WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«10/2014 ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ Издается с 1945 года ОКТЯБРЬ Минск С ОД Е РЖ А Н И Е ...»

-- [ Страница 3 ] --

— Вы угадали, я из Минска, но там давно не живу... Вышла замуж за москвича, оказалась здесь, — она как будто еще что-то хотела сказать, но не решилась. — Ну, извините, я пошла. Если что — обращайтесь ко мне.

— Дзякую. Рады быў з вамі пазнаёміцца, — сказал он по-белорусски.

Она вышла, ничего не ответив. Колотаю отчего-то стало весело, а он уже и не помнил, когда с ним такое было. Не эта ли женщина засветила ему солнцем на этом пасмурном зимнем и холодном небосводе в далекой чужой стороне? Что-то очень близкое почувствовал он в ней, и даже, кажется, она в нем. Но не стоит спешить, как посоветовала Вера Адамовна, забегать далеко 114 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ вперед. Садись, братец, да пиши свою автобиографию. Она у тебя не такая большая, но последняя часть довольно затянутая, непропорционально затянутая. Нужно ее немного как-то сжимать. По времени она совсем маленькая, а по событиям — очень уж разрослась.

Он сел за столик, осмотрел письменные принадлежности: ручку с толстым маленьким пером и вогнутым кончиком, чернильницу-непроливайку с фиолетовыми чернилами. Несколько листов белой глянцевой или мелованной бумаги, как для печатной машинки: полный порядок, садись и пиши.

Однако к писанию душа не лежала. Видимо, нужно сначала обдумать все, пройтись по главным, узловым пунктам своей биографии, а потом уже браться за то, что происходило в последнее время. Босоногое детство, потом школа, расширение кругозора, новые друзья, даже подруги...

Вспомнилась первая мальчишеская любовь: ему тогда было лет четырнадцать-пятнадцать.

Он дружил с одним мальчиком, у которого была младшая сестра Манька — так ее называли в семье. Манька была хорошей девочкой, а для него — самой хорошей. Вот к этой Маньке и прилепилось его сердце, приросло до боли. Ходил он к другу, а фактически, чтобы увидеть ее, Маньку, и был счастлив, если ее видел, если она хоть раз глянула на него. Ее родители строили новый дом, он уже был почти готов, оставалось сложить печь, вставить окна, двери, настелить пол. У глухой стены уже стояла деревянная кровать, на которой спали старшие. Каким-то образом они вдвоем — Василь и Манька — оказались в той половине дома с кроватью, они сели на нее, он обнял Маньку, прижал к себе, она была теплая, какая-то очень своя, не вырывалась, а прижималась к нему. Они оба откинулись на спину и легли на кровати поперек, свесив ноги вниз. Он обнимал ее левой рукой за шею, она лежала на этой его руке, он чувствовал ее тело через тонкую ситцевую блузку, и медленно, незаметно, как будто девочка этого не замечала, нырнул ладонью под блузку и почувствовал там нежную мягкую птичку — ее грудку, и просто обомлел: задержал в своей ладони, немного легонько потискал, как резиновый шарик, и она отдавалась в его ладони каким-то магнетическим неописуемым теплом, которое через его ладонь расплывалось по всему телу и делало его самого не своим, он будто растворялся или исчезал, и только ладонью чувствовал прикосновение к гладкому мягкому тельцу того голубка, который сидел на ее груди под легкой ситцевой блузкой и не собирался никуда улетать. Так они пролежали несколько сладких минут, пока мать со двора не позвала ее доить корову. Манька вздрогнула, рванулась, чтобы встать с кровати, но он осторожно, даже деликатно придержал ее уже с помощью правой руки, а левой все еще ласкал, не отпускал ту милую мягкую птичкуголубку, которая так счастливо попала к нему в ладонь. За это время они не произнесли ни слова, да слова, видимо, здесь были лишними, потому что они оба чувствовали что-то такое созвучное их душам, как звучание небесного колокола, его переливов и оттенков, им ничего не хотелось ни говорить, ни делать, а только вот так тихо лежать и не шевелиться, чтобы не спугнуть этот момент нежности, так неожиданно нахлынувший на них словно весенний теплый дождь, заставший человека в поле, от которого не хочется убегать и прятаться: пусть идет!

Недаром они хотели продлить тот небывалый в их жизни момент невинного юношеского счастья: больше он никогда не повторился, как не повторяются счастливые сны. И он, будто какое-то небесное явление, останется с ним навсегда, будет идти с ним и согревать его в самые холодные лютые морозы.

Возможно, именно он не дал Колотаю замерзнуть в глубоких финских снегах, в лесных заснеженных недрах...

ФИНСКАЯ БАНЯ 115 Каким диким контрастом казалось — и было! — его далекое юношеское увлечение и суровая сегодняшняя действительность! Их никак нельзя было соединить вместе, как горячее с холодным, как огонь и снег. Однако же нужно как-то соединить: нужно отбросить лирику, всякие там сантименты. Пусть это останется для тебя, пусть его никто не знает, один ты. А в своей биографии ты пиши то, чего требует форма: где, когда, как и что — точно, сухо, убедительно. Коротко и ясно...

Сначала все шло гладко, не было даже над чем задумываться. А потом — все тяжелее и тяжелее, как та езда на лыжах по пушистому глубокому снегу: ты, казалось бы, двигаешься, стремишься вперед, а никакого сдвига нет — топтание на месте! Но не спеши — посоветовала Вера Адамовна. Куда тебя несет?

Он перескочил на другое: какая она все-таки приветливая, привлекательная женщина. Сразу бросилась ему в глаза... Может, это потому, что он был далеко от женщин все эти месяцы, отирался только возле гимнастерок, шинелей, командирских тулупов? Изредка лишь кое-где мелькала какаянибудь женская косынка или шапочка, но и та скоро терялась среди мужских фуражек, и даже тонкий запах женской парфюмерии не успевал просочиться к нему через эту густую завесу крепкого мужского пота, табачного дыма и водочного перегара. Может, это даже и хорошо, потому что война — не для женщин.

Х Тяжело было возвращаться к действительности, потому что она совсем не такая, как далекое светлое воспоминание, она — как болезненная рана, на которой нужно сменить бинты на свежие, а чтобы это сделать, необходимо сорвать прежние, присохшие, болящие, но они уже приросли к твоему телу и стали его частью: их лучше не трогать.

Колотай отогнал от себя наваждение, прошелся по комнате. Натертый паркет слегка поскрипывал под ногами. Бог ты мой, он ходит по паркету!

Когда это было? Где это было? Даже и вспомнить трудно. Может, никогда?

Но ты же его где-то видел, слышал этот легкий, отличный от других звуков скрип? Может, в школе, что маловероятно, а может, в институте, в кабинете у директора, когда к нему вызывали по одному лыжников-«добровольцев», а он жал каждому руку и говорил прощальные слова, желал вернуться с победой? Может, тогда?

Снова его понесло! Что сегодня за день? Неужели эта Вера Адамовна своим видом или еще чем-то приблизила его к тем событиям, к тем людям, которые были далеко отодвинуты в сознании чем-то более важным и не столько важным, сколько более насущным, тем, чем ты живешь сегодня и будешь жить завтра, поэтому у тебя нет времени оглянуться назад, подумать, что-то подытожить, вспомнить.

Рано, рано еще тебе, Колотай, предаваться воспоминаниям. Нужно всего накопить, а потом уже все нажитое-пережитое рассматривать, взвешиватьпросушивать, что отсеивать, а что класть глубже. Еще так мало прожито, хотя пережито много, особенно за последние месяцы. Ты здесь показал себя должным образом, хотя от тебя ничего, кажется, и не зависело. Все вилось-плелось вокруг тебя, вокруг твоей персоны, а ты как будто ко всему этому сам не имел отношения. Хотя и был неким как бы центром...

Он отогнал от себя воспоминания-надоеды, снова вернулся к событиям конца прошлого года, когда жизнь его завертелась, как опавшая листва, на которую налетает вихрь, и она крутится штопором, поднимается в небо все 116 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ выше и выше и аж пропадает. Он еще не пропал для себя, а для родителей, для своих, его уже нет, и неизвестно, будет ли...

Медленно он выезжает на ровную дорогу — их встречает Ленинград.

Такого города за свою короткую жизнь он еще не видел. Здесь есть на что посмотреть, чем полюбоваться — с ахами, охами, с эпитетами — величественный, грандиозный, внушительный, самый-самый: Зимний дворец, «Аврора» на Неве, памятник Петру I от Екатерины II, Исаакиевский собор, Петропавловская крепость, Александрийский столп на Дворцовой площади с «ангелом в натуральную величину» наверху... Здесь где-то на Мойке жил Пушкин, был смертельно ранен Дантесом на Черной речке сто лет назад, почти ровно... Здесь ходили Достоевский, Некрасов, в Петропавловке сидел Чернышевский и писал свой роман «Что делать?»... Разводные мосты на Неве, белые ночи...

Ах, как хорошо было бы попасть сюда на экскурсию, а не проездом на фронт! Белые ночи! Ты увидел их вблизи, и северное сияние висело у тебя над самой головой, и ты подумывал, что оно невзначай может обвалиться на тебя, и ты сгоришь в нем, как горит малая былинка в большом лесном пожаре...

Неожиданный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Сказал хрипло «входите» — и на пороге стояла Вера Адамовна.

Не проходя дальше, она спросила у него по-белорусски:

— Скажыце, Васіль, дзе вам лепш абедаць? Тут ці ў сталовай?

— Калі можна, я хацеў бы тут. Не люблю кампаніяў, — добавил еще.

— Хорошо, вам принесут, — сказала она, и уже хотела идти, но задержалась и спросила: — Как ваша работа, идет?

— Идет, но медленно, — честно признался Колотай. — Особенно вторая половина.

— Война? — переспросила Вера Адамовна. — Вам довелось понюхать пороха?

— Довелось... Около двух месяцев.

— Погибнуть можно и за один день, а вы пробыли там почти два месяца.

Вы просто счастливый человек, молитесь Богу!

— А я и молюсь, — серьезно ответил Колотай, — и благодарю...

Интересно, что она, комсомолка или уже партийная, заговорила про Бога.

И он не постеснялся ей признаться, что молится и благодарит. Может, не стоило этого делать, чтобы не испортить биографию? Но чего тут уже бояться?

Плен ее испортил окончательно...

Она ничего не ответила, только бросила от порога:

— Сейчас принесут обед, — и исчезла за дверью, на коридоре слышался стук ее сапожек.

Колотай посмотрел на свои-Хапайнена часы: скоро два. Он сел за стол, перечитал написанное, кое-что исправил, но дальше не сдвинулось — нужна была передышка.

Не прошло и десяти минут, как в дверь опять постучали, вроде даже чем-то твердым. Он сам открыл — перед ним стояла молодая темноволосая женщина в белом фартучке и наколке. Она поздоровалась, прошла в комнату и поставила ему на столик со своего подноса все, что принесла, даже не забыла прибор с солонкой, горчицей и перцем. Само собой, не забыла о ноже с вилкой из нержавейки, а не из алюминия, как в их казарме, — отметил про себя Колотай. Тарелки — глубокая с борщом и мелкая с двумя котлетами, — тоже были фарфоровые, а не алюминиевые: не та категория обслуживания.

Колотай поблагодарил, официантка ушла, внимательно посмотрев на него, будто искала повод поговорить. Запах свежей еды защекотал у него ФИНСКАЯ БАНЯ 117 в носу, пробудил аппетит, который спал где-то далеко. О еде Колотай в последнее время не думал, хватало забот поважней, к тому же он в эти дни путешествия не голодал, была еда, хоть и сухая: хозяйка дала им в дорогу на много дней вперед. А напитки или газировку они покупали в буфете. Сегодня он ест то, что едят нормальные люди каждый день, живя в нормальных условиях. Это справедливо, так оно и должно быть. А вот таким, как он, которые топчутся в финских снегах, приносят — хорошо, если приносят — горячую кашу в термосах, может еще какую-то рыбу или кусок мяса. Редко — три раза в день, а то два или один. А когда ребята сидят в окружении, что они там едят? Сырую или жареную на костре конину, если она еще не закончилась.

А сколько наших парней попали в окружение и не имеют сил выбраться оттуда, потому что все патроны закончились, а они не могут ступить и пяти шагов в непролазную чащу, чтобы их не встретили прицельным огнем. Хорошо, если перед тобой будет голый ольшаник, заболоченная и слабо замерзшая под снегом земля, иначе ноги твои сразу увязнут, и если ты в валенках, то можешь остаться босиком, а если в ботинках или обмотках — ты еще герой, вынесешь ноги на сухое...

Ну-ну, Колотай, ты еще герой, ты уцелел, тебе еще повезло. Ему вспомнился уже забытый сон о том, как они с Юханом искали выход через густой завал, как тяжело его было найти, но они все же как-то выбрались на ровную дорогу. Тогда Колотай даже не задумался, что могли означать эти их поиски выхода, сны он не умел разгадывать, а тут оказалось, что сон сбылся: они перешли границу, выбрались на дорогу. Только дорога эта у каждого своя, и куда она каждого из них выведет, еще не ясно.

Обед был вкусный, он проглотил его разом, запил клюквенным компотом и почувствовал даже, что приобрел какую-то новую силу, которой раньше не было. Хотя, что это за еда для молодого солдата? Солдат может съесть три таких порции и не скажет, что объелся. И он в первые дни службы после усиленной муштры съедал свой обед как не в себя, а есть хотелось весь день, пока не ложился спать. Видел даже голодные сны. И такое происходило не только с ним, так было с большинством: большой расход энергии требовал восстановления.

Как по звонку, постучала официантка и собрала посуду, спросила, вкусно ли было, и осталась рада, что он похвалил обед.

— И ужин будет вкусный, вот увидите, — пообещала она с улыбкой. — У нас очень хороший шеф-повар, все его хвалят.

Стоило бы похвалить и ее, но Колотай об этом не подумал и раскаялся уже тогда, когда она вышла.

С женщинами он не умел быстро сходиться, чувствовал себя каким-то скованным, стыдливым, и завидовал тем парням, которые быстро и ловко попадали в женские объятия. Такого таланта у него не было, и не раз жалел об этом, хотя и лицом, и фигурой никому не уступал, это он знал. Просто, возможно, не так легко у него был подвешен язык, что очень важно в отношениях с женщинами. Один его друг, который очень энергично умел разбивать девичьи сердца, рассказал ему по секрету, что главный козырь его успеха — это не стесняться говорить комплименты женщинам, хвалить их, возносить до небес: против такого приема не устоит ни одна женщина.

Но еще никогда Колотай таким дешевым приемом не пользовался, потому что считал его нечестным, мошенническим. Неужели женщины хотят, чтобы их обманывали всякие проходимцы? Наверняка, нет.

