эдистонским маяком. При этом подчеркиваются не столько размеры острова и рифа, на котором построен маяк, сколько включенный в описание этих мест символизм. Автор романа указывает, что остров, как и маяк одинок в море: “…it stands there, away off shore, more lonely than the Eddystone lighthouse” [Ibid.]. (О сопряжении концептов пространство и одиночество смотри подробнее в разделе 3.2 данной диссертации). Появление Эдистонского маяка было связано со многими усилиями строителей, направленными на то, чтобы создать прочную конструкцию, которая могла бы выдержать все опасности. На самом деле, как следует из повествования, на небольшом кусочке суши в разные времена были построены четыре маяка.

Не менее значимы, однако, и усилия жителей острова Нантакет, которые используются для сохранения их места обитания: “Some gamesome wights will tell you that they have to plant weeds there, they don't grow naturally;

that they import Canada thistles; that they have to send beyond seas for a spile to stop a leak in an oil cask; that pieces of wood in Nantucket are carried about like bits of the true cross in Rome; that people there plant toadstools before their houses, to get under the shade in summer time; that one blade of grass makes an oasis, three blades in a day's walk a prairie” [Melville 2002: p. 54]. Можно утверждать, что благодаря сравнению с маяком, остров Нантакет становится символом стойкости и независимости. Его населяют люди, которые вынуждены бороться с морем, но одновременно и сосуществовать рядом с этой стихией, черпая из нее то, что им нужно для жизни. Именно в этом можно усмотреть смысл рассматриваемой репрезентации и ее символизм.

Говоря о жителях острова, Мелвилл пишет, что они начинали свое взаимодействие с морем с поисков пропитания в его водах и постепенно покорили это водное пространство: “And thus have these naked Nantucketers, these sea hermits, issuing from their ant-hill in the sea, overrun and conquered the watery world like so many Alexanders” [Ibid.]. Сопоставляя противоположные явления (naked Nantucketers many Alexanders; (these sea hermits) issuing from their ant-hill in the sea overrun and conquered the watery world), писатель подчеркивает силу и мощь человека, обитателя суши. Но не всей суши, а конкретно острова Нантакет. Человек здесь получает свою силу, обретает стойкость и независимость, потому что он един с морем, и море, по сути, является его домом: “The Nantucketer, he alone resides and riots on the sea; he alone, in Bible language, goes down to it in ships; to and fro ploughing it as his own special plantation. THERE is his home; THERE lies his business” [Melville 2002: p. 55]. Таким образом, остров получает важную символическую нагрузку. Это символ независимого, уверенного в своих силах человека, способного стать господином части мирового пространства – океана.

Рассмотренный символ приобретает в романе определенную конкретику, поскольку Мелвилл, рассуждая об острове Нантакет и его обитателях, упоминает современные ему исторические события: “…these naked Nantucketers … overrun and conquered the watery world … parcelling out among them the Atlantic, Pacific, and Indian oceans, as the three pirate powers did Poland. Let America add Mexico to Texas, and pile Cuba upon Canada; let the English overswarm all India, and hang out their blazing banner from the sun; two thirds of this terraqueous globe are the Nantucketer's” [Ibid.].

Подобно острову в океане, писатель свободен от политического влияния или пристрастий. Свободу обитателю суши дает бескрайнее море; и только там, на море, с точки зрения автора, и возможно абсолютное единение с природой: “He lives on the sea, as prairie cocks in the prairie; he hides among the waves, he climbs them as chamois hunters climb the Alps. For years he knows not the land; so that when he comes to it at last, it smells like another world, more strangely than the moon would to an Earthsman. With the landless gull, that at sunset folds her wings and is rocked to sleep between billows; so at nightfall, the Nantucketer, out of sight of land, furls his sails, and lays him to his rest, while under his very pillow rush herds of walruses and whales” [Ibid.].

Важное место в концептуализации пространства в романе занимают такие гидронимы, как Тихий, Индийский, Атлантический океаны, реки Миссисипи, Тигр, Персидский залив, Красное и Средиземное моря;

географические топонимы Азорские острова, остров Мэн, мыс Горн, мыс Бланко, мыс Доброй Надежды, Ниневия и др.

Особого внимания заслуживает топоним мыс Горн (Cape Horn), поскольку в нем сконцентрирован антропоцентризм представлений о морском и сухопутном пространствах. Упоминание данного мыса как цели предпринимаемого рассказчиком путешествия тоже имеет символичный характер. Как становится очевидным из текста романа, этот топоним становится важной составляющей в создании образов китобоев, поскольку ассоциируется не только с опасностью, подстерегающей их в океане, но и стойкостью этих людей, их опытом и отвагой.

К этому умозаключению можно прийти, анализируя то, как рассказчик описывает картину в маленькой гостинице: “The picture represents a Cape-Horner in a great hurricane; the half-foundered ship weltering there with its three dismantled masts alone visible; and an exasperated whale, purposing to spring clean over the craft, is in the enormous act of impaling himself upon the three mast-heads” [Melville 2002: p. 11]. Китобойное судно, достигшее место своего назначения, иными словами, мыса Горн получает название a CapeHorner. Оно застигнуто ураганом и его судьба, очевидно, предрешена, потому что над ним нависает огромный кит, готовый поглотить судно. О стойкости тех, кто достиг мыса Горн, вероятно, свидетельствуют слова Стабба: “I’ve lowered for whales from a leaking ship in a gale off Cape Horn” [Melville 2002: p. 190]. Следующий фрагмент из 101ой главы «Графин» (The Decanter) не оставляет сомнения в том, что топоним Мыс Горн функционирует в романе как символ отваги и доблести: “…a fine ship, the Amelia, fitted out for the express purpose, and at the sole charge of the vigorous Enderbys, boldly rounded Cape Horn, and was the first among the nations to lower a whale-boat of any sort in the great South Sea” [Melville 2002: p. 366].

Рассматриваемый топоним служит также символом силы китобойцев и в ином контексте. Так, в третьей главе «Гостиница «Китовый фонтан»»

(The Spouter-Inn) мыс Горн упоминается в сочетании the Cape Horn measure:

“Fill to this mark, and your charge is but a penny; to this a penny more; and so on to the full glass – the Cape Horn measure, which you may gulp down for a shilling” [Melville 2002: p. 12]. Можно предположить, что, судя по объему стакана и его цене, только крепкие китобойцы могли справиться с таким количеством алкоголя.

Анализ употреблений топонима Cape Horn показывает, что его символизм не исчерпывается упомянутыми выше деталями, а оказывается намного сложнее. Отметим, что в то время, когда Г. Мелвилл писал свой роман, почти все судоходство в Тихом океане из Старого Света шло через два мыса, а именно через упомянутый мыс Горн и мыс Доброй Надежды (Cape of Good Hope). Они служили непременными препятствиями на пути из Старого Света в Новый. Таким образом, мыс Горн символизирует также связь между этими двумя мирами. Когда рассказчик говорит о родине Квикега, он упоминает мыс Горн, подчеркивая его принадлежность другому миру: “Here was a man some twenty thousand miles from home, by the way of Cape Horn, that is – which was the only way he could get there – thrown among people as strange to him as though he were in the planet Jupiter” [Melville 2002: p. 44].

Мыс Горн служит своеобразными воротами, открывающими путь за пределы Старого Света, и потому он ассоциируется с далеким, непонятным и неведомым миром. Желание узнать непознанное, испытать приключение заставляет Измаила отправиться к мысу Горн. Показателен его ответ на вопрос Фалека, что же он, Исмаил, видел за бортом корабля: “Not much … nothing but water; considerable horizon though, and there's a squall coming up, I think” [Melville 2002: p. 62]. Фалек возмущен тем, что он услышал и удивлен полученным ответом: “Well, what does thou think then of seeing the world? Do ye wish to go round Cape Horn to see any more of it, eh? Can't ye see the world where you stand?” [Ibid.] Из этих слов становится ясно, что фраза ‘to go round Cape Horn’ символизирует познание неведомого, нового мира.

Рассматриваемый топоним играет роль символа в создании образа капитана Ахава. В 19ой главе «Пророк» (The Prophet) есть намек на какое-то ужасное происшествие, случившееся с ним возле мыса Горн: “But nothing about that thing that happened to him off Cape Horn, long ago, when he lay like dead for three days and nights” [Melville 2002: p.

p. 78-79]. Позднее, в 41ой главе «Моби Дик» (Moby Dick) становится ясно, что мыс Горн ассоциируется с помешательством капитана: “…when running into more sufferable latitudes, the ship, with mild stun'sails spread, floated across the tranquil tropics, and, to all appearances, the old man's delirium seemed left behind him with the Cape Horn swells, and he came forth from his dark den into the blessed light and air; even then, when he bore that firm, collected front, however pale, and issued his calm orders once again; and his mates thanked God the direful madness was now gone” [Melville 2002: p.p. 153-154].

Таким образом, топоним формирует в романе Cape Horn ассоциативный ряд «опасность», «отвага», «опыт», «стойкость», «помешательство» и служит символом неведомого нового мира.

Анализ репрезентаций абстрактного концепта пространство в романе «Моби Дик» позволяет сделать следующее заключение относительно его содержания. Концепт пространство включает в себя два противостоящих друг другу и одновременно взаимозависимых друг от друга микроконцепта –

1) водное пространство; 2) пространство суши. На предметном или понятийном уровне в исследуемом концепте можно выделить характеристики размера, расстояния, характера. На ассоциативном уровне в его структуре появляются составляющие – жизнь, смерть, свобода / несвобода, независимость, стойкость, опыт, отвага. Оценочный уровень анализируемого концепта включает в себя такие качества как опасный, свободный, безжалостный, гостеприимный, уютный, приземленный, отталкивающий, а на символьном уровне такие параметры как неведомый мир, неизвестность, приключение, обыватель.

Структурно совокупность языковых средств, репрезентирующих концепт пространство в романе «Моби Дик», можно представить в виде ядра и периферии. При этом ядро состоит из двух микроконцептов, находящихся в отношении оппозиции. Первый из них включает в себя существительные waters, ocean, sea. Во второй микроконцепт входят лексические единицы shore, land, island, coast, continent.

Схематично структура концепта может быть представлена следующим образом:

–  –  –

Схема № 2. Структура концепта пространство в романе Г. Мелвилла «Моби Дик»

В структуре концепта пространство можно выделить следующие слои, которые образованы дополнительными коннотациями следующих лексических единиц:

когнитивно-понятийный слой:

водное пространство: waters, ocean, sea, landlessness;

пространство суши: shore, land, island, coast, continent, port, town, hill;

ассоциативный слой:

водное пространство: independence, soul, highest truth, God;

пространство суши: shore people, warm blankets, friends;

оценочный слой:

водное пространство: large, great, endless, unfathomable, boundless, deep, broad, unshored, off-shore, mystic, distant, remote, wild, sullen, howling infinite, unsocial and repelling;

пространство суши: undiscernible, far-off, barbarous, safety, comfort, peaceful;

образный слой:

водное пространство: phantom of life;

пространство суши: the Nantucketer, the Eddystone lighthouse, Cape Town.

2.3. Языковое выражение концепта судьба в романе «Моби Дик»

Одним из наиболее значимых общекультурных концептов принято считать концепт судьба, выступающий в качестве ценностной доминанты в различных языковых картинах мира. «Концепт судьбы присутствует не только во всех мифологических, религиозных, философских и этических системах. Он составляет ядро национального и индивидуального сознания.

Это понятие принадлежит к числу обыденных представлений, занимает одно из главных мест в “наивной картине мира” человека» [Новоселова 2009:

URL].

В различных философских системах, а также в обывательском сознании судьба рассматривается в качестве неразумной и непостижимой силы, включающей в себя обязательную предопределенность событий и поступков. Как отмечается в энциклопедическом философском словаре идею судьбы, «…абсолютизирующую в явлении детерминации только один аспект

– аспект несвободы, следует четко отличать не только … от явления причинности, но и от религиозного представления о телеологической детерминации (провидение, предопределение)» [ФЭС 1983: р.663].

Составители словаря видят это отличие в возможности или невозможности обусловленности следствия причиной. Иными словами, если в каком-то явлении допустимо выделить причинно-следственную зависимость, то к судьбе это не имеет отношения. С этой точки зрения, цели провидения являются ясными для Высшей силы, для самого Всевышнего.

Недаром христианство противопоставляет идее судьбы веру в осмысление действий провидения. Проявления судьбы, напротив, непознаваемы. Не зря в бытовом сознании прочно укоренилось идея, что судьба «слепа» и «темна»

сама по себе. Отметим также понимание судьбы как противоположности свободе. В этом смысле можно усмотреть связь взаимозависимости и промыслительности.

Н. Д. Арутюнова в работе «Истина и судьба», анализируя смысловое многообразие рассматриваемого концепта, обосновывает доминирующую позицию судьбы над понятиями рок, фатум, фортуна [Арутюнова 1994: с.

310]. По сравнению с ними судьба подобна жизни в своей линейности, и в силу данной особенности она обладает текстообразующим потенциалом.

Следует также подчеркнуть, что, по мысли и этого исследователя, концепт судьба представлен не только во всех мифологических, религиозных, философских и этнических системах, но составляет ядро национального и индивидуального сознания. Данное понятие принадлежит к числу фундаментальных и активно действующих основ бытия, так называемой «практической философии человека», которую отличает от собственно философии «постоянное взаимодействие с реальными механизмами жизни»

[Арутюнова 1993: с. 3].

Отметим, что анализируемая ментальная единица имеет слоистое строение, а «его слои являются результатом, “осадком” культурной жизни разных эпох. Анализируемый концепт складывается из исторически разных слоев, отличных и по времени образования, и по происхождению, и по семантике» [Степанов 1997: с. 46]. Развивая эту мысль, стоит пояснить, что формирование первых исторических признаков абстрактного концепта судьба для американской нации уходит корнями в раннеколониальную эпоху и вербализуется уже в текстах первых авторов названного периода. Как известно, категория предопределения занимала одно из ведущих мест в сознании американцев в течение всего периода зарождения национальной литературы Новой Англии.

Концепт судьба имеет древнюю историческую основу и библейские истоки. Как известно, новоанглийские колонисты были глубоко религиозными людьми и руководствовались Библией во всех своих поступках. Таким образом, уже в силу мировоззренческих взглядов, концепт судьба становится одним из основополагающих в течение периода становления американской нации и ее культуры. Опираясь на филологические труды последних лет [Баранова, 2011; Солодовник 1997;

Стеценко 1996, 2009], подчеркнем, что в различных смыслах и аспектах анализируемая ментальная категория отчетливо проступает уже в работах таких американских авторов XVII века, как У. Брэдфорд, Дж. Уинтроп, Э.

Джонсон, М. Роландсон, А. Брэдстрит и др. В текстах произведений этих авторов отчетливо проводится мысль о том, что человек несвободен в своих поступках; все его деяния промыслительны и определяются провидением или самим Создателем.

С течением времени структура концепта судьба в американской литературе усложняется и приобретает новые слои значений. Так, уже к столетию происходит некоторое переосмысление понятия XVIII предопределения, и на первый план начинают выходить иные его аспекты.

Некоторые сочинители столетия постепенно отдаляются от XVIII канонических традиций пуританизма и идеи абсолютного детерминизма (Дж. Эдвардс, Б. Франклин). Соответственно, появившись в трудах первых колонистов, концепт судьба прочно закрепляется в сознании рождающейся нации, трансформируется, вбирает в себя новые смыслы и сохраняется в качестве значимого этнокультурного концепта в произведениях американской словесности XVIII века, а в дальнейшем плавно перетекает в произведения литературы XIX столетия. Как замечает О.В. Афанасьева, «…в XIX столетии вера американцев в Божий Промысел значительно ослабевает, появляются мысли о возможности проявления случайностей в жизни людей, хотя вера в Высшую силу, которая является причиной всего происходящего и защищает все живые существа на земле, по-прежнему существует»

[Афанасьева 2012: с. 12].

Доказательством этому служит и творчество Г. Мелвилла. По сути, все усилия писателя были направлены на поиск истины и постижение извечного конфликта между человеком, природой и цивилизацией.

Абстрактный концепт судьба является важным компонентом концептосферы романа «Моби Дик» и одной из фундаментальных смысловых составляющих образного мира Г. Мелвилла. Обращение к теме судьбы позволяет писателю в аллегорической форме изобразить действительность США в современную ему эпоху и запечатлеть на страницах «Моби Дика» особое индивидуальноавторское видение. Вербализуясь в различных контекстах с первых страниц произведения и до эпилога, концепт судьба функционирует в романе как уникальный сюжетообразующий элемент. Идея неизбежности катастрофы не оставляет читателя с начала романа и сопутствует всему плаванию «Пекода».

В романе «Моби Дик» концепт судьба представлен как многомерное смысловое образование, в котором сопрягаются понятийный, образный и ценностный аспекты. Уточнение понятийной составляющей данного концепта и более глубокое рассмотрение особенностей его репрезентации в романе Г. Мелвилла «Моби Дик» потребовало анализа лексикографического описания лексем со значением «судьба» в английском языке.

Согласно тезаурусам английского языка [Merriam-Webster Thesaurus; Oxford English Thesaurus; Thesaurus.com; Collins Dictionary; Roget’s Thesaurus], понятие судьба может быть выражено с помощью следующих лексических единиц:

chance, destiny, doom, fate, the Fates, fortune, lot, luck, Providence. С точки зрения некоторых лингвистов, основными репрезентантами концепта судьба являются лексемы fate, destiny, fortune [Чупрына 2012: с. 41]. Они формируют базовый уровень изучаемого концепта, или его ядро. Однако ядерные и иные составляющие концепта оказываются неравнозначными для создателя «Моби Дика».

Из приведенного выше синонимического ряда в романе с различной степенью частотности используются единицы fate [23], Providence [3], doom [15], destiny [2], fortune [6] и их производные (fated, doomed, destined, provident, providential, providentially, lucky, luckless, fortunately, unfortunate).

Наибольшая частотность употребления характерна для существительного fate. Данная лексема представлена в тексте в двух графических формах: Fate и fate. Мифологизированное восприятие судьбы, уходящее корнями в античность, присутствует в тексте в форме множественного числа указанного существительного и написанием его с заглавной буквы (Fates), что, очевидным образом, соотносится с греческими или римскими богинями судьбы. Так, в разных контекстах романа «Моби Дик» понятие «судьба»

персонифицируется или отождествляется с древнегреческими Мойрами (триада женских образов) или с римскими Парками2.

Представления о судьбе человека и даже шире – человечества – вызывают у Г. Мелвилла значительный интерес. Базовый смысл анализируемого концепта можно преимущественно интерпретировать как силу, предопределяющую течение событий. Как отмечалось выше, Измаил приходит к выводу о том, что его решение выйти в море на китобойном судне не было случайным. Оно было предопределено Создателем.

Проанализируем значимые языковые средства, при помощи которых осуществляется метафоризация концепта судьба в рамках построения военно-полицейской метафоры:. “… I should now take it into my head to go on a whaling voyage; this the invisible police officer of the Fates, who has the constant surveillance of me, and secretly dogs me, and influences me in some unaccountable way— he can better answer than anyone else. And, doubtless, my going on this whaling voyage, formed part of the grand programme of Providence that was drawn up a long time ago” [Melville 2002: p. 6].

Данная модель выводится из оценочного компонента invisible и лексических элементов police officer, surveillance, secretly, dogs me, которые актуализируют абстрактный образ диктата судьбы. Ассоциативно писатель соединяет представление о судьбе с пониманием взаимоотношений простого человека и некоего надзорного органа, осуществляющего функции контроля над действиями индивида. Можно предположить, что, пытаясь проникнуть в суть взаимоотношений Человека и Всевышнего, Измаил отводит себе роль исполнителя воли Судьбы. Герой романа отрицает возможность случайности происходящего с ним, хотя обстоятельства, в которых он оказался, были У славян судьбой управляла богиня Макошь, которая пряла нити судеб, и, кроме всего прочего, покровительствовала женским рукоделиям на земле. В античной и скандинавской мифологии также существуют пряхи, девы судьбы: римские Парки, греческие Мойры, скандинавские Норны, и их тоже по три: две прядут нить жизни, а третья безжалостно обрывает ее [Новоселова 2009: с. 4].

выражены неявно и давали ему возможность считать, что он принимает решения по велению собственной воли.

Военно-полицейская метафора судьбы служит для раскрытия образа Ахава и понимания героем своего предназначения. Капитан называет себя лейтенантом судьбы и произносит следующие строки: “I am the Fates' lieutenant; I act under orders. Look thou, underling! that thou obeyest mine” [Melville 2002: p. 459]. В основании метафорического употребления таких лексем, как lieutenant, orders, obeyest лежит идея подчинения судьбе и верховенства Провидения.

Ассоциативный слой анализируемого концепта пересекается с когнитивным, или понятийным, о чем свидетельствует фраза “he can better answer than anyone else” человек не может знать своего будущего, только судьба всеведуща. Вера в детерминизм судьбы, предопределенность жизненного сценария находит отражение в использовании глагола ordain в следующем примере: “I was he whom the Fates ordained to take the place of Ahab's bowsman” [Melville 2002: p. 469].

Анализ языковых репрезентаций концепта судьба в романе «Моби Дик» позволяет выделить аллюзивный слой в его структуре. Он самостоятелен по отношению к другим слоям, поскольку формируется за счет эксплицитных или имплицитных указаний на некоторые факты, закрепленные в текстовой и устной культурах. Так, Мелвилл разделяет идущее из древнескандинавской мифологии представление о судьбе как о чем-то написанном3 и, очевидно, опирается на Шекспировские тексты, в которых подобная мысль неоднократно повторяется4.

В «Моби Дике» судьба, как это видно из приведенного выше контекста, – это написанная Провидением программа (programme …that was drawn up), в которой, тем не менее, может быть перерыв (a sort of interregnum in Providence). В другом В скандинавской мифологии Норны, богини судьбы, сидят у подножия мирового дерева и на дощечках вырезают (начертывают) судьбу людей.

Например, в «Ромео и Джульетта» есть такие слова: “One writ with me in sour misfortune's book”, а в «Генрих IV» следующая строка: “O God! that one might read the book of fate”.

контексте романа писатель говорит о прочтении судьбы: “I regarded those marble tablets, and by the murky light of that darkened, doleful day read the fate of the whalemen who had gone before me” [Melville 2002: p. 32]. В самом начале произведения судьба тоже упоминается как нечто написанное: “what's signed, is signed”. Аллюзия к Шекспировским текстам очевидна в следующих словах Ахава: “and I'm down in the whole world's books”. Представление о судьбе как письменном тексте находит выражение и в следующем предложении: “The old man seems to read Belshazzar's awful writing” [Melville 2002: p. 356] (речь идет о том, как Старбак читает надпись на монете). В приведенном примере мы сталкиваемся с аллюзией к Библейской Книге Даниила, согласно которой пророк объяснил Валтасару, последнему царю Вавилона, знаменитое пророчество [Дан. 5:25-28] о скорой гибели властителя и его царства.

Аллюзию на тексты Шекспира можно усмотреть в концептуальной метафоре «судьба – режиссер» those stage managers, the Fates, которую можно рассматривать как производную театральной метафоры в комедии Шекспира «Как Вам это понравится» (As You Like It): “All the world's a stage, And all the men and women merely players” [Shakespeare: URL]. Мелвилл пишет: “… those stage managers, the Fates, put me down for this shabby part of a whaling voyage when others were set down for magnificent parts in high tragedies, and short and easy parts in genteel comedies, and jolly parts in farces— though I cannot tell why this was exactly…” [Melville 2002: p. 7].

Писатель как бы разворачивает Шекспировскую метафору и видит жизнь людей сквозь призму тех жанров, играть в которых судьба предписывает разным людям:

high tragedies, genteel comedies, farces.

Можно полагать, что метафора ‘the hand of Fate’ в контексте “The hand of Fate had snatched all their souls” [Melville 2002: р. 454] является аллюзией к основополагающему труду Боэция «Утешение философией»

[Боэций 1990: URL], не один раз переводившемуся на английский язык, в котором впервые были упомянуты колесо судьбы и ее рука, вращающая это колесо. Обращает на себя внимание факт написания базового репрезентанта рассматриваемого концепта с большой буквы: Fate. Соответственно, восприятие судьбы в тексте о Белом Ките персонифицировано, она предстает в романе как живой организм. На языковом уровне указанное положение подтверждается выбором лексических средств, используемых Мелвиллом для описания судьбы. В данном контексте глагол «хватать» (snatch) объективирует значение манипуляции в структуре анализируемого концепта.

Эта же смысловая область выражается и в других вышеприведенных контекстах, например, через конструкции secretly dogs me; put me down; has the constant surveillance of me; snatch; reserve; plunge.

Образный слой концепта судьба формируется за счет концептуальных метафор, одной из центральных, как уже отмечалось, является метафора ткачества. Отметим, что смысл плетения и ткачества – древнейший в представлениях этого концепта. Так, одна из трех греческих богинь Мойр Клото прядет нить судьбы. Сами слова fate и fortune соотносятся с индоевропейским корнем *uebh- «ткать, плести». Кроме того в построении аллюзии также участвует повторяющийся в романе символ триады, уже упоминавшийся в разделе 1.2. работы. Природные материалы для изготовления гарпуна для Моби Дика – дерево, железо и пеньковая веревка – словно три богини судьбы предстают в нерушимом единстве. Оперируя «сакраментальнейшим из чисел», Мелвилл встраивает мифологический образ судьбы в текст повествования: “This done, pole, iron, and rope – like the Three Fates – remained inseparable” [Melville 2002: p. 402].

Многоуровневая метафора ткачества в упомянутом ракурсе раскрывается в двух главах романа – «Мы ткали мат» (The Mat-maker) и «Обезьяний поводок» (The Monkey Rope). Она дает представление о зависимой, подчиненной роли человека в процессе сотворения судьбы – он всего лишь челнок (shuttle): “… it seemed as if this were the Loom of Time, and I myself were a shuttle mechanically weaving and weaving away at the Fates” [Melville 2002: p. 179].

Авторское понимание судьбы также выражено в морских метафорах.

Например, в контексте “… by heaven, man, we are turned round and round in this world, like yonder windlass, and Fate is the handspike” [Melville 2002: p.

445] американский писатель трансформирует традиционную метафору «судьба – это колесо» в индивидуально-авторскую метафору “Fate is the handspike” («судьба – это подъемный механизм»). В основе метафоризации концепта лежит принцип работы подъемно-спускового механизма. Мелвилл выстраивает индивидуально-авторскую метафору с использованием таких морских терминов, как механизм лебёдочного windlass (палубный типа, представляющий собой (в простейшем варианте) горизонтальный ворот) и (рукоять ворота), что является сознательным handspike преобразованием архетипического образа.

Оценочный слой рассматриваемого концепта формируется за счет эмотивов и эмотивно окрашенных лексем: fear (“their fear of Ahab was greater than their fear of Fate), wretched (wretched fate), accursed (accursed Fate), to snatch (“Fate had snatched all their souls” [Melville 2002: p. 454]).

К ядру концепта судьба в романе «Моби Дик» следует отнести субстантив doom (рок) и адъективную единицу doomed (обреченный). Эти лексемы репрезентируют эсхатологическую грань содержания концепта судьба. Мелвилл раскрывает этот аспект с помощью таких словосочетаний, как to meet his doom, the hour of doom, the crack of doom, a black Angel of Doom. Перечисленные репрезентанты и выражение Death and the Judgment, служат средством объективации микроконцепта Судный день.

Небезынтересно заметить, что движение к смертному часу обозначено в романе глаголом to drag (‘to draw with force, effort, or difficulty; pull heavily or slowly along’) [Dictionary.com: URL], что может быть интерпретировано как имплицитное выражение идеи о сопротивлении (хотя и безуспешном) героев романа диктату судьбы: “But shall this crazed old man be tamely suffered to drag a whole ship's company down to doom with him?—Yes, it would make him the wilful murderer of thirty men and more, if this ship come to any deadly harm; and come to deadly harm, my soul swears this ship will, if Ahab have his way” [Melville 2002: p. 420].

Прилагательное doomed выражает представление о неизбежности судьбы. Неслучайно, корабль, отправляющийся на ловлю кита, получает характеристику с помощью этого прилагательного: “…he would not stop there, for the doomed boat would infallibly be dragged down after him into the profundity of the sea” [Melville 2002: p. 234]. «Пекод» получает обозначение the doomed craft. Doomed синонимизируется с прилагательным fated, которое автор использует для описания корабля: “the fated Pequod”. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что эсхатологический аспект концепта судьба объективируется в тексте романа как метафора пространственной ориентации «верх-низ» – doom is down (судьба/рок соответствует низу).