«Вот эта кровать будет моей», — сказал себе в мыслях Колотай, содрал с нее белое тяжелое покрывало, ровно сложил и повесил на спинку стула, а потом прилег на кровать, с удовольствием вытянувшись, и подложил руки 118 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ под голову: хорошо поваляться после сытного обеда. Немного успокоился и сразу в мыслях поплыл далеко-далеко, туда, где остался его родной дом, любимая семья, в которой он рос и набирался ума и сил, откуда пошел учиться в столицу и откуда извилистыми дорогами попал сюда, в чужой дом и чужую кровать, которая даже пахла совсем не так, как пахнет свое, родное.

Мысли его прервал стук в дверь — сегодня, кажется, уже третий раз. Это опять была Вера Адамовна. Увидев его на кровати — он сразу подхватился и сел, — она попросила прощения и сказала, что ему нужно сфотографироваться для документов, и она отведет его в фотолабораторию. Она посмотрела на столик, где была разбросана бумага, а на початом листе лежала ручка, но ничего не сказала и повела его за собой. Теперь она была какая-то другая, чем в первый раз: более собранная, сосредоточенная в себе, не склонная к контактам, будто перед этим имела неприятный разговор, а с кем — скорее всего, с начальством.

Наконец они остановились перед дверью с номером 19, и Вера Адамовна нажала на кнопку звонка на косяке двери. Через минуту дверь открыл невысокий мужчина лет сорока в белом халате поверх костюма и сказал только одно слово: «проходите», а не «заходите». Они вошли, мужчина в халате, видимо, знал о визите, пригласил Колотая сесть на стул, поставил сбоку белый экран, включил свет, который аж слепил, потом стал наводить камеру, установленную на треноге, посмотрел, прицелился, слегка повернул Колотаю голову, приподнял подбородок, сказал смотреть в объектив. «Внимание!» — предупредил и щелкнул спуском. «Еще раз, — добавил, — на всякий случай. — И повторил: — Внимание!»

На этом все и закончилось. Видно было сразу, что фотограф — специалист высокого класса. Ведь кто послал бы за границу лишь бы кого? Колотай встал, поблагодарил, и они вдвоем пошли обратно. Неужели бесплатно?

— Карточки будут завтра, а может, и сегодня, — сказала Вера Адамовна. — Забирать буду я. Но вам покажу, не бойтесь. Вам еще нужно будет заполнить анкету, я потом покажу. Чтобы вас отсюда выпустили, нужно собрать много бумажек, ой, много, хоть вы и герой.

— А сюда меня пустили без всяких бумажек, — сказал Колотай. — Нет, одна была, на имя Хапайнена, что я у него в работниках, и он меня должен охранять. А больше ничего.

— Просто вам повезло, — сказала Вера Адамовна. — Второй раз такого может не быть.

— Да уж, раз я в ваши руки попал, — пошутил — может, и неудачно — Колотай. Может, обидел Веру Адамовну?

— Если бы только в мои, то все было бы просто, — не обиделась она. — А тут еще вон сколько рук вы должны пройти... Вы не представляете...

Они остановились у его — его! — двери, и он не знал, приглашать ли ее в комнату. Чувствовал, что она не откажется. Но ошибся, она сказала, что занята и обещала зайти в конце дня, когда будут готовы фотографии. А может, еще и не будут...

Колотай вошел в комнату, поправил постель, на которой недавно лежал, но покрывалом не застилал, и больше ложиться не стал: душа была не на месте. Слова Веры Адамовны о том, что ему придется пройти еще через многие руки, неприятно откликнулись в его сознании.

Он присел к столику, но писать не хотелось — это было для него то же самое, что ковыряться пальцами в болящей незажившей ране. Именно его недавнее прошлое — та самая рана, которая еще не затянулась пленкой, еще кровоточит. Еще болит и обжигает огнем, хоть сам он даже не ранен. Да, ему ФИНСКАЯ БАНЯ 119 повезло, но он осужден на муки, пока будет жить. То, что пережил он там, возле Кривого Озера, как погибала их бригада под прицельным финским огнем, не даст ему покоя никогда. Почему-то захотелось плакать, чего с ним давно не было. Он плакал редко, разве только от злости, а не от боли, от неудачи или разочарования, но так, чтобы никто не видел: ни свои, ни чужие.

Вдруг его позвал в коридор сам Марат Иванович и спросил, хочет ли он видеть Юхана Хапайнена, того самого...

— З радасцю, — перебил его Колотай. — Калі можна, хай зойдзе сюды.

Колотай даже не заметил, что говорит по-белорусски, как дома. Марат Иванович вышел и через несколько минут уже вернулся с Юханом, который был одет в новую куртку серого, стального цвета с капюшоном, в теплой вязанной шапочке из шерсти тоже серого цвета. Кажется, в ней он был всю дорогу сюда, она была грубой вязки и хорошо грела.

— Тэрвэ, — сказал Юхан, хотя они расстались только утром. — Здрасте...

— Тэрвэ! — воскликнул весело Колотай. Он был просто счастлив, что Юхан зашел к нему.

Марат Иванович предложил им посидеть на диване в вестибюле, а сам пошел, по-видимому, в город. Он был одет по-зимнему: в белых бурках с загнутыми голенищами, в бобриковом пальто и в бобровой ушанке с опущенными наушниками.

— Ты нашел своего дядю? — спросил Колотай у Юхана, как только Марат Иванович закрыл за собой тяжелую дверь, еще не веря, что Юхан его понимает.

— Нашел, все хорошо — хювя он. Вот мой адрес, — сказал он по-русски и протянул Колотаю маленькую карточку с адресом, написанным латинскими буквами. — Напиши, когда приедешь домой.

— Спасибо, напишу. А ты напиши родителям и передай от меня киитас.

Спасибо за их доброту, за помощь, вот за эти часы — за все!

— Напишу, — с улыбкой ответил Юхан. — Тебе здесь хорошо?

— Хорошо. Мне здесь делают документы на выезд. Понимаешь?

— Понимаю, Васил, понимаю. Я дам тебе немного денег, у тебя же нет, я знаю. Возьми вот, шведские кроны, — и он протянул Колотаю несколько сложенных пополам бумажек.

Тот просто остолбенел, вскочил с дивана:

— Юхан, ты что? Не возьму! Я и так вам столько должен. Ни за что! — он замахал руками, словно отбиваясь от Юхана.

Юхан помрачнел, тоже встал с дивана, подумал и сказал:

— Если я тебе друг, ты возьмешь эти деньги, если нет — то нет.

Такого удара от Юхана Колотай не ожидал и сразу сдался.

— Ты мне друг, мой дорогой друг, но зачем эти деньги? Зачем?

— Если я тебе друг и ты мне друг — ты должен взять. Не спорь. Друзья познаются в беде. А у тебя беда. Я должен тебе помочь. Бери.

Колотай заплакал, бросился к Юхану, обнял за плечи и прижался лицом к его плечу. Давно он не плакал, а вот сегодня ему хотелось плакать. И так оно и произошло: он плачет, как... баба, на плече у своего друга, которому он ничем не может помочь, которому не может вернуть и десятой доли того, что получил от них, Хапайненов, от самого Юхана.

— Спасибо, брат, век тебя не забуду, — глухим голосом сказал Колотай. — И родителей твоих тоже, и братьев. Живите счастливо! И пусть никто не поработит ваш край, пусть он будет свободным всегда и вы вместе с ним. Вы достойны этого, я убедился еще раз сегодня, вот сейчас.

Да поможет вам Бог!

120 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ Он вытер глаза, тряхнул головой, будто желая поставить там все на место, посмотрел на Юхана, который все держал банкноты в руке и протягивал их ему и, наконец, взял, шутя поплевал на них три раза и спрятал в карман своих ватников защитного цвета.

— Теперь я буду спать спокойно, — сказал Юхан, — и спасибо передам всем своим. Ты им понравился. И мне тоже как брат. Пусть и тебе Бог помогает.

Через окно возле двери они увидели, что к зданию направляется запахнутый в тулуп постовой.

— Это за мной, — ткнул себя пальцем в грудь Юхан. — Он дал мне на встречу с тобой пять минут. Тэрвэ!

И Юхан крепко обнял Колотая, похлопал его по плечам.

— Иди, Юхан, но заходи еще ко мне. Я здесь буду, хотя не знаю, как долго. Тэрвэ!

Они пожали друг другу руки. У Колотая снова на глаза навернулись слезы. Он закрыл дверь за Юханом и пошел в свой номер. Шел тяжело как старик, еле волочил ноги — так взволновал его визит Юхана, особенно эти его деньги, которые ему и самому нужны.

В комнате он снова упал на кровать, закрыл глаза, но успокоиться не мог:

Юхан не выходил у него из головы. Опасность сблизила его с этим финским парнем, и теперь расставание для него было тяжелее, чем он думал. Будто что-то свое, родное увидел, почувствовал он в нем, что-то неуловимое их объединяло, не только опасность.

А ведь их хотели сделать врагами, чтобы они стреляли друг в друга...

И если бы еще немного, они и стреляли бы... Однако же они стали друзьями вопреки этим всем... Хорошо, что Юхан оказался здесь, теперь уже война не достанет его, а вот Колотая еще как легко достанет. Сколько нужно времени, чтобы оформить его документы на выезд? Неделю, две, ну месяц. А за месяц ничего не изменится, война еще будет идти, и его, как обстрелянного солдата, бросят в бой еще раз, чтобы мог искупить свою вину за плен. Очень даже может так случиться. А может случиться еще и хуже: как человека, который сдался врагу в плен — сдался, можешь не оправдываться, ничего не докажешь! — тебя посадят за решетку, или отправят далеко-далеко, в Советском Союзе есть такие милые уголки, что мир тебе покажется не то что не раем, а хуже любого ада. И там ты будешь припухать неизвестно сколько лет, пока ударной работой в шахте не искупишь свой грех перед родиной. И она устами какого-нибудь начальника лагеря скажет тебе: твое счастье, что на твою голову не свалился камень, что ты не сломался и возвращаешься домой, чтобы укреплять страну и защищать ее от врагов. Если нужно будет, родина снова поставит тебя в армейские ряды, не забывая, однако, что в тяжкую минуту ты однажды струсил и поднял руки. Второй раз такое не может повториться.

Второго раза может и не быть. Хотя... в мире всякое случается. Бывает и не такое. И не только с одним тобой. Радуйся, что все произошло именно так. Что все идет в том направлении, в котором надо. Во всяком случае, так ему кажется. Написать автобиографию — разве для этого нужно быть гением?

Сел и пиши, только смело, без оглядки, пиши как было.

Кто виноват, что они шли без разведки, как с завязанными глазами? Кто виноват, что им прислали нового командира как раз тогда, когда нужно выступать? Кто виноват, что он завел бригаду в ловушку? По своей слепоте или, может, по злому умыслу, по преступному плану? По тому, как все происходило, можно подумать, что был какой-то преступный план, чтобы уничтожить бригаду, чтобы подставить ее под кинжальный перекрестный огонь. Случайно бригада не могла наткнуться на такую мощную по силе огня засаду, возникает мысль, что ловушка была ФИНСКАЯ БАНЯ 121 заранее подготовлена: они на открытой местности, на гладком льду, как гуси на воде, а финны — все скрыты, все недосягаемые, их просто нет! Это не был бой равного с равным, это был, если говорить открыто, спланированный расстрел бригады. Вопрос только в том, кто его спланировал. На кого повесят это кровавое поражение? Или прикроются обычным: бригада на марше случайно попала в засаду. Начался бой, в котором она... погибла. Но боя никакого не было! Был расстрел! В открытом бою финны не победили бы, их было, так казалось тогда Колотаю, так он чувствовал своей шкурой, — финнов было намного меньше, но они попрятались за деревьями, чтобы видеть противника и не выставляться самим.

Это был своего рода показательный учебный бой:

вот вам живые мишени, ваша задача — за короткое время не дать им убежать из-под прицелов вашего оружия. Главное — попасть в мишень: в одну, две, три. Так оно, видимо, и было: каждый финн, который сидел в этой засаде, мог убить не одного, а двух, трех и больше бойцов бригады. Там она и пропала, растворилась, слилась со снегом и перестала существовать как боевая единица. Вот такая получилась финская баня...

Сколько раз Колотай делал тактический разбор этого боя-расстрела и всегда приходил к одной и той же мысли: ловушка была спланирована, подготовлена, и они попали в нее не случайно, а по наводке. Эти ракеты: красная, зеленая, потом опять красная — все было так продумано... Вот только по чьей наводке? Вопрос так и оставался без ответа. Разве мог он, обычный рядовой боец, что-то знать из того, что творилось где-то там, в верхах, в штабах, за их плечами? Может случиться, что за это время, спустя месяц после того случая, что-то там и выяснили, что-то раскопали и пронюхали советские разведчики, и имеют определенные доказательства того, что и как там произошло, кто и как допустил, чтобы такое могло произойти. Возможно, кто-то ответит за так бездарно пролитую кровь советских бойцов. А может, и нет. В мире всякое бывает. Бывает и не такое. И виноватого так и не находят. Виноват... случай!

Колотай встал, заходил по комнате. Какой долгий день! Первый день его свободы... Это хорошо, что долгий: прием у посла, приход Юхана, эти деньги, потом фотографирование, автобиография, которая все еще не написана.

«Напишу, напишу», — успокаивал себя Колотай. Сегодня уже ничего не выйдет, он устал не физически, а морально, психологически: одно, второе, третье... Разве он знал вчера, еще сидя в вагоне, что его ожидает сегодня?

Никогда! Вчера и сегодня — это небо и земля, это черное и белое, это столько всего неожиданного, неизвестного, такого, от чего он, Колотай, был далекодалеко, и никогда не думал, что когда-нибудь его может забросить в такой водоворот событий.

Ну вот, стук в дверь. Может, ужин? Нет, вошла Вера Адамовна. В руке у нее был белый листик, она помахала им в воздухе.

— Кто здесь нарисован? — весело спросила она как будто у самой себя. — Ну-ка отгадайте! — уже Колотаю. — Не узнаете себя: такой строгий, надутый как мышь на крупы. А чего? Нужно радоваться, а не...

Она подошла к Колотаю, показала ему снимки: два с одной стороны, два с другой, повернутые «ногами» в середину.

Колотай взял, присмотрелся: действительно, с трудом узнал себя — нахмуренный, даже как будто скривленный, словно у него болят зубы или живот.

— Еще хорошо, что и так. Могло быть и хуже, — успокоил он себя, — не люблю смотреть в объектив... Как под прицелом...

— Привыкайте. И не забудьте, что на вас уже заведено личное дело.

Там будет и одна из этих фоток. А бумажки будут поступать постепенно, но неуклонно. Первая — ваша автобиография. Как идет работа?