Несмотря на то, что в начале романа повествователь убеждает читателя в наличии твердой руки режиссера-судьбы (those stage managers, the Fates), направляющей его поступки, по мере развития сюжета это положение начинает меняться.

Судьба китобойца и моряков на его борту не укладывается в узкие рамки традиционной бинарной оппозиции, в которой свобода воли (free противопоставлена теории детерминизма will) (determination), подразумевающей предопределенность всех происходящих в мире событий, включая ход человеческой жизни. Данное положение находит подтверждение в нижеприведенном контексте. Развивая метафорическое представление судьбы как ткачества, Мелвилл вводит понятия, которые на его взгляд, формируют суть содержания концепта судьба: chance, free will, necessity. Они не исключают друг друга, но переплетаются: “…chance, free will, and necessity – nowise incompatible – all interweavingly working together” [Melville 2002: p. 179]. Писатель приходит к выводу, что судьба индивида и мироустройство в целом не укладываются в двуполярную формулу свобода воли (free will) versus предопределенность (determination), а представляет собой куда более сложный и запутанный узел значений.

Мелвилл описывает технику ткачества и переносит ее на понятие судьбы. Натянутые нити основы – это необходимость: “This warp seemed necessity” [Ibid.]. Рассказчик, своей рукой продевающий сквозь эти нити уток-марлинь, который он называет “the ball of free will”, плетет свою судьбу (destiny). Неравномерно передвигаемый Квикегом тяжелый меч бёрдо, определяющий в конечном итоге форму и характер полотна, писатель представляет как случай (chance). Мелвилл не оставляет сомнений у читателя и прямо излагает свои мысли о взаимозависимости случая и судьбы, используя такие лексемы necessity, free will, destiny и chance: “The straight warp of necessity, not to be swerved from its ultimate course—its every alternating vibration, indeed, only tending to that; free will still free to ply her shuttle between given threads; and chance, though restrained in its play within the right lines of necessity, and sideways in its motions directed by free will, though thus prescribed to by both, chance by turns rules either, and has the last featuring blow at events” [Ibid.]. Как видно из приведенного фрагмента текста, главенствующую роль здесь в формировании судьбы писатель отдает случаю: “chance has the last featuring blow at events”.

Как уже отмечалось в диссертации, Мелвилл неоднократно прибегает к использованию метафоры ткачества и плетения. В главе «Сумерки» (Dusk) Старбак предвидит роковую судьбу Ахава. Он говорит: “I think I see his impious end” [Melville 2002: p. 140], но чувствует, что должен помочь капитану. Старбак объясняет это чувство как нечто возложенное на него свыше, и потому он не способен разорвать узы, связавшие его с Ахавом, и перерезать канат: “I think I see his impious end; but feel that I must help him to it.

Will I, nill I, the ineffable thing has tied me to him; tows me with a cable I have no knife to cut” [Melville 2002: p. 140]. Однако Старбак надеется на случай, что подтверждает его фраза: “Yet is there hope. Time and tide flow wide” [Ibid.].

Отметим, что в XIX веке существительное tide имело значение ‘благоприятное время или развитие событий’ [Перевод наш – В.М.]:

“suitable, favourable or proper time or occasion; opportune, fit or due time;

opportunity” [A New English Dictionary on Historical Principles 1914: URL].

Таким образом, Мелвилл соединяет представления о судьбе, случае, который может сопутствовать ей, и времени.

Мысль о главенствующей роли случая повторяется и в 72ой главе «Обезьяний поводок» (The Monkey Rope). По сюжету в данном фрагменте герои романа Измаил и Квикег разделывают китовую тушу. Первый – с корабельного борта, второй – среди океанских волн. Они крепко связаны одной веревкой, которая в случае чьей-либо ошибки может утянуть их обоих в морскую пучину. Понимая, что безопасность и жизнь обоих в этот момент зависят от слаженности совместных действий, Измаил начинает глубоко осознавать происходящее, размышляя над тем, что в этой ситуации он никак не может повлиять на свое будущее, что любое неправомерное движение Квикега окажется фатальным: “I seemed distinctly to perceive that my own individuality was now merged in a joint stock company of two; that my free will had received a mortal wound; and that another's mistake or misfortune might plunge innocent me into unmerited disaster and death. Therefore, I saw that here was a sort of interregnum in Providence; for its even-handed equity never could have so gross an injustice” [Melville 2002: p. 266]. С некоторой иронией герой романа замечает, что его свободе воли может быть нанесен смертельный удар, и чужая ошибка может стоить ему жизни. Измаил образно именует сложившуюся ситуацию «междуцарствием Провидения», поскольку сознательно Высшие силы, по мнению героя, не могут обречь невинного на столь вопиющую несправедливость.

Измаил высказывает мысль о том, что один человек не может однозначно повлиять на исход событий, поскольку как бы он ни полагался на свои собственные силы, в его распоряжении всегда находится только один конец веревки: “Nor could I possibly forget that, do what I would, I only had the management of one end of it” [Melville 2002: p. 266]. Он усиливает эту мысль, развивая идею о взаимозависимости людей. Рассказчик задумывается о невидимых «сиамских узах» (Siamese connexion), связывающих всех смертных. Представляется, что словосочетание Siamese connexion выступает в качестве языкового средства выражения анализируемого концепта, объективируя идею не только о том, что персонажи в данном эпизоде связаны одной судьбой, но и о связи всех явлений и событий во Вселенной.

Развернутая метафора ткачества служит ключевым выражением представлений Мелвилла о судьбе, что позволяет отнести лексемы necessity, free will, destiny и chance к ядру концепта судьба, несмотря на низкую частотность их употребления в тексте романа. Существительное tide в значении «случай» хотя и присутствует в структуре изучаемого концепта, но относится к его периферии. В рассмотренных контекстах очевидным образом происходит пересечение понятийного и ассоциативного слоев в структуре концепта судьба.

Значимым элементом анализируемого концепта в романе следует считать лексему, вынесенную в название одной из глав “The Prophet” («Пророк»). Она представляет собой ключевой репрезентант микроконцепта «пророчество», который в подавляющем большинстве случаев объективируется за счет библейских имен. Рассматривая их как антропонимы, мы относим их к аллюзивному слою в структуре концепта судьба.

По сюжету романа перед отправлением «Пекода» Измаил и его попутчик Квикег встречают в порту Нантакета странника, представившегося именем Илия (Elijah). Выбор имени собственного не случаен. Оно объективирует в сознании читателя фигуру одноименного библейского пророка. Илия Мелвилла предостерегает героев от того, чтобы разделить трагически предначертанную судьбу китобойца, на котором они собираются в путь: “Well, well, what's signed, is signed; and what's to be, will be; and then again, perhaps it won't be, after all. Anyhow, it's all fixed and arranged a'ready;

and some sailors or other must go with him, I suppose; as well these as any other men, God pity 'em!” [Melville 2002: p. 79].

Пророчество библейского Илии царю Ахаву было следующим: “God will make thine house like the house of Jeroboam” [1 Kings 16:3: URL].

Иеровоам был царем Израиля до Ахава, Бог обещал ему продолжительный род. Но Иеровоам стал поклоняться ложным богам и род его быстро прервался. Писатель намеренно дает наименование The Jeroboam одному из кораблей, которые встречает «Пекод» во время своего путешествия. На судне под названием «Иеровоам» свирепствует эпидемия, и его капитан не хочет подниматься из шлюпки на палубу «Пекода», чтобы не принести на борт заразу.

Не остается сомнений, что здесь имеет место пересечение нескольких слоев в структуре концепта судьба. Понятийный слой предстает как знание библейской легенды о злосчастной судьбе царя Иеровоама; ассоциативный слой репрезентирует название корабля, охваченного эпидемией, The Jeroboam. Оба этих слоя переплетены с аллюзивным слоем в структуре изучаемого концепта. Человек по имени Илия предсказывает ужасную судьбу «Пекода». Корабль под названием «Иеровоам» и история старшего помощника его капитана тоже служат предостережением, которым Ахав пренебрегает. На языковом уровне описанные смыслы концепта судьба вербализуются через глагольные идентификаторы be signed, be fixed, be arranged, содержащие смыслы заданности и предначертанности.

В 71ой главе романа «История Иеровоама» (The Jeroboam's Story) читатель сталкивается с другим библейским именем Gabriel (Гавриил) Персонаж под этим именем на суше был неистовым проповедником, а на борту Иеровоама стал религиозным фанатиком и провозгласил себя пророком. Он не уставал предостерегать матросов «Иеровоама» об ужасной гибели, которая их ожидает, если они столкнутся с Белым Китом. Ни капитан, ни старший помощник не слушали его, за что последний поплатился своей жизнью. Не воспринял его предостережений и капитан Ахав. Тот факт, что Гавриил убедил матросов «Иеровоама» считать Белого Кита богом шейкеров5, помогает понять, почему Мелвилл остановил свой выбор на имени Gabriel. Как известно, Архангел Гавриил был благовестником тайн Создателя. Он был отобран среди других семи архангелов и послан возвещать людям о делах божьих. Гавриил в романе предвещает судьбу тех, кто попытается вступить в схватку с Белым Китом, поскольку он знает о его делах.

В этой же главе Мелвилл вновь обращается к представлениям о судьбе как чему-то написанному. В почте, доставленной на «Пекод», оказывается письмо, адресованное старшему помощнику капитана «Иеровоама». Ахав пытается передать письмо матросам в шлюпке, но Гавриил не хочет его забирать, поскольку видит в нем судьбу, предначертанную Ахаву: “Nay, keep

it thyself”, cried Gabriel to Ahab; “thou art soon going that way” [Melville 2002:

p. 264]. Ахав не слушает Гавриила и забрасывает письмо в шлюпку. Но Гавриил ловко отбрасывает его назад на «Пекод».

В имплицитном виде идея предопределенности и заданности будущих событий также выражена через многочисленные референции к библейским пророкам, чьи имена рассредоточены по всему повествованию: Авраам, Илия, Иона, Моисей, Гавриил, Ахия. Анализируя имена «судьбоносных»

персоналий в романе, представляется необходимым рассмотреть этимологию имени капитана Ахава, которое также является антропонимом. Как следует из контекста, судьба этого человека была предопределена с самого рождения мальчика. Как отмечалось выше, имя ребенку дала его мать, и оно оказывается провиденциальным: “HE'S AHAB, boy; and Ahab of old, thou knowest, was a crowned king! … Captain Ahab did not name himself…the name would somehow prove prophetic” [Melville 2002: p. 68]. Таким образом, нарекая своего сына именем «венценосного» Ахава, мать мальчика во многом предопределила его судьбу и, по сути, обрекла своего сына на трагическую гибель. В приведенном примере концепт судьба, с одной стороны, вербализуется через лексему prophetic, а с другой – через Шейкеры – протестантская религиозная секта, существовавшая в 1800-х годах.

библейское имя Ahab, объективирующее в сознании читателя историю персонажа из Священного Писания.

На периферии в структуре рассматриваемого концепта находится лексема lot не только потому, что она редко встречается в романе, но и потому что используется в основном в контекстах, связанных с описанием повседневной жизни моряков. Например: “In merchantmen, oil for the sailor is more scarce than the milk of queens. To dress in the dark, and eat in the dark, and stumble in darkness to his pallet, this is his usual lot” [Melville 2002: p. 352].

Позитивное восприятие судьбы очевидным образом относится к периферии изучаемого концепта. Сюда включаются лексемы fortune и luck.

Первая используется в значении ‘the good or bad things that happen in life’ [Longman English Dictionary: URL]. Так, в 16ой главе «Корабль» (The Ship) встречаем следующее высказывание: “I had not a little relied upon Queequeg's sagacity to point out the whaler best fitted to carry us and our fortunes securely” [Melville 2002: p. 58]. В отличие от слова fate лексема fortune выражает либо нейтральный смысл, как в приведенном примере, либо положительный, как в следующем примере: “It might be thought that this was a poor way to accumulate a princely fortune—and so it was, a very poor way indeed. But I am one of those that never take on about princely fortunes, and am quite content if the world is ready to board and lodge me, while I am putting up at this grim sign of the Thunder Cloud” [Melville 2002: p. 65]. Представление о благосклонном характере судьбы fortune выражено фразой fortune's favourites в следующем предложении: “Not seldom in this life, when, on the right side, fortune's favourites sail close by us, we, though all adroop before, catch somewhat of the rushing breeze, and joyfully feel our bagging sails fill out. So seemed it with the Pequod. For next day after encountering the gay Bachelor, whales were seen and four were slain; and one of them by Ahab” [Melville 2002: p. 406].

Что касается лексемы luck, то она используется в своем основном значении ‘good things that happen to you by chance’ [Longman English Dictionary], например, “Though the long period of a Southern whaling voyage (by far the longest of all voyages now or ever made by man), the peculiar perils of it, and the community of interest prevailing among a company, all of whom, high or low, depend for their profits, not upon fixed wages, but upon their common luck” [Melville 2002: p. 121]. Мелвилл указывает на то, что моряки верят в удачу и ожидают ее (“But the captain, having some unusual reason for believing that rare good luck awaited him in those latitude” [Melville 2002: p. 203]). Они надеются, что судьба поможет им (There, luck befriended him).

Неоправданные ожидания и нежелательный или даже драматичный исход дела в тексте получают обозначение через производное прилагательное luckless, сочетания bad luck, ill luck и лексему mishap.

Таким образом, можно утверждать, что концепт судьба в романе «Моби Дик» включает в себя, по меньшей мере, два микроконцепта смерти/судного дня и пророчества. Его содержание формируется за счет смыслов необходимости и неотвратимости действий, предопределенности, наличия всесильной внешней силы, главенствующей роли случая, всеведущности. Смысл благосклонности может быть отнесен к второстепенным в содержании рассматриваемого концепта.

Концепт судьба в романе «Моби Дик» имеет сложную языковую структуру, в которой выделены ядро и периферия. К ядерным элементам относятся лексемы fate, Providence, doom, necessity, free will, destiny и chance.

Периферию образуют лексемы tide, fortune, lot, luck, mishap, misfortune.

Результаты анализа могут быть представлены в виде предлагаемой схемы.

–  –  –

Анализ способов репрезентации концепта судьба в романе «Моби Дик» позволяет утверждать, что в его структуре выделяется аллюзивный слой, который образуют эксплицитные и имплицитные указания на факты, конвенционально закрепленные в текстовой и устной культуре.

Метафорическое представление понимания Г. Мелвиллом судьбы в первую очередь связано с использованием метафоры ткачества и плетения.

Столь же заметную роль играет концептуальная метафора текста.

В архитектонике концепта судьба можно выделить ряд характерных признаков, составляющих его периферию:

когнитивно-понятийный слой: necessity, free will, destiny, chance, providence, Belshazzar's awful writing, Elijah, Gabriel;

ассоциативный слой: police officer, lieutenant, Jeroboam, stage manager;

оценочный слой: accursed, wretched, snatch, fix, arrange, be bound;

образный слой: метафоры ткачества, текста, военного дела, театральная метафора;

аллюзивный слой: аллюзии к Библии, мифам, философским текстам Боэция, текстам Шекспира.

ВЫВОДЫ ПО ГЛАВЕ II

Рассмотрев особенности языковой репрезентации абстрактных концептов время, пространство и судьба во всей их многоплановости, мы пришли к следующим выводам:

Анализ концептов время, пространство, судьба строится на основе 1.

интерпретации лингвистических, литературных и философских особенностей текста романа «Моби Дик».

Анализ языковой репрезентации концептов время, пространство, 2.

судьба базируется на определении лексических идентификаторов этих концептов и контекстов их употребления в романе.

Выполненный анализ свидетельствует о мифологизированности 3.

представлений Г. Мелвилла о времени, пространстве и судьбе.

Каждый из рассмотренных концептов представляет собой многомерное 4.

смысловое образование, языковая сторона которого может быть представлена как состоящая из ядра и периферии.

Структура концептов время, пространство, судьба включает 5.

понятийный, оценочный, ассоциативный и образный слои. В структуре концепта судьба выделен также аллюзивный слой, который формируется за счет библейских, мифологических, литературных и философсколитературных аллюзий Отличительной особенностью образного слоя в структуре концепта пространство является его топонимическая репрезентация, в которой ведущую роль играет топоним Cape Horn. В языковом воплощении рассматриваемых концептов имеет место пересечение всех указанных слоев.

В тексте романа «Моби Дик» наблюдается частичное наложение 6.

концептов время, пространство, судьба, которое проявляется в общих концептуальных метафорах (метафора жизни и смерти, метафора ткачества), в использовании одних и тех же единиц для объективации (tide), наличии таких общих характеристик, как промыслительность и провиденциальность, неопределенность и неясность, свобода и несвобода и проч.

Содержание рассмотренных концептов может быть представлено как 7.

Загрузка...

распадающееся на отдельные микроконцепты. Так, в содержании концепта время можно выделить мироконцепт природное время; концепт пространство складывается из двух микроконцептов водное пространство/море и суша; содержание концепта судьба формируется за счет двух микроконцептов смерть/судный день и пророчество.

Концептуальная метафора служит одним из ключевых способов 8.

репрезентации концептов время, пространство, судьба. Доминантными оказываются метафоры ткачества, смерти и текста. Метафора ткачества характерна для объективации представлений о времени и судьбе. Ее понятийное ядро составляет мысль о подъеме и падении; она находит воплощение в описании деталей ткацкого станка и подробностей процесса ткачества. Метафора смерти имеет место в репрезентации всех трех концептов.

В объективации концептов время, пространство, судьба можно 9.

выделить отдельные когнитивные модели. Так, восприятие времени автором романа «Моби Дик» строится преимущественно на основе циклической модели времени, которая связана с идеей повторяемости начального или правремени. Модель восприятия моря как пространства свободы человека и его души является ведущей для концепта пространство. Концепт судьба оформляется как переплетение мыслей о свободе воли, необходимости и случая.

Ядро в структуре концептов время, пространство, судьба не зависит 10.

от частотности употребления отдельных языковых единиц. Оно зависит от степени развернутости представления ключевого понятия и семиотической нагрузки этих единиц.

ГЛАВА III. ЯЗЫКОВАЯ РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ КОНЦЕПТОВ СВОБОДА,

ОДИНОЧЕСТВО И ДОСТОИНСТВО В РОМАНЕ «МОБИ ДИК»

3.1. Особенности языковой репрезентации концепта свобода Свобода является одним из самых сложных понятий, выработанных человеческим сообществом. Его изучают многочисленные науки, включая философию, социологию, психологию, историю, лингвистику и т.д. В диссертационном исследовании А.С. Лазаревой «Лексические средства выражения понятия «свобода» в современном английском языке»

отмечается, что «…понятие «свобода» предстает у современных исследователей в единстве двух основных своих признаков: возможности и отсутствии негативных явлений, которые могут быть объединены понятием «несвобода» [Лазарева 2007: с. 12].

Фактически, проблема свободы сводится к возможности или невозможности индивида выбирать свою линию поведения в определенных обстоятельствах; это также способность людей действовать в соответствии со своими интересами и целями. Объективные условия, в которых живут и функционируют люди, принимаются как данность, но человек обладает определенной степенью свободы в выборе средств достижения цели своей деятельности. Люди обладают свободой, если они имеют реальную возможность выбора, наделены способностью высказывать и/или проявлять свои предпочтения. В данной работе концепт свобода рассматривается как возможность действовать в соответствии со своими интересами в условиях отсутствия факторов несвободы.

Анализируемый концепт является одним из наиболее значимых для американской лингвокультуры и составляет фундаментальную основу духовности народа США. Эрик Фонер (E. Foner), профессор истории Колумбийского университета, пишет: “No idea is more fundamental to Americans' sense of ourselves as individuals and as a nation than freedom. The central term in our political vocabulary, freedom – or liberty, with which it is almost always used interchangeably – is deeply embedded in the record of our history and the language of everyday life” [Foner URL]. В этой цитате четко определен статус рассматриваемой категории. Как подчеркивает автор, она является одной из концептуальных доминант, занимающих ядерное место в структуре языкового сознания нации. С его точки зрения, концепт свобода находит вербальное выражение в лексических единицах freedom и liberty, которые для него взаимозаменяемы.

Исторически ощущение необходимости получить свободу, прежде всего, в проведении религиозных обрядов и способность осуществлять выбор, согласуясь со своими убеждениями, послужило мощным толчком для развития возникающего государства на североамериканском континенте.

Зарождение нового общества с самого начала предполагало независимость духа, свободу и предприимчивость. Кроме того, как отмечают лингвисты, «принадлежа к числу концептов-регулятивов, концепт свобода всегда играл ключевую роль в американской концептосфере: по сути, осознание себя как независимой нации произошло у американского народа именно через осознание свободы как признания личных прав других людей, «ненавязывания» [Рабкина 2012: URL]. С течением времени структура концепта свобода усложняется, приобретает значение освобождения от рабства и иные семантические слои. На протяжении всего периода развития США анализируемый концепт, вбирая новые смыслы, был и остается до сих пор одним из наиболее значимых этнокультурных концептов литературных произведений американских авторов. Творчество Г. Мелвилла, в частности, его роман «Моби Дик», служит ярким подтверждением данного постулата.

В компаративной работе The Motif of the Water Journey as a Metaphor for Philosophical Enquiry in Selected Novels of Herman Melville and Joseph Conrad (2007), посвященной анализу мотива морского путешествия на материале сочинений Г. Мелвилла и Дж. Конрада, американский исследователь Л. Россоу (Leon Armand Rossouw) размышляет о вопросах свободы, индивидуализма и эгоцентризма в романе «Моби Дик»: “Melville seems to be suggesting that too great an emphasis on the self can lead to an overfondness for metaphysical reverie, which, in turn, may produce a blindness to the everyday realities of the physical world and the unavoidable interdependence of human beings. Those who immerse themselves too deeply in their own imaginative worlds run the risk of destroying both themselves and anyone else with whom they may come into contact” [Rossouw 2007: p. 58]. Особо отметим выделенную финальную мысль о том, что непреодолимое пристрастие к отвлеченным мечтам, предаваясь которым человек рискует утратить связь с реальным миром, ведет к тому, что он встает на путь разрушения не только самого себя, но и окружающих.

Основываясь на тезаурусах английского языка [Merriam-Webster Thesaurus; Oxford English Thesaurus; Thesaurus.com; Collins Dictionary; Roget’s Thesaurus], можно составить список единиц, репрезентирующих концепт свобода: freedom, independence, right, democracy, liberty, individualism, free will /freewill, license, power, opportunity, privilege, full swing, etc.

Лексикографические источники фиксируют основные толкования слов free и freedom как: возможность / свобода человека говорить и делать то, что он хочет, независимость, физическая свобода человека, соблюдение его прав, политическая, экономическая свобода, открытость, щедрость, отсутствие прочных связей, отсутствие стеснения, ограничений. Отличительной особенностью лексемы freedom является сема «отсутствие», которая может быть истолкована как отсутствие ограничения, контроля, подчинения (without restraint, without being controlled or restricted by anyone, absence of).

Исходя из изложенного, понятийный слой абстрактного концепта свобода может быть представлен как «возможность действий (человека) без внешних ограничений». Он проявляется в словах рассказчика Измаила уже в первой главе романа «Очертания проступают» (Loomings). Рассказчик объясняет читателю, почему он предпочитает отправляться в морские путешествия простым матросом, отдавая себе отчет в том, что им изрядно помыкают, заставляя выполнять различные поручения. Измаил говорит о свободе выбора, на который не повлияло давление со стороны: “…it was a choice resulting from my own unbiased freewill and discriminating judgment” [Melville 2002: p. 7]. В названной главе Измаил упоминает фактор свободы воли (freewill), объясняя, какую роль ему было уготовано выполнить во время плавания на китобойце.

В тексте романа помимо прилагательного free как средства репрезентации концепта свобода и существительных freedom, freewill из приведенного выше ряда лексем используются существительные independence, right, democracy, их производные (independent, independently, democratic, liberal, liberally), а также словосочетание free will и глагол to free.

Обращает на себя внимание тот факт, что Г. Мелвилл не употребляет существительное исключением единственного случая liberty (за употребления мн.ч. liberties), а связанные с ним прилагательное liberal и наречие liberally используются в иных, не относящихся к идее свободы, значениях (the liberal professions; the native American liberally provides the brains; a large and liberal theme, etc.).

Как свидетельствуют отдельные исследования, ключевыми репрезентантами концепта свобода являются прилагательное и free существительное freedom, при этом прилагательное употребляется намного чаще, чем существительное [Лазарева 2007: с. 12]. Это утверждение подтверждается данными Британского национального корпуса (The British National Corpus (BNC)): на долю прилагательного free приходится 20497 употреблений, а на существительное freedom – 5918 [BNC URL]. Отметим, что в тексте романа «Моби Дик» прилагательное free – самая частотная единица, объективирующая взгляды писателя на свободу.

Лексикографические источники позволили выявить ведущие семантические признаки репрезентантов концепта свобода: not externally determined, independent of external causes, not controlled, not influenced by other people, not depending on others, able to do what one wants and to go where one wants.

Анализируя текст романа с точки зрения языкового представления авторского восприятия свободы, мы наблюдаем, что рассматриваемый концепт формируется в контекстах, связанных с морской стихией и взаимодействием китобойцев с ней. Ключевую роль в них выполняет прилагательное free, что позволяет отнести его к лексико-семантическому ядру рассматриваемого концепта. В самом начале романа есть раздел «Извлечения» (Extracts), содержащий около восьмидесяти изречений, который фактически служит пространным эпиграфом ко всему произведению.

Не вызывает сомнения тот факт, что автор стремился предоставить читателю все возможные ассоциации и символы, связанные с китом.

Отметим также, что здесь содержится некое руководство по чтению данного сочинения. Цитаты из Библии настраивают читателя на религиозный символизм романа; отрывки из дневников путешественников подталкивают к прочтению текста в приключенческом ключе. Свидетельства натуралистов могут навести на мысль о том, что «Моби Дик» это документальное повествование. Одним словом, в «Извлечениях» Г. Мелвилл как бы предлагает ключ к основным идеям своего повествования. Среди них есть краткая цитата из стихотворения британского поэта Дж.

Монтгомери (James Montgomery) «Мир накануне потопа» (World before the Flood, 1812), раскрывающая ведущее, на наш взгляд, представление Мелвилла о свободе:

“In the free element beneath me swam” [Melville 2002: p. Из этого XLVIII].

высказывания следуют два умозаключения: море это стихия (element), и свобода его ингерентная характеристика. Иначе говоря, свобода это морская стихия. В другом месте романа капитан Ахав, ощущая непреодолимую зависимость от «куска кости», на котором стоит, говорит следующее: “I would be free as air” [Melville 2002: p. 389]. Другая стихия – воздушная – также становится выражением свободы. Таким образом, символами свободы в исследуемом романе становятся природные стихии море и воздух. Не будет преувеличением сказать, что в данном случае имеет место пересечение концептов пространство и свобода. В рамках морского романа в лексико-семантическое поле концепта свобода можно включить единицы (free) element, (free) air.

Преобладающее употребление прилагательного free может быть интерпретировано как отражение восприятия свободы в качестве возможности человека вести себя и действовать сообразно своим внутренним установкам. Мелвилл, упоминая сочинение капитана Слита (Captain Sleet), пишет: “…he being the original inventor and patentee, and free from all ridiculous false delicacy” [Melville 2002: p. 130].

Тем самым автор подчеркивает, что свобода это независимость от кого-либо или чего-либо:

от диктата, (ложных) условностей и т.д. Идентичный смысл эксплицируется глаголом to free в следующем контексте: “…they were for the time freed from superstitious surmisings” [Melville 2002: p. 183]. Данная мысль находит как лексическое, так и синтаксическое подтверждение посредством контекстуального соположения прилагательного free и глагола to free с предлогом from (free from the same heinousness of mistake, free from all ill-will, or petulance, or malice, he should have been freed from any trivial business not connected with truly nautical duties). Указание на отсутствие ограничения или диктата может быть имплицитным, как, например, в следующем предложении: “…tribe, which ever enjoy all holidays and festivities with finer, freer relish than any other race”[Melville 2002: p. 341]. Источник ограничения может быть репрезентирован как субъект лимитирующего действия, например: “Gabriel had the complete freedom of the ship” [Melville 2002:

p.262].

Концепт свобода формируется в противопоставлении с несвободой.

Мелвилл описывает моряков, для чего использует различные сравнения, уподобляя команду «Пекода» то рою ос (like a knot of numbed wasps), то автоматам (like machines, they dumbly moved about the deck), то восковым куклам: “Few or no words were spoken; and the silent ship, as if manned by painted sailors in wax, day after day tore on through all the swift madness and gladness of the demoniac waves” [Melville 2002: p. 196]. Подобные сравнения служат средством выражения идеи несвободы.