122 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ — Начал, но до конца далеко, — ответил Колотай.

— Не тяните. Машина завертелась, — как-то поучительно сказала Вера Адамовна. — Может, вам помочь? — спросила совсем другим тоном, какимто таинственным, заговорщицким.

— А как вы поможете? — удивился наивный Колотай.

— Очень просто, в четыре руки, как на пианино. Видели?

Признаться, он такого не видел, но знал, что это такое.

— Я согласен, — ответил Колотай, не зная еще, что скрывается за этими ее словами. Неужели здесь какой-то двойной смысл?

— Тогда ждите меня в двенадцать, — сказала она серьезно, забрала у него фотографии и вышла.

Такого поворота Колотай не ожидал и стоял некоторое время как оглушенный. Она придет к нему... в двенадцать? Ничего себе ситуация! Стало как-то не по себе: а если это ловушка? Раз — и готово, туда — пожалуйста, назад — ни с места. Что же делать? Хотя не стоит заранее пугаться.

Не может быть, чтобы она пошла на подлость, на обман... Интересно, что ей пришло в голову? Неужели она увидела в нем приятного партнера или любовника? Но какой смысл? Он здесь гость, их дороги разойдутся раз и навсегда.

К тому же она замужем... была, а сейчас — нет? Скорее всего, да. Она просто тоскует, надоело одиночество. А здесь какой-то случайный... перебежчик из одной страны во вторую, а из второй — в третью. Стоит ли с ним связываться? А может, именно потому и стоит, что он сегодня здесь, а завтра — там?

Тэрвэ, как говорят финны, хэй до, как говорят шведы. Да что тут гадать? До двенадцати не так много и осталось... Но ты же сейчас, Колотайчик, будешь колотиться, как поросячий хвостик, ждать то неизвестное, с чем она придет.

Что-то не верится, что ему такая птичка сама идет в руки. Неужели он попал под счастливый дождь везения, который начался с того момента, когда он получил прикладом по голове, но остался жить и попал в плен, а потом попал к хорошему человеку, который помог ему вырваться на волю? Да что тут гадать? До двенадцати остается все меньше и меньше.

Ужин, который принесла все та же невысокая черноволосая официантка, был вкусный, как она и обещала днем, но он ел его как-то механически, как не своим ртом, думая о том, что сказала ему Вера Адамовна. С одной стороны, это его сильно интриговало как молодого мужчину, который за это время — последний месяц — видел вблизи только свою хозяйку Марту, а их отношения были самые деловые: работа, еда, домашние хлопоты — и все.

Было спокойно и просто, как в обычной жизни. А тут вдруг что-то невероятное, одновременно интригующее и пугающее.

Было еще довольно светло в комнате, и он сел за столик, стал перебирать свои наброски к автобиографии, какие-то мысли, пойманные на лету, отдельные эпизоды войны. Постепенно-понемногу он входил в ту атмосферу, в то состояние, в котором был тогда, хотя сам чувствовал, что переживать мысленно в душе то реальное, пережитое наяву — это небо и земля. Разве можно сравнивать состояние человека, попавшего в ледяную воду, с тем, когда он уже выбрался из нее, обсох, отогрелся и стал сравнивать свои ощущения, тогдашние и теперешние, ища сходства и различия в этих ощущениях? Ему показалось даже, что оценка тех событий, в которых он варился, совсем не такая, как теперь, что они смотрят на то, что происходило, и сейчас на то же самое — совсем разными глазами, и складывалось такое впечатление, что тогда был один Колотай, а сейчас — совсем другой, это уже даже не копия, а два человека, совершенно разные. И ему стало до боли обидно, что он никак не может вернуться в то состояние, в котором был тогда, и в то же время ФИНСКАЯ БАНЯ 123 понимал, что такое невозможно: тогда было одно, сейчас — совсем другое.

Сегодня — бледная копия того состояния души, тех событий.

И это даже хорошо, что человек не может вернуться в прошлое, иначе он, если ему это приятно, и топтался бы там, и жил бы прошлым, не заботясь о сегодняшнем дне. Надо смириться с тем, что с прошлого можно снять только копию. Пусть она и будет похожей на то, что было, однако же это лишь копия, слепок, как художественное полотно-пейзаж, останется только картиной, той же бледной копией живой природы, величественной, неповторимой, единственной в своем роде.

Написание пошло быстрее, он уже начинал входить в роль, вживаться в ту стихию, в которой варился месяц-два назад, он снова почувствовал холод финского мороза, пушистую мягкость глубокого снега, бесконечную белизну окрестностей, засыпанного лебединым пухом подлеска, внезапные выстрелы «кукушек», крики раненых, дикое ржание напуганных выстрелами измученных лошадей, тянущих по глубокому снегу передки и пушки, резкие слова команд уставших до смерти и оглушенных алкоголем командиров, которые требовали от своих подчиненных железной выдержки и непрекращающегося наступательного порыва. Становилось даже холодно, мороз пробегал по коже, леденил лицо, слипались ресницы, смерзались веки, а настывший воздух через открытый рот обжигал бронхи и заходил даже в легкие, вызывая кашель, отдающийся в голове холодным хмелем.

Который был час, он точно не знал, потому что не смотрел на часы, но, будто очнувшись от наваждения, увидел, что уже почти темно, а он еще не включает свет, не завешивает окно. Да, без света было лучше, он не бил в глаза, не сбивал мысли с того направления, которое вырисовывалось как-то само, без всякого принуждения. Все шло туда, куда нужно, а именно к тому месту, где в глубоком снегу лежали окоченевшие трупы советских бойцов, которые шли «освобождать» эту землю от ее исконных хозяев — от финнов.

Но не «освободили, не завоевали, а сложили головы на ней как захватчики, как завоеватели. Даже земля их сразу не приняла, она еще не готова это сделать, она скована морозом, она засыпана метровым ковром снега. Вот какой вам прием — чужеземцы — чужаки...

Когда-то и шведы приходили на нашу белорусскую, тогда еще литовскую, землю, а вместе со шведами — и сегодняшние финны, потому что тогда они были частью большой шведской империи, и воевали, и умирали за ее интересы. Вот так и шведы, и финны с ними полегли в нашу землю, и старые курганы еще до сих пор разбросаны по нашему краю и, как писал Янка Купала, «курганы о многом нам говорят». Теперь на финской земле будут курганымогилы с восточными пришельцами, чтобы следующие поколения помнили о событиях недавнего времени и делали разумные выводы: не нужно войн, не нужен захват чужих земель. И еще: основа жизни — своя земля, береги ее от чужаков. Не отдавай никому, защищай, даже ценой большой крови.

И вдруг Колотай вздрогнул: скрипнула дверь, тихо вошла Вера Адамовна, одетая в темное пальто, укутанная пуховым серым платком, как будто она только с улицы, но обутая в теплые тапки, стала на пороге, Колотай бросился к ней, она отдала ему пальто, а платок спустила с головы на шею, волосы рассыпались по плечам, лицо стало узким, и глаза светились из-под черных бровей, как лесные огоньки-светлячки, снова тонкий аромат незнакомой парфюмерии дошел до него.

— Ты думал, что я не приду? — спросила она громким шепотом, перейдя на «ты». — Скажи, думал? — она все еще не отходила от порога, как бы оставляя себе дорогу для отступления.

124 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ Колотай тоже, как окаменевший, стоял с ее пальто, не знал, что с ним делать. Наконец повесил в шкаф в стене, подошел к Вере Адамовне, смело обнял ее за плечи, крепко прижал к своей груди и сказал, задыхаясь, как будто ему не хватало воздуха:

— Нет, не думал. Я был уверен, что ты придешь, — тоже перешел на «ты»

Колотай. — И вот не ошибся.

— А ты смелый, — сказала она в его объятиях. — Я думала, испугаешься:

вдруг какая-то там... — она не закончила.

— Какая «какая-то»? Моя землячка, очень привлекательная женщина.

Разве этого мало?

— Я еще привлекательная? — напрашивалась она на комплимент.

— Я уже сказал. Я могу повторить еще сто раз, — он был в плену ее женских чар и мог сделать все, что захотела бы.

А что она могла сказать ему, молодому... беглецу, бывшему пленному, бывшему красноармейцу? Но она сказала то, чего он не ожидал.

— Знаешь, Василь, я в тебя влюбилась... с первого взгляда. Такого со мной давно-давно не было. И что мне делать — не знаю...

— Что делать? — как захмелевший, переспросил Колотай. — Бросай все — и поехали со мной.

Она успокоилась в его объятиях, замолчала, будто решалась на что-то важное. Колотай с нетерпением ждал.

— Если бы все было так просто, я так и сделала бы, — сказала она и легко освободилась из его объятий, прошлась по комнате. — Но много всяких этих «но». Я здесь всего год, но мне нравится работа. Она очень тяжелый человек, глубокий, образованный, иногда горячий, иногда рассудительный. С ней мне очень интересно, я у нее многому учусь. И она ко мне успела привыкнуть.

Хотя мы и разного возраста, но мы дружим, как ровесницы-сослуживицы.

У нее тяжелая, сложная судьба: муж репрессирован, она — дочь царского генерала, революция... Но что это я о ней? Ты, наверное, в душе уже смеешься: нашла тему! Говори лучше о нас, вот об этой минуте. Как нам ее использовать, чтобы мы ее запомнили? Чтобы она осталась нам как большой праздник, как кульминация наших отношений. Ты согласен?

Она подошла к его кровати, отбросила одеяло и стала раздеваться, ничего не говоря и не спрашивая у него разрешения.

А что ему оставалось делать? Он подошел к двери, забросил в пробой защелку и сам тоже стал раздеваться: кто быстрее?

Она разделась первой, в полумраке комнаты блеснула белизной своего тела и спряталась под одеяло, пододвинувшись к стене.

Как пьяный, он подошел к кровати, взял край одеяла и немного отбросил, оголив ей грудь и живот. Груди у нее были пышные, круглые, еще торчали сосками вверх, как у молодой девушки, и он, стоя у кровати, прильнул к ним руками и губами, стал ласкать их и целовать, теряя власть над собой. Она трепетала всем телом, стонала, как раненная, выгибалась, будто ей болело внутри, наконец, обхватила его руками за плечи. И он почувствовал, как ее руки зовут-тянут его в постель, к ней, а он все никак не мог оторваться от такой роскоши, какой не знал-не ведал уже давно, а может, даже и никогда. Это был момент непередаваемый, неповторимый, это была большая и могучая по своей силе прелюдия к счастью. И вот он рядом с ней, их тела сливаются в одно, они дышат слаженно, бурно, танец любви захватывает их, как вихрь, мчит все дальше и выше, они задыхаются, сердца их готовы разорваться от полноты счастья, от неимоверной радости чувствовать друг друга бесконечно.

ФИНСКАЯ БАНЯ 125 Но, к сожалению, они сгорели быстро и одновременно: затихли, обнявшись, дыхание их постепенно становилось спокойнее, сердца уже не вырывались из груди, а возвращались к нормальному, хотя еще и ускоренному темпу.

После грозы наступает затишье, когда все входит в свои берега, когда хочется тишины и спокойствия, нежности и спокойной радости, чтобы сохранить в своей памяти величие того момента, который ураганом промчался по их сердцам, их чувствам, их существам.

Но вскоре они поняли, что силы опять возвращаются к ним, что все оживает снова, а потерянный рай еще не потерян навсегда, что он где-то близко, и его нужно ждать, нужно искать и звать. Их губы, их руки делали как бы какую-то невидимую, несложную, но спланированную операцию, вызывая или пробуждая те чувства, которые сгорели недавно в огне желания, но не до конца, что они, как птица феникс из пепла, возвращаются из небытия, разрастаются, оживают, постепенно наполняя тело новой силой и новым желанием.

И оно, это желание, все крепнет, все разрастается и охватывает все уголки сознания, все члены организма, и ты уже опять чувствуешь себя на коне и готов к погоне за счастьем, за радостью жизни... Постепенно плотская сила, которая возвращается к ним, снова начинает кружить им головы, застилать глаза, и они уже ничего не видят, они только чувствуют: она — его, он — ее.

Все начинается сначала, и как бы издалека, спокойнее, чем первый раз, когда всех чувств было через край, когда они рвались друг к другу, как пересохшие губы к родниковой воде. Сейчас было спокойней. Более рассудительно, без лишней спешки, только все более слажено, созвучно, сливая два тела в одно.

Ее груди пьянили, бунтовали кровь, лили ему в грудную клетку горячую струю, доводили до бешенства. Не те девичьи маленькие грудки, к которым он невинно прикасался в юности, и которые казались ему чем-то святым, неприкасаемым, а эти ее пышные груди призывали согрешить, перейти границу человеческой пристойности и вместе, вдвоем, отдаться безоглядному безумию, безудержной погоне за миражом счастья. А там — будь что будет.

Главное — то, что сейчас: вот оно, счастье, бери его, пока оно не исчезло, пока оно рядом! Вот она, эта женщина, которая извивается под ним и чувствует что-то такое, что и он, а может, еще более острое и приятное, чем все сладчайшие вещи в мире. Они оба ведут свою мелодию как бы по отдельности, но чувствуют друг друга все острее и острее, они начинают сливаться в одно целое, когда уже нельзя остаться и быть одному, когда нужен партнер, без которого то большое и мощное потрясение, ожидающее тебя впереди, может поблекнуть и превратиться в ничто. Я беру наслаждение и счастье не только себе, я даю наслаждение и счастье ей, и потому мое счастье еще больше и слаще, чем оно было бы только мое; то же самое чувствует и она, потому что отдает себя, отдается во власть мою без остатка, до последней клетки своего молодого горячего тела. Вот она, вот она игра в четыре руки: ее слова.

В этот раз игра продолжалась долго, они смогли наслушаться ее мелодий, натешиться нюансами и переливами, почувствовать неповторимую гамму человеческих чувств, раскрывающихся полностью только вот в такие минуты взлета человеческой сущности, когда дух и тело, душа и плоть сливаются в одно целое, как две половинки-семядоли гороха или фасоли, образовывая одно зерно, дают жизнь новому растению. Одно тело, без души, было бы ничем, оно не поднялось бы до той вершины неземного счастья, если бы его не вела именно душа, которая потом переходит от того, кто зачинал, к тому, кто появился на свет.

И эта душа, наверняка, тоже состоит из двух половинок:

одна — его, другая — ее. И так от самого начала — до самого конца, которого не будет никогда... конца... не будет... никогда...

126 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ Но сегодня у них конец игры был, хотя они оттягивали его, слегка как бы тормозили, чтобы оттянуть момент наслаждения на потом, в то время как сначала они к этому наслаждению спешили, как могли — оба. Даже не они сами, все происходило подсознательно, естественно, как заученный урок. Вот они уже на каком там небе: может, на четвертом, на пятом, но их тянет еще выше, на самое седьмое, чтобы с его высоты увидеть-почувствовать те горизонты, которые в обычных обстоятельствах никогда не увидишь и никогда не почувствуешь... Был ритм, был темп, была согласованность, созвучие, они чувствовали друг друга, как, видимо, чувствуют себя близнецы в чреве матери:

каждый незначительный поворот, каждое движение, каждое прикосновение, касание, каждое колебание души — все передавалось от одного к другому.

Чтобы только не разминуться с моментом наслаждения, чтоб не обойти его стороной, а испить чашу до дна, до капли...

— Вера, — шептал он пересохшими губами, — ты мое счастье... Неземное... небесное... — и еще говорил какие-то слова.

Но слова его были ничто в сравнении с тем, какой он чувствовал ее всем телом, всей душой, всем своим существом. Она была всем, была его вселенной. До вершины оставался один шаг — и было седьмое небо — они задыхались, как от долгого бега, их сердца готовы были выскочить из груди. Вера вскрикнула, содрогнулась всем телом, будто ее ранили в самое сердце, мелко задрожала. Он испугался за ее жизнь: неужели с ней может случиться чтото плохое? Она всхлипнула, прижала голову к его груди, заплакала сильнее.

Но только на момент руки ее безвольно упали, показалось, что она уснула.

— Что с тобой? — спросил он, приподнявшись на левом локте и заглядывая ей в лицо. Глаза ее были закрыты, волосы рассыпаны по подушке. Она вздрагивала всем телом, дышала открытым ртом часто и сильно, но чувствовалось, что она приходит в норму.

— Ничего, Василек, ничего, — выдохнула она. — Прижмись ко мне крепче, чтобы я тебя чувствовала, — попросила тихо. — Я была далеко-далеко...

Боюсь, что когда-нибудь я оттуда не вернусь...

— Что ты говоришь, Верочка моя, я не понимаю тебя, — испугался он. — Я тебя никуда не отпущу... И никому не отдам...

Она ничего не ответила на его слова, и он больше не допытывался: у каждого человека есть какие-то свои тайны, в которые не нужно лезть.

Они лежали рядом обессиленные, беспомощные, вычерпанные до дна, медленно начинали как бы входить каждый в свое «я», которого до этого у них не было, а было только одно — одно «мы» — и больше ничего на свете.

— Хочется пить, — как сквозь сон, сказала Вера Адамовна.

Колотай встал с кровати, взял на столике стакан и хотел налить из графина воды, но она остановила его:

— Не нужно. У меня в пальто лежит бутылочка. Принеси мне...

Он достал плоскую бутылочку из ее кармана, отвинтил крышечку, понюхал: пахло ликером или коньяком, он слабо в этом разбирался.

Он дал ей в руку бутылочку, она присела на кровати, голая ее грудь дразнила своей белизной и своими круглыми, немного овальными формами с сосками по центру. Она поднесла к губам бутылочку, глотнула несколько раз, отдышалась, потом повторила еще раз, и отдала ему.

— Выпей и ты, если хочешь, — сказала и легла на подушку, не прикрывая грудь, словно хотела его подразнить.

Он, не отрывая взгляда от ее соблазнительных форм, попробовал напиток, стал смаковать: скорее всего, это был коньяк. Набрав полный рот, он проглотил жидкость и почувствовал, как горячий след прошел по груди и исчез где-то ФИНСКАЯ БАНЯ 127 в желудке. Глотнул еще раз и закрутил крышку, поставил на столик и пошел к кровати. Вера, словно нехотя, подвинулась к стене, давая ему место рядом.

— Твоя грудь... — сказал Колотай и припал к ней губами, стал целовать и ласкать, аж задохнулся. — Твоя грудь — что-то неземное. Ты это знаешь?

— Нет, — ответила она довольно спокойно, — два ненужных бурдюка...

для детей.

— Нужных, — поправил ее Колотай. — И детям, и тому, кто их делает, извини за примитивность.

— Не всем, — не согласилась Вера. Она деликатно отстранила его от себя, положила его руки вдоль тела, будто готова была спеленать его, как младенца. — Скажи, что ты больше ценишь в женщине: нижний бюст или верхний, говоря упрощенно. Только не виляй!

— В тебе — верхний, — слегка «вильнул» Колотай. — Но ведь не у всех женщин он такой, как у тебя. Грудь женщины — самый сильный магнит, к которому тянутся мужчины, — подумал и добавил: — Возможно, я ошибаюсь, но я сам такой.

— А почему же ты не удовлетворился этим... магнитом?

— Ну, в этом уже твоя заслуга, а не моя вина, — выкрутился он.

— Я не знала, что ты такой шустрый, Василек, — шутливо похлопала она ладонью его по лбу. — Но думал ли ты, что будет завтра? Вернее, это уже даже сегодня...

— Нет, не думал, — ответил он честно.

— Хорошо, что сказал правду, — она задумалась на минуту. — Я хотела бы остаться у тебя на ночь, но боюсь за свое сердце. И за твое тоже, Василек:

ты слишком горячий. Поэтому я пойду. Спасибо тебе за... все, — и крепко поцеловала его в губы.

Она встала, оделась в полумраке, забрала свою бутылочку и пошла. Но запах ее тела еще долго кружил ему голову. Так много хотелось сказать Вере, но не знал, с чего начать. О чем-то спросить... Ладно, в другой раз...

Но... другого раза не получилось. Вот как бывает!

Вместо эпилога

Осенью 198... года на Октябрьской площади в Минске встретились два человека. Один был высокий, худощавый, спортивного телосложения мужчина лет шестидесяти, и невысокий, тоже худощавый старый дед, уже слегка сгорбленный, с седой головой и носатым, худым, как у ученого доктора Амосова, лицом. Первый был наш знакомый Василь Колотай, которому повезло вернуться из финского плена, пройти всю войну с немцами, а после войны стать учителем и осесть в Минске.

Второй был Исаковский Кузьма Семенович, полковник в отставке, бывший командир полка в финской кампании зимой 1939—1940 годов. Его пехотный полк попал в окружение, на выручку ему была брошена бригада лыжников, где служил Василь Колотай.

Полковник Исаковский забирал внучку, которая училась играть на скрипке во Дворце профсоюзов, и уже собирался вместе с ней садиться в троллейбус, когда подошел Колотай:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться!

Полковник вздрогнул, как от удара, выпрямился, словно принимая командирскую позу, и с недоверием посмотрел на высокого худощавого человека 128 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ в гражданском костюме светло-серого цвета и в соломенной шляпе, который чего-то от него хочет, к тому же знает его воинское звание.

— Что-то вас не узнаю, — поморгав, сказал полковник.

— А я вас сразу узнал, товарищ полковник Исаковский. Вы командовали полком, который попал в окружение. И наша бригада вас выручала, но безуспешно.

— Неужели вы меня узнали? Удивительно! — воскликнул полковник. — А как ваша фамилия?

— Моя фамилия Колотай, но вы меня не знаете. Я был рядовым.

— Жаль-жаль, — вздохнул полковник. — Но это дело надо отметить... вы не поедете с нами? Это недалеко, возле вокзала, за подземным переходом.

У Колотая было свободное время, и он согласился. Троллейбус довез их до вокзала, они прошли по подземному переходу, маленькая внучка — ей было лет десять — несла футляр со скрипочкой и шла первой, а мужчины за ней.

Они оказались на небольшой площади с автобусной остановкой, маленькими магазинчиками. Колотай попросил подождать его, чтобы идти не с пустыми руками. Полковник нехотя согласился, и Колотай прихватил пару шоколадок и пузатенькую бутылочку болгарской «Плиски»: все-таки как-то смелее.

Хозяйка, жена полковника, медлительная полная женщина, тоже в годах, накрыла на стол, и вскоре они уже сидели и пробовали «Плиску» из круглых хрустальных рюмок, закусывая сыром, докторской колбасой и шпротами.

У хозяйки что-то скворчало на кухне, оттуда долетал приятный запах, она заходила к ним в гостиную, все ахала да охала, что вот нашелся человек, который знает ее мужа.

Полковник был рад новому человеку, к тому же еще товарищу по финской войне, после нескольких рюмок «Плиски» он оживился, покраснел, стал вспоминать и рассказывать.

Он подошел к книжному шкафу, взял том энциклопедии и стал читать именно то, что давно знал и читал Колотай, и, видимо, все те, кому пришлось побывать в «финской бане». Цифры были просто убийственные: ширина укреплений на фронте — 135 км, глубина — до 95 км, полоса обеспечения — глубина 15—60 км; главная полоса — глубина 7—10 км, вторая полоса на расстоянии от первой — 2—15 км, еще тыловая полоса; всего свыше 2000 досов (долговременных огневых сооружений) и дзосов (древоземляных), которые объединены в опорные пункты по 2—3 доса и 3—5 дзосов. Главная полоса обороны состояла из 25 узлов сопротивления, которые насчитывали 250 досов и 800 дзосов. Опорные пункты защищались постоянными гарнизонами (от роты до батальона включительно). Только в полосе обеспечения было поставлено 220 км проволочных заграждений в 15—45 рядов, 200 км лесных завалов, 80 км гранитных надолбов до 12-ти рядов, противотанковые рвы, эскарпы и многочисленные минные поля...

Полковник закончил читать, отдышался и добавил от себя:

— Даже читать — и то тяжело... А каково было нам, которые все это своей кровью поливали, своими телами устилали? И зачем было голой грудью идти на эти укрепления? Пусть бы они стояли на память финнам: какие они были умники, как умели работать, когда страх их подгонял. Сколько средств ухлопали! А вот мы, смелые умники, все это захотели сокрушить малой кровью, могучим ударом. Оказалось — большой кровью, бездарными ударами, кулаком в стену, или, лучше сказать — лбом в стену!

Колотай слушал и удивлялся, что у полковника такие непатриотичные мысли в голове. А он ожидал, что полковник станет хвастаться, как они били финнов, как ломали линию Маннергейма, как намеревались захватить по льду ФИНСКАЯ БАНЯ 129 столицу финнов Хельсинки, как когда-то мятежный Кронштадт, но финны испугались и запросили мира...

Полковник разгорячился, Колотай не ожидал от него такого темперамента, и ему было интересно слушать: человек много пережил, много видел.

Он рассказывал, как их полк оказался в окружении. Лес, болото, снег до пупа. Сидели, как в снежном мешке, не было пищи, съели всех лошадей из взвода конных разведчиков. Собирались сжигать полковую документацию — на случай, если их захватят в плен. Ждали подмоги со дня на день. А ее все нет. Лыжная бригада, которая шла их выручать, сама попала в ловушку. Было сделано хитро: прислали из штаба армии офицера на место одного комбата.

Утречком тот комбат и комбриг Данилин пошли на рекогносцировку. Комбат — Мартэнс, его фамилия — убивает Данилина, возвращается, возглавляет бригаду и ведет как будто выручать окруженный полк. Выводит на открытое место — озеро в лесу у дороги, и объявляет привал. Бригада теряет бдительность, расслабляется, и тут — красная ракета. Кому сигнал, какой — бригада не знает. Зато знают финны: они открывают шквальный огонь по бригаде из леса со всех сторон. Комбат Мартэнс куда-то исчезает, бригада остается без головы. Вот так ее и расстреляли без всякого боя. Хотя у наших солдат были автоматы, ручные пулеметы. Все напрасно! Все полегли. Весной, когда растаял снег и отошла земля, наши ездили хоронить полегших бойцов, больше тысячи человек. Уцелела одна боковая походная застава, единицы попали в плен. Среди них — и он, Колотай.

Вспоминая, полковник не мог сдержать слез, за что получил выговор от более сдержанной Анны Матвеевны.

— Ну что ты плачешь, как баба? — успокаивала его жена. — Разве ты виноват в их гибели?

— И я виноват! Мы все виноваты, что развязали эту глупую войну, — снова стал горячиться полковник.

— А разве войны бывают умными? — парировала жена.

— Войны бывают справедливыми и несправедливыми, дорогая моя. Эта война, отечественная, была справедливая, на нас напали, мы оборонялись...

А финская — захватническая, я так считаю. А как ты, Василь?

— Я тоже. Захватчиков всегда нужно бить. Чтобы знали, что чужое — это не свое, каким бы вкусным оно не было, — ответил Колотай.

Жена полковника слушала его как-то особенно внимательно, вроде как улыбалась про себя, а потом сказала:

— Вы так хорошо говорите по-белорусски, что я заслушалась. Но зачем вам этот белорусский язык, если есть русский, и все вокруг говорят по-русски? Зачем вам белорусский?

Тут уже не выдержал полковник и возмутился:

— Что ты говоришь, Анна Матвеевна, — зачем белорусский? А почему Василь должен говорить по-русски, если он белорус? Он говорит на своем родном языке и правильно поступает. А вот ты сколько уже живешь на белорусской земле, среди белорусов, а не можешь выучить десятка слов. Твоя внучка уже хорошо читает по-белорусски, может говорить довольно правильно, а ты...

Полковник не закончил фразу, наверно, хотел сказать что-то крепкое, да только махнул рукой и сменил тему:

— Давай, друг, выпьем за тех, кто командовал ротами, кто умирал на снегу... кто умирал на финском снегу.

— За их светлую память, — добавил Колотай.

Они подняли свои рюмки и выпили до дна.

130 ВЛАДИМИР ДОМАШЕВИЧ Анна Матвеевна не оставалась в долгу у мужа, вставила свои пять копеек.

— А за что ты проливал свою кровь, за что наши солдаты умирали, если не за то, чтобы русский язык был интернациональным, чтобы на нем говорили во всем мире? Ответь мне на это, товарищ полковник!

Полковник вытаращил на нее глаза, посмотрел, словно пронзил. Колотай боялся, чтобы он не запустил в нее своей рюмкой.

— Не за это, дорогая моя, не за это! Если мы будем делать так, как ты говоришь, от нас отвернется весь мир. Мы должны нести свободу всем народам, пусть они живут по своим законам и говорят на своих языках. Время навязывания наших порядков прошло. Народы хотят быть хозяевами своей судьбы, ты это понимаешь, дорогая Анна Матвеевна?

— Если мы будем делать так, как ты говоришь, мы скоро останемся с носом. Вот увидишь. Но я думаю, наше кремлевское руководство так не считает, и не допустит того, чтобы все разбежались в разные стороны, куда хочу, туда и ворочу. Нет, такого не будет, вот увидишь.

Полковник сидел не шевелясь, пока она это говорила, а потом обратился к Колотаю, видимо, как к третейскому судье:

— Скажи, друг, ты как белорус можешь принять такие суждения и жить по ним, как по закону?