Несвобода ассоциируется с социальными отношениями и объективируется с помощью лексем abjectus и slave. Так, например, взаимоотношения капитана Ахава и членов его команды раскрываются следующим образом: “But ere stepping into the cabin doorway below, he pauses, ships a new face altogether, and, then, independent, hilarious little Flask enters

King Ahab's presence, in the character of Abjectus, or the Slave” [Melville 2002:

p. 123]. Уже в этом примере можно заметить амбивалентность концепта свобода. Помощник капитана Фласк, с одной стороны, описывается как независимый человек (independent, hilarious), а с другой – сравнивается с рабом (Abjectus or the Slave). Создавая образ этого героя, Мелвилл использует оксюморон independent Slave. Следует также обратить внимание на графикостилистическое выделение лексемы Slave – написание второго элемента словосочетания с заглавной буквы, чтобы особо выделить королевское величие «царя» Ахава, которому подчиняются окружающие его люди не столь высокого происхождения (Abjectus). Соположение репрезентантов концептов свобода (independent) и несвобода/рабство (slave), дает основание вывести из этого микроконтекста полярные концептуальные единства «господство – рабство» (ср.: King Ahab – Abjectus) и «свобода – несвобода»

(ср.: independent – slave).

К числу лексических репрезентантов несвободы следует отнести такие единицы, как lord, keel, oneness: “…all the individualities of the crew, this man's valor, that man's fear; guilt and guiltiness, all varieties were welded into oneness, and were all directed to that fatal goal which Ahab their one lord and keel did point to” [Melville 2002: p. 454]. Использование лексем the individualities и oneness можно интерпретировать как концептуальное противопоставление свободы и несвободы. Подобная оппозиция объективируется лексемами commandingly, subordinate, yoked, tyrant: “And yet, somehow, did Ahab – in his own proper self, as daily, hourly, and every instant, commandingly revealed to his subordinates, – Ahab seemed an independent lord; the Parsee but his slave. Still again both seemed yoked together, and an unseen tyrant driving them” [Melville 2002: p. 415]. С одной стороны, Ахав – независимый хозяин (an independent lord), а с другой, его капитанское самовластие – не что иное, как рабство: “Guinea-coast slavery of solitary command!” [Melville 2002: p. 443], которое делает героя не свободным, а зависимым от своих страстей.

Амбивалентность концепта свобода проявляется в контексте рассуждений Измаила в первой главе романа, из которых очевидно, что рассказчик свободен в своем выборе суровой морской жизни, но в то же время он вынужден подчиняться приказам капитанов. Таким образом, Г. Мелвилл утверждает нераздельность свободы и несвободы: “What of it, if some old hunks of a sea-captain orders me to get a broom and sweep down the decks? … Do you think the archangel Gabriel thinks anything the less of me, because I promptly and respectfully obey that old hunks in that particular instance? Who ain't a slave? Tell me that. … everybody else is one way or other served in much the same way – either in a physical or metaphysical point of view, that is; and so the universal thump is passed round, and all hands should rub each other's shoulder-blades, and be content” [Melville 2002: pp. 5-6].

В романе прослеживается параллель между образом капитана и историей грехопадения библейского Адама. По сути, Ахав – это изгнанный из рая Адам. Данная ассоциация реализуется в главе «Симфония» (The Symphony): “I feel deadly faint, bowed, and humped, as though I were Adam, staggering beneath the piled centuries since Paradise. God! God! God! – crack my heart! – stave my brain! – mockery!” [Melville 2002: p. 444]. Свой призыв к Господу Ахав завершает словом mockery, видя в происходящем горькую насмешку судьбы. В образе Ахава, в его поступках и словах можно усмотреть постоянное присутствие противостоящих друг другу характеристик свободы и несвободы как ее ограничения.

Идея ограничения свободы, зависимости от внешних сил и обстоятельств вербализуется в приведенном контексте через лексические единицы bowed, humped, deadly faint. Здесь уместно привести наблюдение А.Д. Кошелева относительно того, что свобода – это не просто возможность Х-а действовать по своему усмотрению, она всегда будет ограничена Y-ом, который является источником ограничения [Кошелев 1991: c. 61-62]. Идея ограничения свободы в романе неотвратимо связана с разного рода замкнутыми пространствами. Данный ассоциативный слой концепта содержится в пространственных номинациях: ship (a three years’ voyage and a full ship), hold (the man employed in the hold and on the rigging), coffin (do not measure much in their coffins), isle (and all the Isles of the sea combined), island (from the aboriginal groves of the Lackaday islands), cabin (invisibly enshrined in his cabin).

Можно сделать вывод, что в оппозиции «свобода – несвобода»

маркированным членом является свобода, поскольку это состояние не осознается при отсутствии немаркированного члена – ограничений, стеснений, лишений свободы. Возникновение немаркированного члена предполагает переход в другое состояние – несвободу, и такой переход становится важным условием актуализации концепта свобода.

Проблемы несвободы и рабства волнуют писателя: он несколько раз упоминает корабли с рабами (slave ships), русских крепостных (Russian serfs) и американских рабов (Republican slaves). В контексте противопоставления «свобода – несвобода» объективируется социально-экономический аспект свободы, а также затрагивается проблема собственности.

Проникновение в суть семантики анализируемого произведения позволяет сделать вывод о том, что писатель соединяет представление о свободе с рассуждениями о душе. Набор лексических средств и порядок их употребления свидетельствует, что душа так же бескрайна и свободна, как и море. В упомянутой выше цитате (см. раздел 1.2 диссертации) Мелвилл подчеркивает свободу и независимость морского пространства: “…that all deep, earnest thinking is but the intrepid effort of the soul to keep the open independence of her sea…” [Melville 2002: p. 89]. Не вызывает сомнений, что писатель встраивает в один ассоциативный ряд представления о свободе, независимости, море (водное пространство) и душе. Внутри этого ряда важной становится мысль о границах, об ограничении. Море ассоциируется с отсутствием границ (boundless), эта ассоциация соединят море и душу (the open independence of her sea). Следовательно, в ассоциативном слое концепта свобода можно реконструировать следующую триаду взаимозависимых элементов: «отсутствие границ море душа».

Как берега стискивают сушу, так тело ограничивает свободу души:

“…as the soul is glued inside of its fleshy tabernacle, and cannot freely move about in it, nor even move out of it, without running great risk of perishing” [Melville 2002: p. 129]. Мелвилл соединяет в один ассоциативный узел свободу и душу, отводя телу и физическим недугам роль ограничителя свободы. Физическое ограничение свободы не один раз находит отражение в сюжетной линии капитана Ахава: “…and heart, soul, and body, lungs and life, old Ahab is bound” [Melville 2002: p. 416]. Свобода духа позволяет Ахаву чувствовать себя подобно греческому богу, но душа его заточена в тело “Oh, Life! Here I am, proud as Greek god, and yet standing debtor to this blockhead for a bone to stand on! Cursed be that mortal inter-indebtedness which will not do away with ledgers” [Melville 2002: p. 389]. Лексемы debtor и indebtedness репрезентируют смысл несвободы. Таким образом, складывается следующая модель восприятия «свобода-душа несвобода-телесная оболочка». Представление о свободе души соединено в романе с представлением о человеческой личности, что объективируется в лексемах the individualities (см. приведенный выше пример) и personality: “Ahab seemed an independent lord; yet while I earthly live, the queenly personality lives in me, and feels her royal rights” [Melville 2002: p. 415]. Принадлежность существительного personality к числу репрезентантов концепта свобода подтверждается лексемами independent и rights. Г. Мелвилл видит проявление свободы в свободе мысли, что подтверждает следующий отрывок: “…a man … who has also by the stillness and seclusion of many long night-watches in the remotest waters, and beneath constellations never seen here

at the north, been led to think untraditionally and independently” [Melville 2002:

p. 63].

Концепт свобода формируется в романе на пересечении не только с концептом пространство, но и с концептом судьба. Помимо того, что свобода воли (free will) рассматривается в качестве составляющей судьбы (см. раздел 2.3.), репрезентант концепта судьба Fate и его парафраза unseen agency используются в одном контексте с глаголом to enslave, таким образом, несвобода предстает как судьба: “The hand of Fate had snatched all their souls;

… The wind that made great bellies of their sails, and rushed the vessel on by arms invisible as irresistible; this seemed the symbol of that unseen agency which so enslaved them to the race” [Melville 2002: p. 454].

В концептуальном пространстве «Моби Дика» свобода также ассоциируется с правами и демократическими ценностями. Авторское отношение к исследуемому концепту прослеживается в романе не только на примере частных поступков, мыслей и переживаний персонажей. Мелвилл трактует свободу в более глобальном, вселенском масштабе, поднимая проблему прав человека и рассматривая ее как универсальный принцип, что объективируется через лексему находящуюся на периферии right, анализируемого концепта. Писатель представляет анализируемую категорию в самом широком смысле, а именно как совокупность гражданской, личностной, правовой и религиозной свобод. Например, Мелвилл использует лексему right, показывая, что Ахав воспринимает каюту как место, по праву принадлежащее только ему. Остальные же люди могут допускаться в нее исключительно благодаря его любезности: “…Ahab incline(s) to the opinion that by rights the ship's cabin belongs to (him); and that it is by courtesy alone that anybody else is, at any time, permitted there” [Melville 2002: p. 126]. Как видим, и в этом фрагменте репрезентанты концептов свобода и пространство оказываются рядоположенными и, взаимодополняя друг друга, помогают автору добиться задуманного эффекта.

Концепт свобода также объективируется посредством использования когнитивной метафоры «свобода – это материальный объект», в основе которой лежат особенности использования профессионального оснащения китобойного судна.

В главе «Рыба на Лине и Ничья Рыба» (Fast-Fish and Loose-Fish) писатель упоминает два положения кодекса китобойного промысла, где определяются основания, по которым выловленная рыба должна принадлежать тому или иному субъекту:

“I. A Fast-Fish belongs to the party fast to it.

II. A Loose-Fish is fair game for anybody who can soonest catch it.” [Melville 2002: p.327] Из первого положения следует, что «рыба на лине» - добыча владельца линя6, а «ничья рыба» попадет тому, кто первым сумеет ее достать.

Закрепленное в кодексе китобойцев правило, Мелвилл обобщает и переносит на иные аспекты жизни человека. Автор романа полагает, что, на первый взгляд, примитивные китобойные принципы могут быть заложены в основу «общечеловеческой юриспруденции». Он подчеркивает, что практически все явления человеческой жизни логично разделить в соответствии с вышеизложенными принципами, и с этим, действительно, трудно не согласиться. Очевидно, что в цитируемом фрагменте автор «Моби Дика» в притчево-иносказательной форме снова поднимает вопрос свободы и ее ограничения.

Не без доли горькой иронии Мелвилл говорит о том, что собственничество во многих случаях являет собой универсальный закон бытия. Американский романтик противопоставляет свободу и частную собственность, которая дарит иллюзию свободы, определяющую положение вещей в современном ему обществе. В то же время собственность, с его точки зрения, является источником рабства (то есть политической и Линь – пеньковый трос, широко используемый в парусном деле.

социальной несвободы), а также основанием для угнетения прав и свобод других людей: “…often possession is the whole of the law. What are the sinews and souls of Russian serfs and Republican slaves but Fast-Fish, whereof possession is the whole of the law” [Melville 2002: p. 329]. Таким образом, и здесь смысловой элемент концепта свобода контрастирует с противостоящим ему в семантическом плане фактором обладания, частной собственности, затягивающей в свои путы свободных по духу граждан.

Если доктрина о «рыбе на лине», по мнению автора, находит весьма широкое практическое применение, то коррелирующий с ней постулат о «ничьей рыбе» тем более предстает на страницах анализируемого произведения во вселенском масштабе: “What are the Rights of Man and the Liberties of the World but Loose-Fish? What all men's minds and opinions but Loose-Fish? What is the principle of religious belief in them but a Loose-Fish?

What to the ostentatious smuggling verbalists are the thoughts of thinkers but Loose-Fish? What is the great globe itself but a Loose-Fish? And what are you, reader, but a Loose-Fish and a Fast-Fish, too?” [Melville 2002: p. 330].

Нельзя не заметить, что помимо метафоры «свобода это ничья рыба (Loose Fish)», в романе есть еще одна морская метафора. В одном из приведенных выше примеров Ахав назван не только как their one lord, но и keel: “a bar along the bottom of a boat that keeps it steady in the water” [Longman Dictionary of Contemporary English: URL]. Капитан, подчинивший команду своей воле, является для них не только господином, но ассоциируется с килем корабля, который удерживает судно на плаву. Тем самым, ограничение свободы действий команды корабля ассоциируется с килем, не позволяющим кораблю совершать какие-либо непредвиденные или опрометчивые движения.

Существительное democracy употреблено в романе три раза, но контексты его употребления заставляют отнести эту лексему к ядру лексикосемантического пространства концепта свобода. Г. Мелвилл видит источник свободы и демократии в Боге. Бог, по его мнению, является центром свободы, демократии и равенства: “Thou shalt see … that democratic dignity which, on all hands, radiates without end from God; Himself! The great God absolute! The centre and circumference of all democracy! His omnipresence, our divine equality!” [Melville 2002: p. 97]. Рассуждая о божественной силе демократии, писатель вновь прибегает к морской метафоре: “…that abounding dignity which has no robed investiture. Thou shalt see it shining in the arm that wields a pick or drives a spike” [Ibid.].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что автор ассоциирует свободу (liberation) и демократию с китобойцами, о чем прямо говорит в следующем отрывке: “…it might be distinctly shown how from those whalemen at last eventuated the liberation of Peru, Chili, and Bolivia from the yoke of Old Spain, and the establishment of the eternal democracy in those parts” [Melville 2002: p. 92].

Подводя итог проведенному анализу, можно заключить, что концепт свобода в романе «Моби Дик» формируется в противопоставлении «свобода

– несвобода» и потому носит двойственный характер. Условием актуализации свободы становится отсутствие ограничения свободы.

Лексико-семантическое пространство рассматриваемого концепта составляют следующие единицы:

СВОБОДА: free, to free, freedom, free will, (free) element, (free) air, soul, sea, individuality, personality, independent, independence, democracy, liberation, thought;

НЕСВОБОДА: yoke, yoked, enslave, slave, subordinate, adjectus, slavery, lord, tyrant, command, obey, order, possession.

Понятийный слой концепта свобода формируется признаком «возможность действий (человека) без внешних ограничений». В ассоциативном слое свобода соединяется с пространством и судьбой, что объективируется в единицах sea, independence, air, unseen agency. В эту часть семантического пространства анализируемого концепта также входят лексемы individuality, personality. Свобода ассоциируется с морем, воздухом и душой.

Схематично структура концепта может быть представлена следующим образом:

–  –  –

Ядро Периферия Схема № 4. Структура концепта свобода в романе Г. Мелвилла «Моби Дик»

периферия 1 периферия 2 В архитектонике концепта свобода можно выделить ряд характерных признаков, позволяющих представить его послойную структуру следующим образом:

когнитивно-понятийный слой: free will, opportunity, right, democracy, individualism, free, independent, democratic;

ассоциативный слой: sea, independence, air, individuality, personality, unseen agency;

оценочный слой: entire, complete, god-like;

образный слой: морская и природная метафоры;

аллюзивный слой: аллюзия к библейскому Адаму.

3.2. Особенности языковой репрезентации концепта одиночество Одиночество в мире человека и природы в течение длительного времени служит предметом многочисленных исследований в области психологии, социологии, философии, религии и других гуманитарных наук.

Одиночество рассматривают не только как психо-эмоциональное состояние человека, но как социально-психологическое и культурное явление. Последнее обстоятельство позволяет описывать одиночество как культурный концепт. Его осмысление в американском обществе происходило по мере становления нации и ее менталитета. Так, в эпоху господства кальвинистских взглядов в Новой Англии изоляция и отчужденность интерпретировались как неугодные Богу состояния в контексте строительства небезызвестного «Града на Холме». Согласно представлениям пуританского проповедника XVII века Дж. Уинтропа (J. Winthrop), в то время главенствующими являлись интересы общины и идея единства, противопоставленные нуждам индивида [Winthrop: URL]. Со временем пуританская риторика пошла на убыль, и в период расцвета романтизма в Новом Свете тема одиночества зазвучала по-новому.

В середине XIX века многие нравственно-этические вопросы нашли отражение во взглядах трансценденталистов во главе с Р.У. Эмерсоном (R.W.

Emerson) на человека, общество и природу. Эти взгляды оказали существенное влияние на Г. Мелвилла, что, как отмечают некоторые ученые, повлияло на создание образа Ахава в романе «Моби Дик». Так, Линда Каир (L. Cahir), один из исследователей творчества известного американского романтика, пишет: “The Emersonian proclamation, “No law can be sacred to me but that of my nature”, could have been voiced by Captain Ahab, Melville’s pragmatic ‘Devil’s child’, who in a self-description avows, “I’m demonic, I’m madness maddened!” Ahab’s madness centers on his dark obsession with and unrelenting pursuit of the great white whale, in the world before the novel, had amputated Ahab’s leg. … Ahab with the last throw of his harpoon, cries out, from hell’s heart I stab at thee; for hate’s sake I spit my last breath at thee”. His invective recalls Emerson’s words on diabolism: “My private impulses do not seem malevolently motivated”, “but if I am the devil’s child, I will live then from the deil” [Cahir 1999: p. 25]. Сам Мелвилл, вкладывая в уста капитана идею полного подчинения своим страстям, выраженную в маниакальном преследовании Белого Кита, как бы противостоит подобному взгляду. Через созданный им образ Ахава писатель высказывает свое мнение относительно того, что абсолютная уверенность в своих силах, в конечном счете, ведет в полную темноту, и человек погружается в злобное одиночество или изолированность [Cahir 1999: Ibid].

Будет справедливым отметить, что одиночество можно рассматривать как абстрактный концепт, поскольку в отвлеченном виде он аккумулирует знания человечества и отдельного сообщества об этом явлении.

Существование этого концепта в тексте художественного произведения связано как с особенностями его лексико-семантической репрезентации, так и со своеобразием авторских ассоциаций и оценок.

На основе лексикографических источников [Merriam-Webster Thesaurus; Oxford English Thesaurus; Thesaurus.com; Collins Dictionary; Roget’s Thesaurus] были выделены три основные лексемы, принадлежащие лексикосемантическому полю «одиночество»: isolation, solitude и alone. Каждая из них включена в тезаурусные статьи других членов этой триады. Затем был составлен список единиц, присутствующих в тезаурусных статьях двух или всех трех субстантивов, в который вошли лексемы alone, aloneness, desolation, lonely, loneliness, lonesomeness, remote, remoteness, retreat, waste, withdrawal, empty, emptiness, wild, wilderness, desert, seclusion, secludedness etc.

Выбранные ключевые лексемы имеют как общие, интегральные признаки, так и дифференциальные. Общими являются признаки, обозначенные в словарных дефинициях с помощью слов alone, apart, apart from, separate from, without. Дифференцирующими являются признаки the state (solitude, isolation, alone) и feeling (alone).

Из приведенного выше лексического ряда в романе «Моби Дик»

наибольшая частотность употребления характерна для идентификатора Существительное насчитывает только solitude [5]. isolation 3 словоупотребления. Более высокой частотой употребления в тексте Мелвилла обладают прилагательные lonely [12], lone [8], alone [40], isolated [6], remote [23]. Глагол isolate встречается в тексте один раз.

Анализ текста романа позволил выделить в структуре концепта одиночество два микроконцепта: уединение и изоляция. На образном уровне подобный дуализм проявляется в различных контекстах. С одной стороны, концепт одиночество, ассоциируется с умиротворением, душевным покоем и включает в себя представления как о мире людей, так и о природе. Для репрезентации первого микроконцепта уединение в анализируемом произведении используется форма множественного числа существительных solitudes; lonely, unfrequeted places, что ассоциируется со спокойствием и безмятежным состоянием души: “…you almost swear that play-wearied children lie sleeping in these solitudes, in some glad May-time, when the flowers of the woods are plucked” [Melville 2002: p. 403]. Контекстуальное соположение существительного solitudes со словами glad May-time и субстантива the flowers создает образ ласкового моря, напоминающего залитую майским солнцем долину.

Вторым микроконцептом, входящим в ядро концепта одиночество, можно считать микроконцепт изоляция/изгнание, в котором вербализуется идея насильственного удаления человека с привычной или значимой для него территории. При этом опять наблюдается пересечение анализируемых концептов пространство и одиночество. Лексическим и понятийным репрезентантом данного микроконцепта, помимо уже отмеченных единиц, служит субстантив castaway, вынесенный, в частности, в название 93ей главы романа (The Castaway). Отметим, что семантическая структура данного имени существительного включает в себя два значения: 1) потерпевший кораблекрушение (one cast adrift at sea; a shipwrecked man) и 2) отверженный, изгой (one cast adrift upon the world, or by society, an outcast) [A New English Dictionary on Historical Principles: URL]. Помимо этого рассматриваемый микроконцепт объективируется при помощи субстантива outcast, обозначающего изгнанника, иными словами, отверженного человека.

Морфологические элементы и выделяемые в out away, существительных outcast и castaway сигнализируют об удаленности референтов, об их нахождении за пределами некоторого пространства. В соединении с лексемой cast в обоих случаях происходит формирование смысла изгнания за пределы значимого для человека физического и социального пространств. Этот смысл включается в образный и символический слои концепта одиночество как его дифференцирующий признак, что находит, например, эксплицитное выражение в описании маленького негритенка по имени Пип: “…poor Pip turned his crisp, curling, black head to the sun, another lonely castaway, though the loftiest and the 343]. При этом он характеризуется brightest” [Melville 2002: p.

прилагательными poor и lonely, указывая на то, что одиночество оказавшегося в изгнании Пипа сопровождается отрицательными ощущениями. Микроконцепт изоляция / изгнание включает в свою структуру помимо рассмотренных существительных outcast и castaway лексическую единицу rover. Все они формируют его ядро.

Одиночество возникает в результате разрыва социальных связей, утраты эмоциональной или физической близости. Морской роман позволяет Г. Мелвиллу раскрыть свое отношение к этому сложному явлению сквозь призму морского путешествия, китобойного промысла и экстраполировать его на человека и окружающую его природу в целом. Влияние жанра анализируемого произведения отражается в частотном использовании в тексте лексических идентификаторов одиночества lone, lonely, solitary, secluded в описаниях морской стихии (the solitary and savage seas, lone Atlantic, the wild watery loneliness of his life), китов (a lone whale, secluded White Whale), корабля (the lonely boat) и и др. Более того, для писателя и в этом отношении философские размышления неотделимы от водной стихии, ибо в этом отрыве от суши и земных дел проявляется возможность обдумать существующие или воображаемые проблемы. Автор, как уже отмечалось на c. 39 диссертации, выражает данную мысль устами рассказчика: “Yes, as everyone knows, meditation and water are wedded for ever” [Melville 2002: p. 4].

Умиротворяющее воздействие воды на человека подталкивает его к созерцательности, что доказывает сам Мелвилл, описывая в первой главе романа толпы людей, смотрящих на воды океана, погруженных в раздумья (“water gazers…thousands upon thousands of mortal men fixed in ocean reveries” [Melville 2002: p. 3]).

Определенная область смыслов анализируемого концепта реализуется в произведении через образ Кита-одиночки (the whale … always going solitary), склонного к уединению Левиафана, бороздящего просторы морского океана: “…almost universally, a lone whale – as a solitary Leviathan is called – proves an ancient one” [Melville 2002: p. 326]. Он характеризуется во многих главах романа при помощи таких репрезентантов изучаемого концепта как lone, lonely, solitary. В тексте четко прослеживается связь концепта одиночество с эсхатологическим концептом хаос, традиционно ассоциируемым в мифологии с образом-архетипом Левиафана.

Конечно, моряки уходят в море не в одиночку. На любом корабле в течение плавания они находятся в команде, однако, связь мореплавателей с берегом и домом нарушена. Они оказываются временно заточенными в скудных условиях “…snug contrivances in which men temporarily isolate themselves” [Melville 2002: p. 129].

Значимость словообразовательного ряда isolate, isolated, isolation в тексте романа подтверждается тем, что Г. Мелвилл создает и употребляет авторский окказионализм isolato. В повествовании это слово является наименованием жителей острова Нантакет. Отметим, что появление приведенного выше существительного в тексте можно рассматривать в качестве элемента объективации изучаемого концепта, что подчеркивает социальный аспект рассматриваемого явления. В романе «Моби Дик»

глобальный конфликт личности и общества выливается в социальное одиночество, что и находит свое выражение в указанном субстантиве, индивидуально-авторской лексеме isolato являющейся важным моментом в представленности абстрактного концепта одиночество: “They were nearly all Islanders in the Pequod, ISOLATOES too, I call such, not acknowledging the common continent of men, but each ISOLATO living on a separate continent of his own” [Melville 2002: p. 100]. Можно утверждать, что в этом случае имеет место аллюзия к известному стихотворению английского поэта и проповедника XVI-XVII веков Джона Донна «Человек – не остров» (No Man

Is An Island, 1624):

“No man is an island, Entire of itself, Every man is a piece of the continent, A part of the main” [John Donne: URL].

Ключевым в данном фрагменте является образ острова, который «метафорически может представлять и вселенную целиком, и отдельную личность, и идеальную модель государства» [Колесников 2013: с. 271].

Мелвилл как бы возражает Дж. Донну, вводя фразу not acknowledging the common continent of men и утверждая, что все на корабле – одиночки; каждый живет на своем континенте, и потому они все острова и их жители - isolatoes.

Смысл разделённости людей и их изолированности Мелвилл передает через лексические единицы islanders, isolatoes, separate. Приведенный пример неоспоримо свидетельствует о наличии аллюзивного слоя в структуре концепта одиночество.

Обособленность, изолированность, характеризуют как моряков, жителей Нантакета, так и сам город-столицу китобойного промысла.

Повторяющаяся лексема alone в контексте со словами riots on the sea, to and fro способствует ассоциативному соединению смыслов изолированности и исключительности, что в итоге ведет к созданию символа отваги и смелости.

“The Nantucketer, he alone resides and riots on the sea; he alone, in Bible language, goes down to it in ships; to and fro ploughing it as his own special plantation” [Melville 2002: p. 55]. Нантакет – это удаленная от большого мира территория. Этот город представлен маленькой точкой на карте мира:

“Nantucket! Take out your map and look at it. See what a real corner of the world it occupies; how it stands there, away off shore, more lonely than the Eddystone lighthouse” [Melville 2002: p. 53]. В данном контексте смысл анализируемого концепта моделируется также с помощью уже упоминавшегося словосочетания away off shore, реализующего пространственную семантику и выражающего отношение удаленности от большой земли. При этом в описании города, как отмечалось выше, присутствует сравнение с Эддистонским маяком, одиноко расположенным на окраине графства Девон в Англии, причем автор подчеркивает, что Нантакет оказывается более одиноким и удаленным от континентальной территории, нежели упомянутый маяк. Полагаем, что благодаря ассоциативному сближению одинокого маяка, выдержавшего многочисленные бури, островка Нантакет и его отважных жителей в структуре концепта одиночество формируется символический слой: одиночество есть символ силы и отваги.

Понятийный слой концепта одиночество формируется за счет конкретизации общего представления об отсутствии связей с внешним миром и миром людей. Подобное явление очевидно в лексико-семантической подгруппе, содержащей единицы family, house, wife, child. В главе «Кузнец»

(The Blacksmith) рассказывается трагическая история одинокого кузнеца, потерявшего в жизни семью, дом, детей. Он решает завербоваться на китобойное судно. Происходит отрыв от прежней жизни и прежнего места проживания. Одиночество кузнеца Мелвилл передает, используя морфологические средства языка, а именно суффикс –less: the houseless, familyless old man. Оторванность от семьи становится в романе одним из ключевых смыслов в содержании концепта одиночество. В главе «Симфония» (The Symphony) Ахав в разговоре со Старбаком не один раз употребляет слово wife: “…that young girl-wife I wedded past fifty, and sailed for Cape Horn the next day, leaving but one dent in my marriage pillow – wife?

wife? rather a widow with her husband alive! Aye, I widowed that poor girl when I married her” [Melville 2002: p. 443]. Лексемный ряд wife, leave, husband, widow, widowed и слово child, используемое далее в этой же главе, объективируют в романе один из аспектов изучаемого концепта, а именно разрыв с семьей.

Идентичный смысл репрезентируется в метафоре «одиночество – это сиротство», которая получает в тексте Мелвилла достаточно сложное воплощение.