— Нет, товарищ полковник, и вы, дорогая Анна Матвеевна, по такому распорядку мы, белорусы, да и все остальные — украинцы, литовцы, грузины, казахи — жить не согласны. Мы благодарны русским за помощь, за хорошее отношение, но мы сами можем управлять своим государством, быть хозяевами, а не наемными работниками, которым дают программу, что и как делать. Некоторым кремлевским деятелям это не нравится, но времена меняются, и песни тоже меняются. А что кровь мы проливали вместе — это факт. Только в Германии мы ее проливали за свободу и справедливость, а в Финляндии — за ничто.

Он поймал себя на том, что говорил, как с трибуны, как-то слишком казенно, а не по-человечески, как говорят люди за столом.

— Вот видишь, Анна Матвеевна, ты остаешься в меньшинстве, ты одна, а нас двое. Может, и внучка Катя будет тоже за нас... Как ты, Катерина, за кого голосуешь? — обратился он к внучке, которая здесь же в гостиной, на диване, что-то читала, листала большую иллюстрированную книгу.

Девочка подняла голову, посмотрела своими круглыми глазками на дедушку, на бабушку, на гостя и сказала по-русски:

— Я в политику не лезу, мне еще рано, но дед стоит на прогрессивных позициях, а бабка наша немного отстала от времени.

Мужчины захохотали, а Анна Матвеевна обиженно поджала и без того тонкие губы и вышла на кухню.

— Устами младенца глаголет истина, — подвел итоги опроса полковник Исаковский. И продолжал: — Однако мы тут говорим о чем угодно, а ты о себе ничего не рассказал. Как ты попал в плен к финнам, как бежал. Это же так интересно! Хоть вкратце поведай. Может, это и тяжело, я понимаю, но носить все в себе еще тяжелее.

Колотай в общих чертах рассказал свою эпопею: как была расстреляна бригада, как исчез командир, как его, Колотая, стукнули прикладом по голове и взяли в плен два финна, как потом попал к Хапайнену и через какое-то время вместе с его сыном Юханом, которому нужно было идти на войну, сбежал в Швецию. Как нашли советское посольство, Александру Коллонтай, которая думала, что он ее родственник. Ему стали готовить документы на выезд.

А потом ни с того ни с сего арестовали, с неделю продержали в подвале, ФИНСКАЯ БАНЯ 131 после чего под конвоем по морю отправили в Ленинград. Там снова посадили за решетку, месяца два водили на допросы, били не жалея, требовали, чтобы признался, что завербован шведской разведкой. Наконец война с Финляндией закончилась примирением, его дело закрыли, а самого отпустили на все четыре стороны.

В этой истории он не упомянул только о случайном и коротком романе с секретарем-машинисткой Верой Адамовной, которую потом долго искал после войны, но не нашел.

Полковник слушал внимательно, даже ни разу не перебил, а в конце его рассказа заметил:

— Знаешь, ты это все кому-нибудь расскажи, кто умеет писать, выйдет интересная вещь. Очень интересная. Трудно поверить, но это же было, ты сам свидетель. Или возьми и сам все опиши, ты же грамотный человек, учитель.

— Не все так просто, как кажется со стороны. А вы сами, товарищ полковник, разве мало пережили и на финской войне, и на немецкой, а вот же не нашли человека, чтобы он это описал. И сами не взялись, хотя тоже можете писать.

— Что ты сравниваешь? — не согласился полковник. — Я уже на финише, сил нет. А ты еще молодцом, тебе и карты в руки. А я тебе расскажу и про ту, и про эту. Обе отпахал, от начала и до конца, от звонка до звонка, как теперь говорят, был ранен несколько раз, под конец занимал генеральскую должность. После войны возглавлял Внештатный отдел по переселению немцев, за зиму переселили более пяти миллионов... Если все это описать — большая книга получится... Так вот, давай договоримся: приходи, я буду рассказывать, ты записывай. Согласен?

Что мог ответить Колотай? Согласиться сразу? Рискованная вещь...

— Так, с налету, я вам не отвечу, товарищ полковник, нужно все взвесить, оценить обстоятельства и принять решение. Помните, как на войне вы это делали? И не раз, и не два... Я подумаю и скажу вам.

На этом они попрощались. Его финская история как-то поблекла на фоне того, что довелось пережить полковнику Исаковскому. И жаль, если все это не записать, не оставить потомкам. В конце концов, главное — записать, а там уже будет видно, возможно, найдется человек, который сможет на этом материале сделать что-то стоящее. Может, и он сам, Колотай, наберется храбрости да засядет за непривычную для себя работу. Потому что время не стоит на месте, время подгоняет...

И еще одна есть у него забота: нужно съездить в Финляндию, встретиться с Хапайненами.

–  –  –

Поэтам Кричим или шепчем о вечном, Не спим над строкою стиха — Мечтаем про век человечный И жаждем творить на века.

Живем в бесконечной погоне, И важных, уверенных нас Небесно-крылатые кони Несут на заветный Парнас.

Но жизнь нам устроит дожинки, Еще и не кончим молоть, Как слов наших знаки-крупинки Потребует взвесить Господь.

*** Колодец скрипнул за окном, Ведро по срубу загремело, Колодец долго был без дела, Зиял пустынно темным дном.

Колодца суть — в простой воде, В живой извечной круговерти.

Такая ж цель и у людей:

Служить добру — до самой смерти.

Маме Незабываемая, Милая, добрая мама, Мое солнце, И песня моя, и весна, Вспоминаю И, кажется, слов нежных мало, Чтоб сказать о тебе, Ты такая — Одна.

КАК ЖЕЛАЛ Я ТВОЕЙ ТИШИНЫ 133

–  –  –

Самопрядка поет все, шумит, Что-то мама вослед ей выводит...

Просыпаюсь я — пчелка гудит И кузнечики «жнут» в огороде.

Выключателем щелкну — светло.

Выйду в ночь, на крылечке присяду.

Материнское вспомню тепло — Как живую, потрогаю хату...

–  –  –

Как желал я твоей чистоты — Красотой насладиться святою, Что струят в полисадах цветы, Причаститься живою водою.

Как твоих мне хотелось щедрот, От которых был в детстве счастливым, Тех щедрот, что дарил огород, Сад малиновок спелых, наливов.

А приехал — в печали застыл,

Скорбью тяжкою полнится сердце:

Бузиной, дурнотравьем густым Заросла сказка чудного детства.

Онемела, хоть сам замолкай, Смотрит хата пустыми глазами...

Сказка детства моя, не смолкай, Свет в душе не гаси сквозняками.

–  –  –

ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ

Дары святых мощей Два рассказа, навеянные романтикой московских улиц Бабушка! Я иду!

У бабушки третью ночь бессонница.

Странен мир бодрствования. У кого-то это думы горькие, терзающие душу и днем и ночью, у кого-то болезни. И прежде бабушка не отличалась здоровьем — за шестьдесят уже. Но если раньше и побаливало сердце, то будто мимоходом. Ущипнет раз-другой и отпустит. Но последние три дня боль перешла все границы: будто ежик перекатывался по ребрам. Бабушка со счета сбилась, сколько раз за ночь прикладывалась то к валерьянке, то к валокордину. А толку! Лежа без сна, бабушка ругала врачей и капли, сообща не могут справиться с гадким ежиком. А ей, как никому другому, жить надо еще лет пятнадцать, ведь у нее на руках мальчик-инвалид. Говорят, есть и другие лекарства, которые помогают. Но дороги. Однажды зашла в аптеку.

Посчитала то, что в кошельке, прибавила, что оставалось дома в шкатулке. А жить потом на что? Пенсия маленькая, пособие на мальчика — еще меньше, а помощи со стороны никакой. Пока здоровье позволяло, бабушка прибиралась у коммерсантов в магазинчике. Прибавка не ахти какая, но выручала. Но после двух приездов «скорой» в магазин, бабушку заменили на Ахмеда. Немолодой таджик дворничал недалеко, возле метро Третьяковская. Сначала бабушка крепко обиделась на азиатов. Чего им не живется в их ташкентах? Разве там не надо подметать улицы или мыть полы в магазинах?

Потом, правда, обида прошла. Не он, так другой бы нашелся. Вот и придумала бабушка, как поправить семейный бюджет. Церковь рядом, возле метро Третьяковская, православные, слава богу, не перевелись, инвалид в наличии.

Испокон веку повелось на Руси, что убогие тянулись туда, где подавали:

к церквям. Бабушка решилась. Господь поймет и простит, а если не поймет, все равно простит. Тут не просто инвалид-ребенок. У бабушки пока хватает сил привезти мальчика на коляске по выходным к железной калитке церкви, которая никогда не закрывалась.

Для мальчика такие поездки стали вроде игры, где правила всегда одни и те же. Не проси. Не разговаривай. Не отвечай на вопросы. Гляди по сторонам, изучай жизнь. Никто такого правила не устанавливал, само определилось. Что впустую лежать, пичкать себя всякими грустными мыслями?

Бабушка встала, по привычке капнула в стакан, выпила. Хорошо пахнет и на том спасибо. Глянула на будильник — скоро шесть. Сегодня воскресенье, церковь откроют в семь. Комната тонет в темноте, квадратной полутьмой навис потолок, спустив черный шнур люстры. «Тихо как, — думает бабушка, — будто и не Москва, а моя деревня». Заправив постель, бабушка пошла на кухню, где спал мальчик.

136 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ Тогда еще были живы родители мальчика, дочь бабушки и ее муж, когда поставили на кухне кровать на случай запоздалых гостей. Хороший выход для «однушки», если кухня позволяет.

Мальчику исполнилось три года, когда он с родителями ехал в автомобиле и попал в аварию. Они ушли мгновенно, может, даже не поняли куда?

почему? А мальчик месяц боролся за жизнь в палате с трубочками и приборами. Жизнь отстоял, но судьба уготовила ему инвалидное кресло. Так бабушка стала опекуном внука и москвичкой. Все произошло настолько быстро, что дом в деревне с живностью пришлось передать под присмотр сестры, а сама она отправилась в Москву оформлять разные документы. Скоро два года, как бабушка живет в Москве. Но что ей Москва? Она ужалась для бабушки в одну улицу, где жила дочь, с несуразным названием Пятницкая. «Может, — думала бабушка, — рядом тянутся Четверговая или Субботняя...» В ее деревне хоть и одна улица, зато названа в честь первого космонавта, Гагарина. Неужто перевелись герои и передовики производства, чтобы московской улице носить их имя? Однажды бабушка решила дойти до конца Пятницкой, узнать, в чем тайна названия. Терпения не хватило.

Мальчик еще спал. Рядом с кроватью стояла инвалидная коляска. Вчера бабушка с трудом перенесла мальчика в кровать. Отдышалась и едва не разрыдалась. Ей все труднее приходилось доставать его из кровати, усаживать в кресло, а вечером возвращать обратно. Хоть убогий, а растет. Господи! Как же она будет справляться с этим через два, три месяца? А выносить мальчика на улицу с третьего этажа...

В доме, в котором жили бабушка и мальчик, часто не работал лифт. Прежде, чем вывезти коляску с мальчиком, бабушка выходила в коридор и жала на кнопку, проверяла.

Иногда расстроенная, возвращалась в квартиру:

— Опять пешком.

В будни, когда лифт не работал и мальчик оставался дома — полбеды.

Бабушка неторопливо спускалась по лестнице и отправлялась по делам. Труднее приходилось по выходным дням. Сначала она выносила коляску, оставляла ее возле скамьи у подъезда и торопилась назад за мальчиком. Иногда бабушке везло, если кто-то из соседей брался помочь ей. Но такое случалось редко, а звонить в соседние двери бабушка не решалась. Раз помогут, два, а потом и здороваться перестанут. Мальчик — ее крест и взваливать его на чужие плечи нельзя.

Через неделю ему исполнится пять лет, но бабушку не занимал предстоящий день рождения. Знала, что он пройдет без гостей и веселья. Родственников у бабушки в Москве не было. И какое может быть веселье, если не получится подарить мальчику игрушку или купить что-нибудь вкусненькое. Если сегодня подадут у церкви, она сможет выкроить на торт или конфеты.

В первый месяц бабушкиного «бизнеса», пока фигура мальчика на коляске не примелькалась, подавали хорошо. Хватало не только на колбасу с яйцами. Бабушка иногда выкраивала на чекушку. Проверенное русское средство отгородиться от лиха. Бывало, дома глядит на мальчика, украдкой всплакнет, не выдержит, уйдет в комнату и в одиночестве приложится. Вроде отпускало.

Будто кто запруду разворошит и все грустные мысли, которые накапливались за последние дни, уносились мутным потоком. А может, то был просто самообман, ведь все оставалось на своих местах. Но не она это придумала, беду горькой заливать, а вызрело в народе, значит, не ей отменять. Но со временем, то ли душа у бабушки зачерствела, то ли обвыклась жить с горем, но перестала выпивать. Жизнь вошла в привычную колею и покатилась дальше.

Другие мысли, заботы овладели бабушкой. Не дай бог умереть, кто же тогда мальчика поставит на ноги. Не в прямом смысле, тут диагноз врачей был ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 137 категоричный: инвалид до смерти. Правда, жила надежда на выздоровление, призрачный, не всегда доступный мир бытия, до которого так охоч человек в минуты отчаяния. «Пойдет! Обязательно пойдет. Господь не оставит нас».

С такими мыслями каждый раз после молитвы она покидала церковь. Бабушка достала из кармана флакончик с валерьянкой, капнула в стакан, выпила.

Скорее для порядка, чем для пользы.

Подошла к кровати, на которой спал мальчик, перекрестила его.

— Господи! Спаси и сохрани раба божьего Ванечку. Пошли выздоровление.

Задумалась. Может, потому и нет облегчения ни ей, ни мальчику, что они рабы Божьи, не люди. «Какой же он раб, Господи! Ведь ангел! Сущий ангел спит в кроватке! О малом прошу, Господи. Укрепи силы в моих руках и ногах, когда выношу Ванечку, не дай мне упасть».

Мальчик проснулся, увидел бабушку и улыбнулся. Так повелось, что когда бабушка входила на кухню к мальчику, он просыпался. Почему так получалось, ни мальчик, ни бабушка не знали. Получалось и все.

— Пора? — мальчик потянулся, забросив руки назад.

— Уже шестой час, — сказала бабушка.

— А церковь открыта?

Каждую субботу и воскресенье мальчик, проснувшись, задавал один и тот же вопрос. То ли в надежде, что бабушка ответит отрицательно и тогда можно поваляться в постели, то ли удостовериться, что пора собираться. Опаздывать нельзя. Мальчик знал, что первая служба начинается в семь и надо успеть до ее начала к месту, когда верующие будут проходить мимо него.

— Она открывается в семь, ты же знаешь.

— Знаю. Я просто спросил. Мы сегодня идем?

— Сегодня воскресенье. Вчера пропустили.