Разрыв связей между ушедшими в море и оставшимися на берегу объективирован не только в лексеме widow, но и в лексеме orphan:

“Captain Peleg, thou hast a generous heart; but thou must consider the duty thou owest to the other owners of this ship – widows and orphans, many of them – and that if we too abundantly reward the labors of this young man, we may be taking the bread from those widows and those orphans” [Melville 2002: p. 66]. Для Мелвилла сиротство имеет и духовный характер, одиночество души не менее значимо для писателя, чем потеря родителей: “Our souls are like those orphans” [Melville 2002: p. 404]. Неслучайно в эпилоге романа скитальца Измаила находит судно – «неутешная Рахиль» (the devious-cruising Rachel), которая потеряла и не может найти своих сыновей, однако подбирает еще одного одинокого сироту: “It was the devious-cruising Rachel, that in her retracing search after her missing children, only found another orphan” [Melville 2002: p. 469].

Оказавшись на просторах океана, одинокий скиталец (rover) начинает испытывать к морю сыновьи чувства (filial feeling): “…when in his whale-boat the rover softly feels a certain filial, confident, land-like feeling towards the sea” [Melville 2002: p. 403]. Отметим, что это – чувства абсолютного доверия (confident feeling) водным просторам. Море является средой, к которой стремится принадлежать скиталец, он хочет, чтобы море его приняло как сына (adoption – буквально: усыновление, принятие): “…to any meditative Magian rover, this serene Pacific, once beheld, must ever after be the sea of his adoption” [Melville 2002: p. 397]. Упомянутая концептуальная метафора позволяет соотнести концепты пространство и одиночество, что связано с проблемой изоляции человека (isolation). Чувство одиночества, отрыв от той или иной социальной группы (среды) часто вызывает неосознанную потребность в сопричастности, духовной близости с людьми или реалиями. В приведенных контекстах концепт одиночество, для которого характерны понятийные семы уединенность, сиротство, отсутствие связей с другими людьми, вербализируется через лексему rover. В свою очередь ряд авторских образов (land-like feeling towards the sea, filial, the sea of his adoption) эксплицирует контрастирующий с концептом одиночество концепт единство. Отмеченные лексемы wife, leave, husband, widow, widowed, child, могут быть отнесены к периферии лексико-семантического orphan пространства концепта одиночество в романе Моби Дик.

Образ капитана Ахава ассоциируется в романе с идеей одиночества.

Постичь его природу можно, рассмотрев специфику толкования этого понятия в эпоху Мелвилла. Принято считать, что «в ХIХ веке трансформировалось представление об одиночестве, оно расслоилось на несколько автономных категорий: уединение, изоляцию, отчуждение.

Человеческий индивидуум нашел наивысшее воплощение в иррациональной философии Ф. Ницше.

Это одиночество избранных» [Меретукова 2013:

URL].

Языковое пространство образа Ахава включает языковые единицы, отчетливо репрезентирующие и концепт одиночество, и концепт свобода.

Ярче всего это видно в следующем высказывании: “When I think of this life I have led; the desolation of solitude it has been; the masoned, walled-town of a Captain's exclusiveness, which admits but small entrance to any sympathy from the green country without—oh, weariness! heaviness! Guinea-coast slavery of solitary command!” [Mellville 2002: p. 443]. Соположение таких лексических единиц, как desolation, solitude, the masoned, walled-town, exclusiveness, slavery, solitary объективирует в одном контексте концепт одиночество и концепт свобода-несвобода.

Анализ текста романа показывает, что образный слой концепта одиночество формируется за счет целого ряда метафор. Так, рассматриваемый концепт объективируется в метафоре «одиночество – это пустота». Она реализуется в эпизоде, описывающем встречу «Пекода» с китобойцем «Холостяк» (The где первому судну, не Bachelor), обремененному тушами выловленных китов, противопоставляются полные добычи трюмы второго. Показательно, что «Холостяк» движется в направлении дома (homeward-bound), что ассоциативно связано с комфортом, сытой жизнью, в то время как маршрут «Пекода» характеризуется атрибутом outward-bound, имеющим противоположный смысл: “Come along, will ye (merry's the play); a full ship and homeward-bound. Thou art a full ship and homeward bound, thou sayst; well, then, call me an empty ship, and outwardbound. So go thy ways, and I will mine” [Melville 2002: p. 406]. Здесь выстраивается метонимическая модель концепта одиночество: признак пустоты распространяется не только на описание пустых трюмов «Пекода», но и на образ его капитана, сравниваемого с пустым кораблем. Метафора одинокого пути героя реализуется через антонимическую пару слов homeward-bound – outward-bound.

Духовная пустота антагониста подчеркивается его неприятием религии, социальной изоляцией, нежеланием отождествлять себя с какойлибо группой людей. Таковы отличительные черты капитана Ахава: он одинок, к нему не подступиться: “Nor did they lose much hereby; in the cabin was no companionship; socially, Ahab was inaccessible. Though nominally

included in the census of Christendom, he was still an alien to it” [Melville 2002:

p. 126]. Перечисленные признаки вербализуются в приведенном контексте словосочетаниями no companionship, socially inaccessible, an alien to В данном случае отрицательные аксиологические Christendom.

характеристики анализируемого концепта проявляются в тексте различными способами. Это происходит и через маркер отрицания no, и при помощи аффиксальной морфемы in-, и введением в текст субстантива alien со значением отчужденности.

В метафорическом воплощении анализируемого концепта релевантной является температурная метафора «одиночество – это холод».

Одиночество капитана всеобъемлюще, оно абсолютно, поскольку он отрицает свою причастность не только ко всему человеческому роду, но и к Богу: “…and Ahab stands alone among the millions of the peopled earth, nor gods nor men his neighbors! Cold, cold – I shiver! – How now? Aloft there! D'ye see him? Sing out for every spout, though he spout ten times a second!” [Melville 2002: p. 452]. С нашей точки зрения, в данном контексте образ холода как маркер одиночества выступает атрибутом как физического, так и психологического состояния героя, что выражается через глагол shiver, в семантической структуре которого можно выделить значение непроизвольных телодвижений.

Объективация концепта одиночество происходит в романе сквозь призму пространственных отношений, которые лежат в основе метафоры «одиночество – это закрытая изнутри каюта». В этом случае ключевой является лексема cabin. Каюта капитана представлена в романе как бережно хранимое от чужих глаз пространство для уединения: “Captain Ahab remained invisibly enshrined within his cabin; … in the solitude of his cabin, Ahab thus pondered over his charts” [Melville 2002: p. 165].

Этот уединенный уголок на корабле отмечен признаком сакральности, неприкосновенности:

“Yes, their supreme lord and dictator was there, though hitherto unseen by any eyes not permitted to penetrate into the now sacred retreat of the cabin” [Melville 2002: p 101], что исключает возможность проникновения посторонних лиц в каюту. Смысл замкнутости данного помещения, как следует из нижеследующего предложения, объективируется через глагольный идентификатор was locked: “The cabin entrance was locked within” [Melville 2002: p. 83]. Число репрезентантов концепта одиночество, входящих в периферию его лексико-семантического пространства, увеличивается за счет таких единиц, как cabin, locked, unseen, invisible (-ly), sacred.

Заслуживает внимания и звуковая метафора «одиночество – это тишина», создающая образ обособленности каюты Ахава, ее изоляции, что актуализируется при помощи прилагательного isolated: “The isolated subterraneousness of the cabin made a certain humming silence to reign there, though it was hooped round by all the roar of the elements” [Melville 2002: p.

420]. Тишина, царящая в этом помещении, особенно на фоне грохота природных стихий за его пределами, на наш взгляд, на символическом уровне является дистинктивным признаком одиночества. В это описание писатель вводит окказионализм subterraneousness как бы помещая каюту капитана в подземное пространство, и, тем самым, изолируя ее, удаляя от членов команды.

Как было отмечено выше, образный слой анализируемого концепта формируется на основе использования индивидуально-авторских метафор.

Характерным способом манифестации концепта одиночество в романе «Моби Дик» является зооморфная метафора, по форме близкая сравнению, реализующаяся в произведении через изображение капитана Ахава в образе медведя гризли: “He [Ahab] lived in the world, as the last of the Grisly Bears lived in settled Missouri” [Melville 2002: p. Ibid.]. Отметим, что медведь являет собой «древнейший образ умирающего и воскресающего зверя (Бога), отражающий саму природу с ее логикой и законами, восходящий сразу к нескольким архетипам: Матери-земли, героя-богатыря, мирового древа»

[Кошкарова 2010: с. 266]. Соответственно, на символическом уровне отшельничество капитана приобретает возвышенные черты через объективацию этого древнего архетипа. Тем самым Мелвилл создает противоречивый образ своего героя, в котором представлены идеи отождествления с природой и одновременного противостояния ей.

В этой же главе Ахав отождествляется с Логаном (Logan) – вождем индейского племени минго в период, предшествовавший войне за независимость США: “And as when Spring and Summer had departed, that wild Logan of the woods, burying himself in the hollow of a tree, lived out the winter there, sucking his own paws; so, in his inclement, howling old age, Ahab's soul, shut up in the caved trunk of his body, there fed upon the sullen paws of its gloom!” [Melville 2002: p.p. 126-127] Мы полагаем, что в представлении Мелвилла национально-этнический образ Логана объективирует смысл одинокой борьбы за справедливость, праведной мести7, направленной на его врагов, что и сближает его с капитаном «Пекода», который свою манию преследования кита также считает правильной. Здесь также реализуется пространственная метафора одиночества через лексемы со значением замкнутости (bury oneself, shut up), и концептуальная метафора «человек – дерево». Тело Ахава сравнивается с «дуплистым», пустым деревом, являющимся вместилищем его уставшей души. Отметим, что в этом фрагменте можно снова усмотреть факт наложения концептов одиночество и пространство. Их взаимозависимость и сосуществование объективируется репрезентантами shut up in the trunk, sullen paws of its gloom, употребляемыми в пределах одного предложения.

В ассоциативный слой анализируемого концепта включаются абстрактные субстантивы life и death, объективирующие философские мысли автора о жизни и смерти: “Oh, lonely death on lonely life!” [Melville 2002: p.

468]. В приведенном восклицании прилагательное lonely выступает в качестве атрибута понятий «жизнь» и «смерть», и как бы обусловливает онтологическую природу концепта одиночество и его потенциальную связь с концептом судьба, который неизбежно ассоциируется со смертью [Чупрына 2010: с. 37]. Исследователи подчеркивают, что «осмысление смерти может Логан пользовался большим авторитетом и поддерживал хорошие отношения с белыми поселенцами.

Несмотря на это, они убили всю его семью. В ответ на действия колонистов Логан вместе с десятком своих сторонников начал устраивать кровавые вылазки против белых, которые в 1774 году переросли в Войну Данмора.

происходить только в одиночестве, и пребывание в одиночестве неизбежно рождает мысли о смерти. Страх выступает конституирующим фактором одиночества, страх смерти лежит в основании постижения собственной человеческой конечности» [Гагарин 2002: URL].

Другой пример корреляции концепта одиночество и эсхатологического концепта смерть можно обнаружить в сцене гибели «Пекода». Так, одинокий корабль (the lone boat), пытающийся тщетно противостоять удару стихии, тонет в морской пучине: “And now, concentric circles seized the lone boat itself, and all its crew, and each floating oar, and every lance-pole, and spinning, animate and inanimate, all round and round in one vortex, carried the smallest chip of the Pequod out of sight” [Melville 2002: p.

468]. Подчеркнем, что здесь можно также усмотреть ассоциативные связи с концептом судьба, ибо, если бы команда китобойца смогла противостоять воле своего капитана и, проявив иной выбор, отказалась бы от участия в маниакальном преследовании Моби Дика, ее будущее могло бы быть иным.

Однако их вынужденная изоляция на «Пекоде» была судьбоносной, и обусловлена их собственным выбором. Моряки оказались вовлеченными в безумный план Ахава. Думается, что в вышеприведенном контексте неслучайно и наличие мифологемы круга, символизирующей цикличность жизни и смерти как одного из ее этапов. Полагаем, что образ круга можно применить ко всем проанализированным нами концептам. Их проявление и объективация в нарративе проявляется в определенной «закольцованности», переплетении сопутствующих концептов, своеобразном перетекании друг в друга, их взаимовлиянии и взаимодополнении. Появление и одновременное использование репрезентантов различных концептов в рамках одного контекста и даже микроконтекста в форме одного предложения является типичной чертой текста Мелвилла.

В дополнение к уже проанализированным языковым средствам объективации концепта одиночество на основе рассмотренного в настоящем параграфе текстового материала можно также выделить ряд глагольных идентификаторов, вербализующих данный концепт.

Их правомерно разделить на лексико-семантические группы со значением:

телодвижения: go (solitary), stand (alone), shiver;

изоляции: isolate, miss, leave, lose oneself, be locked, remain enshrined, bury;

обладания: adopt, seize;

проникновения: penetrate.

Принимая во внимание все вышесказанное, можно заключить, что макроконцепт одиночество в романе Г. Мелвилла двуполярен и включает в свою ядерную часть – микроконцепты уединение и изгнание. Анализируемый концепт многослоен и состоит из ассоциативного, образного и оценочного слоев. Ассоциативно он соотносится с концептами пространство, судьба, свобода, единство, жизнь, смерть. Метафоризация выступает как типичная особенность представления рассматриваемого концепта. Продуктивными в этом отношении являются пространственная, зооморфная, социальная, температурная и звуковая метафоры.

В центре ядра концепта одиночество находятся субстантивы isolation, solitude, loneliness, isolato, islander, castaway, outcast. Вокруг центра ядра располагаются лексические единицы isolate, isolated, desolation, seclusion. На периферии лексико-семантического пространства находятся лексемы solitary, lone, lonely, loneliness, rover, wife, leave, husband, widow, widowed, child, cold, silence, empty.

Схематично структура концепта может быть представлена следующим образом:

–  –  –

В архитектонике концепта одиночество можно выделить ряд признаков, составляющих его структуру:

когнитивно-понятийный слой: seclusion, loneliness, lone, alone, lonely, isolated; isolation, solitude;

ассоциативный слой: isolato, islander, castaway, rover, outcast, whale, Leviathan, lighthouse, separate continent, sea, room, latitude, desolation, subterraneousness, cabin, paternity, orphan, adoption, life, death;

оценочный слой: cold, frosted, shiver, profound quiet, sacted retreat, mediative, wild, destitute, slavery, inhuman, fearfulness, temporary, empty, outward-bound, socially inaccessible;

образный слой: температурная, зооморфная и звуковая метафоры;

аллюзивный слой: аллюзия к стихотворению Джона Донна.

3.3. Особенности языковой репрезентации концепта достоинство Абстрактный концепт достоинство, наполненный этическим содержанием, является одним из важнейших императивов, встающих перед человеком. Это качество, присущее людям, подразумевает, прежде всего, осознание своих человеческих прав, моральных ценностей и уважения их в себе. По мнению О.Е. Подолько, «традиционно достоинство идентифицируется как аксиологический концепт, означающий уважение и самоуважение человеческой личности» [Подолько 2011: c. 10].

Из сочинений колониальной литературы американские романтики, в том числе и Г. Мелвилл, наследуют идею избранности/достоинства, которая, как известно, «выходит из глубин главных пуританских мифов, перенесенных переселенцами Новой Англии из Европы и, вместе с тем, может рассматриваться как связующее звено между литературой XVII-XVIII веков и сочинениями американских романтиков XIX века» [Баранова 2011: с.

18] наряду с такими культурообразующими доминантами, как свобода, предопределение, равенство. Понятие «достоинство» трактуется во многих произведениях литературы Нового Света как избранность, начиная с XVII века. Она базируется на библейских постулатах и аллюзиях. Отметим, что первые пуритане-переселенцы понимали текст Библии буквально. Для них это был свод законов, которому необходимо следовать. Общепризнанным является факт, что жители первых американских колоний проводили прямую параллель между израильтянами как избранным народом и собой. В Ветхом Завете (Второзаконие: Глава VII) имеется прямое указание на то, что они (израильтяне) должны уничтожить Хананеев, и Создатель уготовил им эту миссию: «…тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле. Не потому, чтобы вы были многочисленнее всех народов, принял вас Господь и избрал вас, – ибо вы малочисленнее всех народов, – но потому, что любит вас Господь, и для того, чтобы сохранить клятву, которою Он клялся отцам вашим, вывел вас Господь рукою крепкою [и мышцею высокою] и освободил тебя из дома рабства, из руки фараона, царя Египетского» [Втор. 7: 6-8].

Миф о нации, избранной Богом, достойной великих деяний переносится из Древнего Египта через территорию Англии в Новый Свет.

Полагая себя людьми особенными, достойными распространять христианскую религию на обширных и диких просторах североамериканского континента, раннеколониальные переселенцы были убеждены, что первородный грех ведет к погибели людей, населяющих землю, и спастись могут только самые достойные, которые определены Всевышним. Однако с течением времени смысловой компонент концепта достоинство, связанный с богоизбранничеством, начинает ослабевать и достойными все чаще считаются люди, заслуживающие уважения за свои качества, свой труд.

В XIX веке именно эти понятийные составляющие изучаемого концепта выходят на первый план, а деление людей на достойных и недостойных, с точки зрения их ориентированности на совершение благих поступков в угоду Создателю, вытесняется на периферию. Тем не менее, идея исключительности всей нации, проходя красной нитью через тексты раннеколониальных сочинителей, сохраняется до наших дней. Как известно, данная тема особенно активно развивалась последователями пуританизма XIX века. Не обошел вниманием эту проблематику в своих сочинениях и Г. Мелвилл.

На страницах своего более раннего романа «Белый Бушлат» (WhiteJacket; or, The World in a Man-of-war, 1850) автор четко очерчивает собственную позицию по отношению к рассматриваемой проблеме и утверждает, что американцы – избранный Господом народ, который олицетворяет собой ковчег свободы всего мира, и именно американцам предначертано свершить великие дела и проложить новые пути в Новом Свете: “We Americans are the peculiar, chosen people — the Israel of our time;

we bear the ark of the liberties of the world. God has predestined, mankind expects, great things from our race; and great things we feel in our souls. The rest of the nations must soon be in our rear. We are pioneers of the world; the advance-guard, sent on through the wilderness of untried things, to break a new path in the New World that is ours” [Melville 2000: p. 125].

Уподобляя современных ему американцев жителям Древнего Израиля, Мелвилл проводит определенные параллели между Новой Англией и Землей Обетованной и однозначно называет своих соотечественников избранным народом (chosen people), которому уготовано нести ковчег свобод мира через пространство диких, необитаемых земель (we bear the ark of the liberties of the world), и которому Создатель предопределил большое будущее. Как видно из приведенного выше фрагмента, в тексте прослеживается явная корреляция двух анализируемых в настоящей диссертации концептов – свобода (раздел 3.1), и достоинство. При этом одновременное употребление в этом отрывке таких слов, как существительное wilderness и глагол predestine, ассоциативно соотносит два указанных концепта с концептами судьба и пространство, рассмотренными во второй главе настоящей работы. В круг задач проводимого исследования в данном параграфе входит определение места и особенностей языковой репрезентации концепта достоинство в тексте романа «Моби Дик или Белый Кит».

Изучение базового слоя исследуемого концепта потребовало рассмотрения лексикографического описания лексем со значением ‘достоинство’ в английском языке. Согласно тезаурусам английского языка [Merriam-Webster Thesaurus; Oxford English Thesaurus; Thesaurus.com; Collins Dictionary; Roget’s Thesaurus], понятие достоинство эксплицируется с помощью следующих номинаций: dignity, honour, nobility, pride, self-worth.



Pages:     | 1 || 3 |


Похожие работы:

«Педагогічні науки: теорія, історія, інноваційні технології, 2015, № 7 (51) УДК 376.1-056.266:004:371.011.31 Терезия Гарчарикова Comenius University in Bratislava ИННОВАЦИОННЫЕ ПОДХОДЫ В ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ УЧАЩИХСЯ С ДЕТСКИМ ЦЕРЕБРАЛЬНЫМ ПАРАЛИЧОМ С ПОМОЩЬЮ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ УЧИТЕ...»

«Образование и педагогические науки Education and Pedagogical Sciences УДК 7.067 DOI: 10.17748/2075-9908-2015-7-6/1-00-00 ВЕЛЛИНГТОН Анна Тихоновна Anna T. VELLINGTON Московский государственный университет им. М.В. ЛоLomonosov Moscow State University, Moscow, Russia моносова anninart@yandex.ru г. Москва, Россия anninart@yandex.ru F...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ БАШКИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. М. АКМУЛЛЫ СОВРЕМЕННАЯ УФИМСКАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА Хрестоматия Уфа 2015 УДК 882 ББК 84(2Рос=Р...»

«2012 ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Сер. 7 Вып. 4 ХРОНИКА ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ "ГЕОХИМИЯ ЛАНДШАФТОВ И ГЕОГРАФИЯ ПОЧВ" (к 100-летию Марии Альфредовны Глазовской) С 4  по 6  апреля 2012  г. в  Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова на...»

«Департамент образования Администрации Тутаевского муниципального района Муниципальное образовательное учреждение дополнительного образования детей Центр детского творчества УТВЕРЖДАЮ Директор ЦДТ Н.Н.Васильева ""20_г. Дополнительная общеобразовательная программа "В мире игрушек" срок реализации I этап – 1 год, для обучающ...»

«Методические рекомендации по составлению технологической карты в соответствии с требованиями ФГОС. Учитель, начинающий реализовывать ФГОС, должен внести изменения в свою деятельность, в построение урока и его проведение. Требования ФГОС: формирование универсальных учебных действий обучающихся. Организова...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ГОУ ВПО "МОРДОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ИМЕНИ М. Е. ЕВСЕВЬЕВА" Факультет психологии и дефектологии ПРОГРАММА ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ ПРАКТИКИ ПСИХОЛОГО-П...»

«ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ ПЕДАГОГИКИ GENERAL PROBLEMS OF PEDAGOGY УДК 159.922.8 ББК 88.834 Б 16 В.Г. Баженов Доктор педагогических наук, профессор кафедры педагогики Сочинского государственного университета туризма и курортного дела; E-mail: valeriy...»

«НАУКА И СОВРЕМЕННОСТЬ – 2015 можно подтвердить целесообразность выбора метода проектов в обучении дизайнеров как технологии личностно-ориентированного образования.Список литературы: 1. Новые педагогические и информационные тех...»

«ОСВІТНІ ТРАНСФОРМАЦІЇ ТА ІННОВАЦІЇ У ГЛОБАЛІЗОВАНОМУ СВІТІ Гаджієв Асіф Хатабала оглу кандидат педагогічних наук, доцент, завідує відділом "Методологія підручників і навчальних посібників" Інституту Проблем Освіти Азербайджанської Республіки. Областю наукових інтер...»

«Том 7, №1 (январь февраль 2015) Интернет-журнал "НАУКОВЕДЕНИЕ" publishing@naukovedenie.ru http://naukovedenie.ru Интернет-журнал "Науковедение" ISSN 2223-5167 http://naukovedenie.ru/ Том 7, №1 (2015) http://naukovedenie.ru/index.php?p=vol7-1 URL статьи: http://nauko...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Саратовский национальный исследовательский государственный уни...»

«Наука и Образование. МГТУ им. Н.Э. Баумана. Электрон. журн. 2015. № 12. С. 62–71. DOI: 10.7463/1215.0828517 Представлена в редакцию: 13.11.2015 Исправлена: 27.11.2015 © МГТУ им. Н.Э. Баумана УДК 681.142 Сквозное проектирование сборок на печатных платах с применением систем Altium Designe...»

«Е. П. Блаватская ТРИ ЖЕЛАНИЯ Извлечение из Света на Пути. Правила эти начертаны для всех учеников: внимай им. Прежде чем очи увидят, они должны быть недоступны слезам. Пр...»

«КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА №1 по современному русскому литературному языку для бакалавров педагогического образования Профиль "Русский язык" Фонетика. Графика. Орфография. Орфоэпия Рекомендуемая литература 1. Аванесов Р.И. Русское литературное произношение. – 6-е изд. – М.: Просвещение, 1984;2. Гвоздев А.Н. Избранные рабо...»

«Салаева Татьяна Васильевна учитель физики бюджетное общеобразовательное учреждение города Омска "Средняя общеобразовательная школа №145" г. Омск ВНЕКЛАССНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ ФИЗИЧЕСКИЙ Б...»

«План мероприятий МБУ ДО "ДЮСШ" на 2016 –2017 учебный год сентябрь октябрь ноябрь декабрь январь февраль март апрель май август 1. Работа с Итоги План Итоги Итоги Анализ Тарифика кадрами работы за работы на работы за зимнего учебной ция а) Педагогичес 2015-2016 новый первое сезона на деятельн. за штатных кий Совет...»

«ВЕСНІК МДПУ імя І. П. ШАМЯКІНА УДК 796.41:615.85-055.2 Г. И. Нарскин1, М. С. Кожедуб27 Доктор педагогических наук, профессор, профессор кафедры оздоровительной физической культуры, декан факультета физической культуры ГГУ им. Франциска Скорины, г. Гомель, Республика Бе...»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение города Москвы "Школа с углубленным изучением английского языка № 1213" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ПО МХК ДЛЯ 10 КЛАССА Учителя: Кругликова Л.Л. 2014 – 2015 учебный год РАБОЧАЯ ПРОГРАММА КУРСА МИРОВАЯ ХУДОЖЕСТ...»

«Евсей Цейтлин Дальняя дорога (О поэзии Игоря Кмселёва) // Цейтлин Е.Л. Так что же завтра?.: литературно-критические статьи и очерки. – Кемерово: Книжн. изд., 1982. – С.163-173..И вчерашнее утро, светясь от азарта, Улетело с веселою песенкой в завтра. Игорь КИСЕЛЕВ.Я был недавно в одной из деревень Алтайского края. О...»

«Дорогие друзья! Представляем вашему вниманию Бюллетень новых поступлений литературы для детей и подростков детских муниципальных библиотек на II-III квартал 2016 года В этом выпуске мы предлагаем разделы : Отечественная художественная литература 1. За...»

«В лучшем случае можно получить формальные отчеты, в худшем полное без­ действие и равнодушие. Помощ ь руководителя проявляется прежде всего в оп­ ределении "своей тем ы ", своего "слабого звена". Поэтому администрацией проведен и проанализирован ряд анкет, каждая из кот...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение Ханты-Мансийского района "Начальная общеобразовательная школа п. Горноправдинск" УТВЕРЖДЕНО Приказом по школе От 21.02.2013 года №34 О ПРОГРАММА по профилактике суицидального поведения учащихся Авторы программы: Педагог – психолог: Смирнова...»

«IDEXX Laboratories Заболевания почек Случаи из практики Авторы Ричард Голдштейн, DVM, DACVIM, DECVIM-CA Деннис ДэНикола, DVM, PhD, DACVP Доцент, Медицина мелких домашних животных, Ведущий Ветеринарный Педагог, Клинический Университет Корнел Патологоанатом, IDEXX Laboratories Доктор...»

«SCIENCE TIME ИССЛЕДОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТОЙ СИСТЕМЫ ЮНЫХ ФУТБОЛИСТОВ ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ КРИТЕРИЕВ СПОРТИВНОГО ОТБОРА Поняев Вячеслав Вениаминович, Комарова Нина Анатольевна, Мордовский государств...»

«УДК 37.037 Али Шкофа Касим, Алі Шкофа Касім Ali Shkofa Qasim аспирантка кафедры педагогики Восточноукраинского университета имени В. Даля НАРОДНЫЕ СКАЗКИ КАК ТРАДИЦИОННОЕ СРЕДСТВО СЕМЕЙНОГО ВОСПИТАНИЯ ДЕТЕЙ В статье рассматриваются украинские народные ска...»

«Выпуск 1995 года Бузмакова Инна Аркадьевна – учитель начальных классов, г. Чердынь Гурьева Наталья Владимировна – учитель, МС (К) ОУ для обучающихся, воспитанников с отклонениями в развитии Специальная (коррекционная) общеобразовательная школа № 15 VII вид...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГАОУ ВПО “КАЗАНСКИЙ (ПРИВОЛЖСКИЙ) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИНСТИТУТ ФИЛОЛОГИИ И ИСКУССТВ УТВЕРЖДАЮ _ “_”_2012 г. Программа...»

«Автономная некоммерческая организация "ЦЕНТР ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ — "АЛЬФА-ДИАЛОГ"СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДЕНО Заседание Учебно-методического совета Приказом № 01 от 01.09.2015 Протокол № 03 от 01.09.2015 Директор Е. Р. Ядровская ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕСС...»

«* О классификациях исследовательских работ: на пути к созданию типологии Автор: Баженова Ксения Анатольевна, аспирантка Института естественных и гуманитарных наук Сибирского федерального университета (ИЕиГН СФУ), педагог дополнительного образования КГОУ ДОД Красноярский краев...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.