Субботу они провели дома. У бабушки разболелось сердце, она не рискнула выходить, тем более, с мальчиком. В будни не было смысла везти мальчика к церкви, прихожан там почти не бывает. Сердце сегодня, слава богу, не так беспокоит, как вчера, терпимо, но если опять закапризничает, бабушка попросит за утренней молитвой, чтобы не остановилось ненароком. А боль она стерпит, не привыкать. Бабушка знала, что мальчик любил, когда его привозили к церкви. Мир удушливой квартиры (форточки не открывались даже летом, бабушка боялась сквозняков) был давно изучен, скучен и надоел. Зато там, сидя в кресле у кованой калитки, он каждый раз видел по новому этот знакомый уголок Москвы, что будоражило сознание, навевало разные мысли.

Вот вспыхнула голубым светом реклама прачечной на стене дома напротив церкви. Раньше стена была серой, похожая на кусок асфальта; вот загорелся фонарь рядом с домом и осветил боковую стену газетного киоска, изрисованную мальчишками; вот пробежала собака — откуда? чья? — опустив морду, занятая своими мыслями... Как всегда торопятся, толкаются пассажиры метро на станции Третьяковская. Все, что примечал мальчик, забавляло его.

Он забывал, зачем он здесь и только когда кто-то из прихожан бросал деньги в его сумку, он будто переносился в другой мир. Лицо его мрачнело, он опускал глаза и терпеливо ждал, когда отойдут. Прихожане не глядели в глаза мальчика и он, будто понимая их состояние то ли брезгливости, то ли сострадания, тоже старался не встречаться с их взглядами.

— Сегодня мороз, — сказал мальчик и приподнялся на локтях, чтобы выглянуть в окно, но кроме обледенелых крыш соседних домов ничего не увидел.

— Откуда ты знаешь?

— По телику слышал.

— Врунишка. Наш телик не работает.

138 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ — Зато работает у соседей, — мальчик откинулся на спину. — Я слышал сквозь стену. Ночью минус двадцать, а днем минус пятнадцать.

— Ладно, получу пенсию, вызову мастера. К твоему дню рождения будет у нас телевизор.

— Сколько живут люди? — вдруг спросил мальчик.

Бабушка замерла. Не очень хороший вопрос, когда в доме инвалид и старый больной человек.

— Кто сколько сможет, — тихо, неуверенно ответила бабушка. Подумала, глядя в окно, и повторила уже громче: — Кто сколько сможет.

Самой бабушке ответ понравился, он был кратким и правильным. Ведь недаром говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай».

— Почему папа и мама не смогли жить дальше?

Теперь разберись, кто прав, кто виноват в той аварии.

— Мы об этом никогда не узнаем, — ответила бабушка.

Она поняла, что надо переменить разговор, иначе этот чертенок своими вопросами загонит ее в угол. Бывало такое не раз, что бабушке приходилось хитрить, чтобы не отвечать на вопросы мальчика. Надо перевести все в шутку или задать встречный вопрос, чтобы отвлечь его.

— А ты молодец, — сказала бабушка, — уже пять лет прожил. Если будешь послушным, проживешь долго-долго.

— Пять лет — это много?

Вопрос мальчика прозвучал для бабушки с подтекстом: «Я долго еще не смогу ходить, ведь мне уже пять лет».

Бабушка глянула на мальчика. Глаза его горели так, будто кто-то включил внутри два фонаря. Бабушка отвернулась, собираясь с мыслями.

— У тебя настоящая жизнь впереди, — сказала она.

— Сейчас она ненастоящая? — мальчик помолчал, глядя в потолок и продолжал: — Я так и думал, что теперь со мной все понарошку. Придет время, и мои ноги сами побегут. Правда, бабушка?

— Правда. — И, не давая мальчику продолжать этот разговор, спросила, как бы нехотя: — Ну, рассказывай, как сегодня играл в футбол. Много голов забил?

Вот уже несколько дней мальчик видит один и тот же сон, а утром рассказывает о нем бабушке. Он играет в футбол с мальчишками во дворе и каждый раз забивает гол.

— Сегодня во сне я не играл в футбол. — Голос мальчика стал грустным. — Просидел всю игру на запаске. Левая нога болела.

«Выдумщик, — подумала бабушка. — Что еще ему остается, как не выдумывать». И вдруг бабушку будто ударило током. Быстро подошла к кровати, откинула одеяло:

— Какая нога болела?

— Я же сказал, левая, — мальчик шлепнул себя по коленке. — Ой, больно.

— Больно? — бабушка провела ладонью по ноге мальчика.

— Щекотно. Не надо, — мальчик хохотнул и оттолкнул руку бабушки.

«Мертвое не болит и не боится щекотки, — думала бабушка. — Господи, неужто...» — Бабушка перекрестилась и чтобы еще раз удостовериться, что не ослышалась, начала слегка ощупывать ноги мальчика, спрашивая: — Здесь?

Или здесь?

— Внутри болит, — улыбнулся мальчик.

— А правая ножка болит?

— Она жмет. Там где пальцы.

Бабушка накрыла мальчика одеялом, подошла к образам, перекрестилась.

— Хорошо, что болит, — сказала бабушка.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 139 — Чего хорошего? Тебе не больно, — мальчик от возмущения отвернул лицо.

Бабушка собралась объяснить мальчику, почему хорошо, но передумала. Вдруг ее предположение не подтвердится.

«Завтра обязательно поеду к врачу», — подумала бабушка, а вслух сказала:

— Заболталась я с тобой, а завтрак не готов.

— Что сегодня?

— Яичница.

— Опять? — мальчик скривил губы. — Конфеты есть?

— Конфеты вредны. Зубы станут такими, как у меня. Показать? — мальчик вертел головой, улыбался. — На горшок хочешь?

Бабушка потянула мальчика с кровати. Он обхватил бабушку за шею, ерзал тощей попкой, помогал, как мог, чтобы скорей свесить ноги с кровати.

— Все. Нормально сидишь?

— Да. Только с луком.

— Знаю, ты любишь яичницу с луком.

Бабушка занялась приготовлением завтрака, а в сознании бушевала утренняя новость, нагоняя то чувство радости, то огорчения. Если Ванечка пойдет на поправку, ему придется покупать обувь и брюки, в лучшем случае, раз в полгода, а то и чаще. Но где взять денег? Размеренный быт, к которому бабушка и мальчик так долго привыкали, мог быстро разрушиться. Снимут пособие на мальчика, к церкви его уже не привезешь, грешно. Чувство сожаления шевельнулось в душе бабушки, но она тотчас его прогнала. «Господи, прости мои мысли, пошли выздоровление Ванечке». Мальчик, сидя на горшке, опустив голову, выводил на полу невидимые фигуры.

— Хочешь, я дам тебе бумагу и карандаши, — предложила бабушка.

— Нет. Когда я рисую пальцем, не видно, как я нарисовал, и думаю, что получилось хорошо.

— Что ты сегодня рисуешь? Собаку?

— Да. Прошлый раз, когда я был возле церкви, она опять приходила, стояла рядом и глядела на меня. Она хорошая. Я дал ей немного яичницы.

— Так ты обманываешь меня, когда говоришь, что все съел? — бабушка улыбнулась. — И давно ты стал врунишкой?

— Как ты не поймешь, мы же друзья, — мальчик помолчал и продолжал уже спокойней. — Она вчера приходила, а меня не было.

— Не переживай, сегодня ты с ней встретишься.

— У меня хвост не получается, — мальчик шлепнул ладошкой по полу.

— Как ты узнал, ведь ничего не видно.

— Я чувствую, что не получается. Выходит мочалка, которой ты меня моешь. Она сегодня не придет, — мальчик глубоко вздохнул.

— Кто? Собака?

— Да. Она обиделась. Какая она собака, если вместо хвоста у нее мочалка! — мальчик стал глядеть на бабушку. — Давай ее возьмем к нам домой.

Еду ей покупать не надо, я буду отдавать половину своей.

— Вдруг эта собака чья-то, а мы заберем. Нехорошо.

«Плохо, что сегодня мороз, — думала бабушка. — Мало будет людей в церкви».

— Зачем тогда ее выгоняют на улицу, — не успокаивался мальчик.

— Чтобы собаке не маяться в доме, ее отпускают погулять, пока хозяин на работе. Теперь понятно?

Мальчик промолчал, только с обидой взглянул на бабушку.

«Сегодня надену ему отцовскую шапку, — решила бабушка. — Волчий мех самый теплый. Ничего, что большая, зато уши и голова в тепле».

140 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ — Пойдешь в отцовской шапке? — спросила бабушка и во второй раз за утро испугалась своих слов. Казалось, должна привыкнуть к тому, что понятие «ходить» для мальчика не существует, но по старческой невнимательности то одно неуместное слово выскочит, то другое. Поглядела на мальчика — слава богу, не обратил внимания.

— А если отберут? — мальчик хитро улыбнулся, глянул на бабушку. — Кто побежит? Забыла?

Как такое забыть? Бабушка зашла в церковь, мальчик остался один возле калитки. Тут и появился этот паренек, шустрый, наглый, лет на пять старше Вани. Схватил сумку и был таков. Все произошло так быстро, что мальчик не успел испугаться. Когда понял, что произошло, расплакался, да так сильно, что бабушка, вернувшись, с трудом его успокоила. После этого бабушка пришила к сумке две веревки и завязывала их вокруг ноги мальчика.

Когда затягивала узел, спрашивала:

— Не жмет ногу?

Мальчик смеялся, вертел головой.

— Она еще не живая, забыла что ли?

Бабушка конфузилась, но старалась не подавать виду.

Бабушка ушла в комнату и вернулась с шапкой. Оглядела ее.

— Хороший волчища был! — сказала бабушка. — Я завяжу шапку на два узла. Если сорвут, то с головой, — улыбнулась. — Тебе не страшно, если сорвут с головой?

— Лучше с этой ногой, — мальчик хлопнул рукой по своей ноге.

— Почему с этой?

— Она болит, и я не могу играть в футбол.

— И сейчас болит?

— То болит, то не болит.

В то утро лифт работал, и они благополучно спустились вниз. «Хорошо, что ночью не было снега», — думала бабушка, толкая перед собой коляску по утоптанному тротуару.

Шапка на голове мальчика съезжала то на левый бок, то на правый, и он ее постоянно поправлял, жаловался бабушке.

— Зато тепло, никакой мороз не страшен, — отвечала она.

— Нос кусается.

— Ты его потри рукой.

— Тогда рука кусаться будет.

— А ты ее быстро в варежку. Маленький, что ли.

Хотела спросить, не замерзли ли ноги, да вовремя остановилась. Каждый раз, обувая мальчика на улицу, бабушка испытывала странное чувство стыда и неловкости, будто совершала что-то ненужное. Сначала она надевала толстые вязаные носки, а потом валенки. «Ничего, что ноги у Ванечки не ходят, но раз они есть, значит хоть чуточку, но живые. А живое надо беречь».

Добрались до церкви. Метро уже работало. Широкий бетонный рот подземки выбрасывал наверх толпы людей, и человеческие потоки растекались по сторонам. Придавленная тьмой, в морозном оцепенении, бесшумно, как рыба в аквариуме, просыпалась Москва. Церковь уже открыта, но прихожан еще нет.

Бабушка установила коляску с мальчиком, огляделась. Подошел Ахмед, тот самый, который занял место бабушки в магазине.

— Доброе утро, матка.

Бабушка обернулась, не ответила. Глаза у Ахмеда, как всегда, не улыбчивые и тоскливые.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 141 — Сюда давай, — Ахмед показал рукой в сторону от калитки. — Ахмед снег убрал, мусор убрал. Чисто.

— Ладно, спасибо. Мы здесь, — привычно отвечала бабушка.

— Ой, мороз, мороз... — говорил Ахмед, перекладывая метлу из руки в руку, глядя то на бабушку, то на мальчика. — Лучше туда. Метро, — показывал рукой. — Там народ много, деньги дадут.

«Вот басурман, привязался», — подумала бабушка, а вслух сказала:

— Здесь наши, православные.

Ахмед что-то буркнул, отошел. Зимой и летом Ахмед носил ватник, на ногах сапоги, на голове красную вязаную шапку. Глядя на него, невозможно было определить его возраст. И вообще, он производил впечатление человека, которого случайно соткал московский воздух, вдохнул в него жизнь и поселил тут навеки.

Бабушка достала из кармана матерчатую сумку с тесемками, привязала к ноге мальчика. Молилась про себя: «Пошли, Господи, выздоровление этой ножке, и другой тоже, чтобы мой Ванечка забивал голы не только во сне».

— Не замерз? — спросила бабушка. Мальчик завертел головой, шапка съехала на бок. Бабушка поправила ее. — Ты в этой шапке похож на чертенка.

— Не хочу на чертенка. Хочу на футболиста. Зайдешь?

Каждый раз, закончив с мальчиком, бабушка заходила в церковь помолиться. Но сегодня решила изменить привычке.

— Сейчас домой. Забыла лекарства, а сердце что-то... Потом зайду, — бабушка помолчала. — А ты жди. Я быстро.

В разговоре не заметили, как к ним подошла женщина, спросила:

— Ваш ребенок?

Бабушка растерялась. Глаза женщины глядели сурово, осуждающе.

— Нет, — тихо солгала бабушка. — Подошла, а он тут... — достала кошелек, положила в сумку мальчика сто рублей.

— Господи, что же это делается! — воскликнула женщина и взмахнула руками. — Мороз сегодня, а эти побирушки не уймутся. Детей приспособили, — женщина наклонилась к мальчику. — Ну, признавайся, ты же не убогий. Чего молчишь? Ты разве инвалид?

Мальчик не понимал, что от него хочет эта большая тетя, от которой так вкусно чем-то пахнет. Он испуганно глядел то на бабушку, то на женщину.

Бабушка хотела признаться, что это ее внук, что он действительно инвалид, но не успела. Женщина сотворила руками в воздухе какую-то фигуру и молча прошла вперед. Перед тяжелой дверью перекрестилась и вошла в церковь.

Мальчик и бабушка глядели друг на друга. Бабушка от обиды и стыда едва не расплакалась.

— Как мы ее обманули! — воскликнул мальчик. Было видно, что это происшествие он воспринял как игру.

— Да уж... — тихо ответила бабушка. — Ты был на высоте.

— Жадюга! — продолжал мальчик и, достав деньги из сумки вернул бабушке. — Это не считается, да?

— Пусть лежат, — бабушка поглядела на небо. — Скоро светать начнет.

— Что такое инвалид?

Два года бабушка старалась, чтобы никогда в присутствии мальчика никто не произносил этого слова, а когда это произошло, она не знала что ответить, причем надо было ответить так, чтобы мальчик никогда больше об этом не спрашивал.

Подумав, бабушка сказала:

— Наверное, это иностранное слово, я не знаю, что оно означает. Зачем тебе это?

— Я так спросил.

142 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ — Я пойду. Не скучай. Ахмед не обижает?

— Нет. Он хороший. Один раз шоколадку дал, смешно так рассказывает.

— Смешно?

— Ну, говорит так... Сразу не понять.

Напрасно бабушка жала на кнопку лифта — он не работал. «Господи, хоть бы к возвращению Ванечки наладили, — подумала бабушка. — И чего я на него взъелась? Лифт такой же старый, как этот дом, как я, как Москва».

Остался один пролет до двери бабушкиной квартиры. Бабушка остановилась, отдышалась. Приложила руку к груди. «Потерпи, сейчас выпью валерьянки и даст бог, ты успокоишься. А может, тебе лучше валокордин? Что же ты молчишь? Кроме, как болеть, ничего не умеешь, даже слова сказать.

Она у двери. Вошла. Но вместо квартиры, оказалась в своем саду, в деревне, и ее любимая яблоня тянет к ней ветки, шумит листвой. «Она же замерзнет, зима...» — думает бабушка, протягивает руки к яблоне и падает в темноту коридора.

Рассвело. На площадке перед церковью голуби перелетали с места на место, поджимали одну лапку, замирали, как статуэтки. Улица неторопливо наполнялась шумом, толпы людей стали гуще. Недалеко Ахмед мел мусор, ловко подхватывал его совком, поглядывал на мальчика.

Прихожане в одиночку и парами шли мимо мальчика. Одни выходили из церкви, другие входили и некоторые прихожане бросали в сумку мальчика деньги.

Мальчик вертел головой, искал бабушку, а увидел собаку. Рыжая дворняга, прихрамывая на одну лапу, вышла из-за угла дома. Остановилась, стала принюхиваться. Увидела мальчика, вильнула хвостом и заковыляла в его сторону наперерез толпе. Кто-то из прохожих ударил пса под хвост. Пес заскулил, завертелся юлой на месте. Все это видел мальчик. Он, что есть силы закричал, хотел кинуться на помощь и неожиданно для себя встал во весь рост. Мальчик испугался и заплакал. Одной рукой он держался за коляску, другой хватался за воздух. Ахмед подскочил к коляске, упал на колени, обхватив мальчика, держал его и шептал что-то по-своему.

— Бабушка! Я иду! — шептал мальчик, но ему казалось, что он кричит об этом так громко, что слышит вся Москва.

–  –  –

Когда подруги подошли к Покровскому монастырю, колокол чуть слышно пробил несколько раз. Недалеко от монастыря вдоль бордюра стояли автобусы. Паломники не спеша выходили, оглядывали ночную Москву, пританцовывая, разминали затекшие ноги. Издалека ехали.

Бывая в монастыре, Вера по номерам научилась распознавать, какой автобус, откуда приехал. В этот раз один был из Украины, другой из Беларуси.

Номера третьего автобуса не видно, он был заляпан грязью.

— Отлично, — Вера тихо покачивала коляску, в которой спал ребенок. — Такая прорва людей растянет очередь часа на три. Прибавь сюда еще москвичей. Но кому-то повезет, если не пожадничают.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 143 Подруга Веры Катя, худенькая, в куртке, в шапке с помпончиком, похожая на подростка, топталась рядом.

— Ага, повезет, — сквозь зубы процедила Катя. — А кому-то не очень.

Пробирает морозец.

— Да, курточка на тебе жиденькая, — Вера оглядела подругу. — Забыла тебя предупредить с вечера, чтобы ты одевалась теплей. Прости. Хотя сейчас двенадцать, а днем вообще будет меньше десяти.

— Днем, а сейчас еще ночь. Зато ты нагрузилась, как баба базарная, — Катя усмехнулась. — Я тебя в этой шмотке сразу не узнала.

— Зато тепло, — Вера поправила шапку на голове. — И соответствует моменту. Не шубу же надевать. Замерзла?

— Терпимо, — Катя махнула рукой. — Мы же не долго. Дай закурить, что ли. Утром торопилась, свои сигареты забыла.

Заплакал ребенок, Вера наклонилась к коляске, зашептала что-то неразборчиво. Катя щелкнула зажигалкой, несколько раз затянулась.

— Как ты куришь такую гадость!

Вера повернулась к Кате.

— Как родился Юрочка, я бросила. Сигареты не мои. Костя, когда уходил, оставил блок. Не выбрасывать же. Хорошо, что захватила, как чувствовала, что пригодятся.

Пока подруги переговаривались, стоя посреди тротуара, паломники сбились в группы, направились к воротам монастыря. Вязкая, зимняя ночь не торопилась покидать Москву. В проемах домов зияли черные дыры, из которых выныривали пока еще редкие автомобили, вылупив желтые глаза фар, шурша колесами, разлетались по улицам. Пешеходы, жамкая сапогами по свеженькому снегу, обтекали подруг то слева, то справа. Казалось, Москва не засыпала, а прикрылась на время черной махрой и затаилась. Катя сделала последнюю затяжку, щелчком отбросила окурок.

— Вер, глянь, еще один автобус подкатил. Медом намазаны эти мощи, что ли? — Вера не слушала Катю. Оглядывалась с таким видом, будто попала в незнакомое место и не знала, что делать дальше. — Эй, подруга, — Катя потянула Веру за рукав. — Не проснулась?

Вера с какой-то задумчивостью поглядела на Катю, перевела взгляд на монастырь. Из-за забора выглядывали белые приземистые строения, разрушая композицию московских высоток. Улица опустела. Вера будто подыскивала нужное слово, молчала. Наконец, негромко ответила.

— Не обращай внимания, ничего особенного.

Действительно, ничего особенного этим утром не произошло, если не считать одного недоразумения. Рано утром Вера с коляской спустилась на лифте вниз в своем подъезде, подошла к входной двери, нажала на красную кнопку.

Та пискнула, но дверь не открылась. Вера еще раз нажала на кнопку, надавила плечом, но дверь ударялась во что-то, будто снаружи подложили камень.

Вера зло ударила дверь ногой, задела коляску. Проснулся ребенок, заплакал.

— Ну, миленький, не плачь. Спать, спать, — Вера качала коляску, скрип пружин звонко разносился по этажам. — Не пускает нас дверь. Плохая дверь.

Но мы же не лыком шиты, правда? — Вера глянула сквозь узкое окно двери на улицу, увидела Катю. Та уже ждала ее возле подъезда. Внезапно дверь сама широко распахнулась. «Чертовщина», — подумала Вера.

— Ну, наконец-то! — Катя пошла навстречу Вере, помогла спустить коляску. — Проспала?

Вера покрутила головой, оглянулась в надежде увидеть то, что мешало открыться двери, но там ничего не было. «Наверное, не мой день сегодня, — 144 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ подумала Вера. — Хоть возвращайся». Настроение было испорчено, вдобавок разболелась голова.

— Кать, у тебя случайно цитрамона нет? — спросила Вера. — Башка разламывается, а домой не хочется возвращаться.

— Да что там может болеть! — улыбнулась Катя. — Кость сплошная, — постучала себя по голове. Шутка не произвела впечатления, Вера оставалась хмурой. — У меня никогда не болит голова, зачем он мне. Что-то случилось?

Вера махнула рукой.

До улицы Таганской, на которой находился монастырь, было недалеко.

Шли молча, разговор не ладился. Вера все еще находилась под впечатлением происшествия с дверью. Будто какая-то сила не хотела выпускать ее, о чем-то предупреждала. Катя, видя, что подруга не настроена разговаривать, не лезла в душу.

Последняя группа паломников скрылась за воротами монастыря. Подруги по-прежнему стояли на месте, и Катя начала терять терпение.

— Вера, так мы идем? — Катя глядела на подругу в мучительном недоумении.

— Да, конечно, — Вера слегка улыбнулась, толкнула коляску вперед, и они направились к монастырю.

До этого утра Вера приходила сюда с сыном одна. Устраивалась недалеко от очереди паломников к мощам Матроны Московской, высматривала клиентов. Всегда говорила коротко одно и то же.

— Не хочешь мерзнуть, плати, забирай ребенка и проходи без очереди.

Пропустят.

Цену она называла разную, все зависело от того, как одет клиент. Обычно не торговались, мерзнуть никому не хотелось. Вера брала деньги, передавала сверток с ребенком и, убедившись, что клиент благополучно проходит без очереди, спешила к выходу, где в левом приделе Покровской церкви покоятся мощи святой Матроны Московской. Забрав ребенка, торопилась обратно к коляске. Чтобы не простудить малыша, долго не стояла, но два, а то и три клиента за это время находились. Сначала все проходило гладко, но в последнюю субботу произошла осечка. Вернулась с ребенком к коляске, а ту торопливо увозила какая-то женщина. Едва отбила коляску, мол, ходила к мощам, имей совесть. Тогда Вера поняла, что без помощника не обойтись. Выбор пал на Катю. Та давно набивалась в подруги к Вере, тем более живут в одном доме. Шла к Кате и сомневалась, согласится ли она. Вера решила всей правды, зачем нужен ребенок, сразу Кате не открывать. Там, на месте появится подходящий момент для объяснений. К удивлению Веры, Катя согласилась, даже вопросов никаких не задавала. Подумаешь, встать рано утром и прогуляться, зато теперь она может считать себя подругой Веры. К тому же, побывает в монастыре, о котором так много говорят.

У ворот монастыря их встретили два охранника. Один из них задержал взгляд на подругах, что-то сказал товарищу.

— Вера, глянь, как вылупился, — шепнула Катя. — Понравились, что ли?

— Бдят! — ответила Вера. — Вдруг бомбу везем в коляске.

Зашли во двор монастыря, не слышали, как один охранник говорил другому:

— Вон та, с коляской, уже не первую субботу сюда приходит. Молодая барышня, а так нагрешила.

— Молодец, глазастый, — его товарищ усмехнулся. — Бизнес у нее тут, а грехи она потом будет замаливать.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 145 — Какой еще бизнес?

— Потом расскажу.

Площадка монастыря уже заполнена верующими. Кроме паломников, были и москвичи. Одни пристраивались в очередь к иконе Матроны, другие проходили дальше, к другой очереди, которая тянулась к мощам старицы.

Разомкнув цепь первой очереди, подруги направились дальше.

— Зачем морозишь ребенка, проходи без очереди, — крикнули им вслед.

— Спасибо, — ответила Вера, — нам к мощам, — повернулась к Кате. — Поняла, зачем ребенок? А теперь представь, что кому-то не хочется мерзнуть, а попасть к мощам надо.

— Ну, ты даешь! — Катя с восторгом глядела на Веру.

Вера остановилась как обычно на своем месте, чтобы со стороны очереди их не было видно.

— Народу тут больше, — сказала Катя. — И подходят еще. С кого начнем? — в глазах Кати загорелись огоньки, она почувствовала, как кровь в ее венах побежала быстрей. — Что мне делать?

То, что должно произойти дальше, представлялось Кате спектаклем, в котором ей предстояло сыграть не последнюю роль.

«Дуреха, чему радуется! — подумала Вера. — Можно подумать, что ее пригласили сниматься в кино».

— Стоять и не дергаться, — ответила Вера.

— Вер, вон сразу четверо подходят.

— К этим нельзя, — Вера окинула взглядом компанию женщин. — Скорее всего, эти тетки с автобуса, знают друг друга. Нужна одиночка, московская. Вот за ними, идет то, что надо.

Катя поглядела на Веру. Лицо той было серьезным, сосредоточенным.

— Ни пуха, ни пера! — Катя скрестила руки на груди, улыбалась.

«Господи, чисто ребенок, — подумала Вера, глядя на подругу. — Хоть ее продавай вместо Юрочки. А ведь младше меня всего на три года».

Женщина в шубе, не перебивая, слушала Веру. Недоумение на лице женщины сменилось сомнением, не розыгрыш ли это. Вера поняла, что без объяснений не обойтись.

— Не беспокойтесь, без обмана, — сказала Вера. — Вон там, рядом с подругой коляска с ребенком.

Женщина перевела взгляд на Катю, потом снова на Веру.

— Ребенок ваш?

— Мой.

— Бизнес, значит. Сколько?

— Триста.

— Гм... Ну, неси, — произнесла женщина чуть слышно, все еще сомневаясь в реальности происходящего.

— Идемте к коляске, а то с очереди заметят.

Подошли. Женщина достала деньги, отдала Вере, та взамен передала ребенка.

— Идите осторожно, — попросила Вера. — Была оттепель, местами скользко.

Женщина держала ребенка и глядела на Веру с таким видом, будто не знала, что делать дальше.

«Не старая, — думала Вера, разглядывая незнакомку. Шубка на ней дорогая, надо было просить больше. И что еще ей надо от Матроны? Мне бы такую шубу да деньжат немного, моей ноги здесь не было бы».

146 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ — Спит! — вдруг с восторгом воскликнула женщина. — Так сладко спит!

Крошка, а уже зарабатывает!

Эта фраза женщины прозвучала, как обвинение, и Вера приняла его на свой счет. Вероятно, и Катя подумала об этом же. Подруги переглянулись.

— Время пошло, гражданка, — вмешалась в разговор Катя. Ее голос прозвучал резко, почти грубо.

А женщина все еще не могла свыкнуться с мыслью, что за триста рублей купила право распоряжаться жизнью крошечного создания. Вдруг он умрет или заплачет, что делать? Женщина стояла, оглушенная сомнениями и тревогой, глядела то на подруг, то на очередь. Вера перехватила этот взгляд.

— Вот именно, очередь часа на два, не меньше, а мороз жарит. Кать, сколько сегодня обещали?

— Тридцать! — выпалила Катя.

— Идите, — голос Веры звучал спокойно, дружелюбно. — Пустят. Уже проверено.

— Не вы первая, не вы... — начала говорить Катя, но, перехватив взгляд Веры, не закончив, умолкла.

— А после как? Где вы заберете ребенка?

— Вход один и выход один. Я встречу.

Эти две короткие фразы стали для Веры настолько привычными, что она произносила их, не задумываясь, автоматически, будто речь шла не о ее ребенке, с которым может произойти беда, а о ненужной вещи.

Женщина пошла, осторожно ступая, широко расставляя ноги.

— Ты глянь, она его несет, как бревно, — сказала Катя. — Вот дура!

— Главное, чтобы не шлепнулась.— Вера повернулась к Кате. — Ну, ты залепила! Тридцать градусов! Где ты научилась так нагло врать?

— У нас, в училище, девчонки чему угодно научат, — усмехнулась Катя.

Вера встретила женщину у выхода церкви.

— Ну, как? — спросила, принимая ребенка и заглядывая внутрь одеяла.

— Слава богу, все прошло хорошо. Тяжелый очень малыш. — Женщина дышала так, будто бежала. — А присесть негде. Люди помогли, сразу подвели к мощам. Охранник подержал младенца, пока я помолилась.

Обычно Вера не выслушивала такие подробности. Все, что происходило внутри, было одинаковым, или почти одинаковым, и Вера знала об этом.

Ребенка молча возвращали, при этом ни Вера, ни клиент старались не встречаться взглядами друг с другом, будто каждый чувствовал свою вину перед святым местом. Но в этот раз ни женщина, ни Вера не торопились расстаться, будто за это время их связала тонкая духовная нить.

— Сколько ему? — спросила женщина.

— Пять месяцев. Тут больше одеял.

— Понимаю, мороз. Муж есть?

— Был.

Вера понимала, что ее ждет и волнуется Катя, что возможно в этот миг на подходе очередной клиент, что в ее распоряжении осталось не больше часа, потому что скоро начнет светать и придется возвращаться домой. Но что же удерживало Веру? «На мою бабушку похожа», — подумала Вера.

На миг Вера вернулась в прошлое, когда она приезжала на летние каникулы к бабушке, и тогда весь мир виделся Вере в бело-розовом цвете. Потом бабушки не стало, а вместе с ней не стало крошечной, прозрачной речки с ракушками на берегу, шумливой березовой рощи за околицей, и добрых, всепрощающих глаз той, память о которой никогда не умрет. Почему судьба так скупа на счастье?

Женщина достала кошелек, протянула Вере купюру.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 147 — Держи. Здесь на несколько... — женщина не договорила, смутилась, и быстро закончила. — Если по триста, то за троих. Не надо морозить мальца.

Да и самой незачем мерзнуть. — Вера, отвернувшись, молча взяла деньги.

Женщина опустила лицо и продолжала, чуть слышно: — У моей дочери угроза второго выкидыша. Сейчас на сохранении. Вот, перед больницей, решила зайти к Матроне.

Вера нахмурилась, прижала к себе ребенка.

— Спасибо. Я пойду, — тихо сказала Вера, — подруга ждет.

Вера пошла, не оглядываясь. Женщина перекрестила Веру вслед, прошептала:

— Спаси вас, Христос, — перекрестилась сама. — Прости меня, Матронушка. Через обман к тебе попала.

Вера шла под впечатлением от разговора с женщиной. «Может, — думала Вера, — действительно на сегодня достаточно и можно вернуться домой».

Но едва она увидела Катю, коляску, увидела, как к очереди подходят люди, в ней проснулось желание продолжить то, ради чего она пришла сюда.

В конце концов, тысяча карман не оттянет, а почему бы и дальше не попытать счастья». О деньгах, переданных женщиной, Вера решила Кате не говорить.

У Веры перед ней никаких финансовых обязательств нет.

Потом была молодая особа лет тридцати, похожая на Снегурочку. Она была в белой короткой шубке, в белой шапочке. Сначала девица не могла понять, что от нее хотят, а когда поняла, с радостью согласилась.

Отдала деньги, взяла ребенка, даже не проверив, не кукла ли там, спросила:

— До меня брали малого? — наступила пауза. К такому вопросу Вера не была готова, его никогда никто не задавал. — Ваш сверток до меня не примелькался в очереди? — продолжала девица нетерпеливо.

— Нет, вы первая, — солгала Катя. — Мы только что подошли. — Катя глянула на Веру. Та промолчала.

— А... Понимаю, в первый раз? — девица усмехнулась. — Да ты, мамаша, не смущайся. Москву ничем не удивишь.

Девица ушла.

— Слышь, Вера, — сказала Катя. — Эта особа навела меня на мысль. — Помолчала и продолжала ликующим тоном. — Тебе надо брать разные ленты, чтобы перед каждым новым клиентом менять ленты на одеялах.

«Быстро освоилась», — подумала Вера о подруге, но идея хорошая.

С девицей в белой шубке все закончилось быстро. Передавая ребенка Вере, бросила нехотя.

— Ваш малой такой тяжеленный! Холера, еле донесла.

Девица скрылась в толпе, мелькнув белой шапкой.

А после дело застопорилось. К очереди подтягивались новые группы, скорее всего, паломники, а к ним не сунешься. Были и одиночки, московские старушки. Сухонькие, бесплотные, как тени на стене, робко подходили к концу очереди. Вера знала, что к ним нельзя, им самим кто бы подал. Светало. Небо делилось на квадраты, тучи распушились по краям, серая муть ночи таяла.

— Вера, озябла в стружку, — вдруг сказала Катя. — И отлить надо, мочи нет. Тут туалет есть?

— Какой туалет! — Вера бросила на подругу недовольный взгляд. — Ну, потерпи немного. Еще один клиент, а потом домой. Бог любит троицу. — Катя молчала. Вера решилась на последний аргумент. — Если совсем накатит, отойдешь к кустам...

— И на том спасибо, сама бы не догадалась, — Катя отчаянно махнула рукой. — Гляди, Вера, молодежь.

148 ВАЛЕРИЙ НЕХАЙ Девушка держала парня под руку, оба быстро шли к концу очереди. Вера догнала их.

— Эй, постойте, — Вера подошла ближе. — К мощам?

Парень и девушка переглянулись. Девушка была худенькая, крошечная, показалась Вере маленькой лодочкой, прибитой волнами к утесу. Парень, высокий, широкий в плечах смело глядел на Веру.

— Допустим. В чем дело? — парень слегка выступил вперед, заслоняя свою спутницу.

— Хотите без очереди пройти? Мороз-то жарит, будь здоров!

— Как это без очереди? — девушка вышла из-за спины парня.

— Я вам даю ребенка, вы мне триста рублей. Нет, шестьсот, вас двое.

Идете прямым ходом. Очередь пропустит, уже проверено.

— Живого ребенка? — в глазах девушки появился испуг.

— Не куклу же. Это мой сын, он там, — повернулась к Кате, показала рукой.

Вера уже пожалела, что подошла к этой паре. Они напомнили Вере ее саму два года назад, когда она с Костей после свадьбы пришла сюда попросить счастья для своей семьи у Матроны. Выстояли очередь. Но то ли Вера просила неправильно, то ли старица не услышала, семья Веры через полгода развалилась.

И теперь Вера на имени той, которая не помогла ей, зарабатывала, посмеиваясь над теми, которые верят в сказки и ради того, чтобы прикоснуться к праху, готовы заплатить, чтобы не мерзнуть. Парень поглядел на очередь.

— Гляди, не гляди, а стоять придется часа два, не меньше, — сказала Вера. — По опыту Вера уже знала, что для пользы дела иногда надо отвлечь клиента на другую тему, а после неожиданно вернуться к главному. — Своих деток еще нет? — Вера заметила, как девушка опустила лицо, а парень отвернулся. Оба молчали. — Понимаю, — продолжала Вера. — Для себя хотите пожить. Правильно, зачем спешить. Так вы согласны? Или денег жалко?

Восемьсот рублей и никакой очереди.

— Минуту назад было шестьсот, — буркнул парень.

— Дело не в деньгах, — сказала девушка. — Вам не страшно отдавать ребенка в чужие руки?

— Нет. Тут вход один, и выход один. Мимо не пройдете, встречу.

— Все отработано, — парень усмехнулся. — Конвейер.

— Где ребенок? — спросила девушка.

Подошли к Кате. Вера аккуратно достала сына, парень отсчитал деньги.

— Держите, здесь тысяча. Не каждый день приходится делать такие покупки, не жалко.

Его спутница заглянула внутрь одеял, вскрикнула.

— Ой! Живой! Спит! Дай мне!

— Он тяжелый, пусть ваш муж держит, — вмешалась Вера.

— Сашенька, хоть на минутку. Я осторожно, — не отступала девушка.

Приняла ребенка, прижала к себе и вдруг заплакала.

— Нельзя, Таня. Тут чужие люди, — парень быстро забрал сверток, передал Вере. — Простите, она... — парень не договорил, стал обнимать жену, успокаивать. Было видно, что он проделывал это не первый раз. Девушка быстро успокоилась.

Вера нехотя передала ребенка парню. Как ни неприятна была ей эта сцена, но расставаться с деньгами не хотелось.

— Держись за меня, — парень подставил жене руку.

Молодая пара, придерживая друг друга, пошли.

ДАРЫ СВЯТЫХ МОЩЕЙ 149 — Спектакль целый разыграли, — сказала Катя. — А все-таки она счастливая. Видела, как он ее обнял?

— Кого? — Вера поглядела на подругу.

— Эту малую. Любит ее мужик. Сразу видно. Ну что, тебе пора. И домой.

А то точно, в трусы наделаю.

— Рано еще, — Вера не отрывала взгляда от очереди. — Как дойдут до середины, пойду. Что, приперло? Не хочешь здесь, отойди в сторонку.

Очередь расступалась, и парень с девушкой не спеша пробирались вперед.

— Не торопись! — девушка придерживала мужа за руку, поглядывая туда, где в стороне серыми силуэтами виднелись Вера с Катей.

— Чего ждать? Нас пропускают, — удивлялся парень и увлекал свою спутницу вперед.

До входа оставалось совсем немного, когда кто-то из очереди недовольно крикнул.

— Гляньте, опять без очереди. А мы что, из другого теста? Пусть дома дитенка оставляют.

Парень с девушкой остановились в замешательстве. Чем бы все закончилось, неизвестно, но ситуацию спасла одна старушка.

— Побойтесь бога! — сказала она, ни к кому не обращаясь. Глянула на девушку. — Иди, милая, иди. К святой Матронушке идешь. Знать так надо, если с дитем. Не обижайся на людей, оставь черные мысли.

Пара с ребенком двинулась дальше. Девушка оглянулась. Возле коляски никого не было. Вероятно, Вера пошла к выходу, а Катя где-то устроила себе туалет. Девушка резко повернула к себе мужа, забрала ребенка. Ребенок от резкого движения проснулся, заплакал. Девушка прижала к себе сверток с малышом.

— Сынок мой проснулся, кушать хочет. Спасибо, люди добрые, нам домой пора, — не оборачиваясь, не глядя ни на кого, быстро пошла назад, повторяя, как молитву, одно и тоже. — Спасибо тебе, Матрона Московская, за дары твои, спасибо тебе, Господи, услышал молитвы мои. Спасибо тебе, Святая Троица.

Парень, глупо улыбаясь и, не понимая, что происходит, шел за женой, стараясь не отставать от нее. Очередь, зажатая с одной стороны стеной, с другой турникетом, торопливо расступалась, пропуская пару с ребенком. Выбрались.

Девушка еще раз глянула на одиноко стоящую коляску, прижала сильней к себе сверток с ребенком и быстро зашагала к воротам монастыря. Чуть отставая, за ней следовал парень, что-то бормоча и постоянно оглядываясь.

Поэзия

АНДРЕЙ СКОРИНКИН

–  –  –

Быть может, грим советской расы Ты постепенно уберешь, Но снова чьи-нибудь гримасы Ты непременно переймешь...

Явись, Священная Россия — Держава истинных свобод!

Явитесь, отроки святые!

Явитесь, ангелы с высот!

–  –  –

Девочка-осень Только за городом я увидел, что земля в золотых нарядах осени. И пока добирался до деревни родителей, мысленно усердно ломал серый бетон и асфальт, которые, казалось, сковали не только город, но и мое сознание — сплошной серый монолит, крепкий, ровный и без просветов. К единственному просвету выше многоэтажек надо было задирать голову. Но и там солнце едва пробивалось сквозь темные облака над городом.

Но сегодня осенний ветер как будто «раздвинул» небо. Правда, вместе с этим принес похолодание. А где можно согреться? Только в родной деревне, у старой теплой печки.

А вот и последний поворот к деревне, поворот к прошлому, которое существует ныне, как на забытом всеми острове за тридевять земель, к прошлому, где многое уже непонятно, но чем-то трогает, притягивает. Вспоминаю глиняный горшок на полке матери и спешу к нему, как к солнцу. Когда солнце матери закатилось на ближнем погосте, каждая ее вещь в родном доме засияла особым светом — вот попью молока из «солнечного горшка», то и разум мой прояснится...



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
Похожие работы:

«Лев Николаевич Толстой написал рассказы для крестьянских детей, которых обучал грамоте в своей усадьбе Ясная Поляна. Книг для детей тогда было очень мало. Простые и понятные, эти рассказы до сих пор не потерял свое воспитательной значимости. Они развивают в детях чувство добра и справедливости, учат с любовью и уважением относитьс...»

«Всемирная организация здравоохранения КОМИТЕТ ИСПОЛКОМА ПО ПРОГРАММНЫМ, БЮДЖЕТНЫМ И АДМИНИСТРАТИВНЫМ ВОПРОСАМ ЕВРВАС18/3 Пункт 4.2 предварительной повестки дня 12 апреля 2013 г. Анализ административно-управленческих расходов Доклад Генерального директора В январе 2012 года Комитет Исполкома по программным, бюджетным и 1. админис...»

«jg j g j gj g j g j g j gj g j g j g j g j gj g j g jg j g jg j gj gj g j g j gj g j gj g j g jg jg j gj g jig j gjgjtgfcit^i tg щ P.M. БЛРТИКЯН ЕРЕВАН П О П О В О Д У К Н И Г И В.А. А Р У Т Ю Н О В О Й Ф И Д А Н Я Н "ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДЕЛАХ АРМЯНСКИХ. VII ВЕК. И С Т О Ч Н И К И ВРЕМЯ"* Когда впервые мы ознакомились со статьей В.А. АрутюновойФ и д а н я...»

«Н Муравьев Село Шопша в исследованиях народной жизни барона Гакстгаузена В 1859 году в русском переводе вышла книга барона Августа Гакстгаузена Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений Poccии. Автор ездил по России с марта по ноябрь 1843 года. В главе 5 кни...»

«Едоки Вареников. Картина Винсента Ван Гога. Второй заезд. Он изначально был рискованным. Два параллельных дивизиона и оба в экспериментальном формате. Даже, я бы сказал, в провокационном. В клубе “Притяжение” мы хорошо знаем, ч...»

«Милютин Александр www.milutyn.com al-mile@yandex.ru САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ВОПРОС Фантастический рассказ Среди всех вопросов, терзающих человека в течение всей жизни, есть самый главный. Он не дает жить, не дает спать, мешает работать и люби...»

«Посмотреть все Запросы на добавлен. Фото из публикации Романа Самоварова в МЫ ИЗ ВЛАДИВОСТОКА К альбому Ксения Прокопенко 4 общих друга Подтвердить запрос о д. Сергей Зенков 79 общих друзей Подтвердить запрос о д. Юля Чайка 13 общих друзей Подтвердить запрос о д. Sergey Bondarenko 112 о...»

«A/HRC/28/15/Add.1 Организация Объединенных Наций Генеральная Ассамблея Distr.: General 4 March 2015 Russian Original: English Совет по правам человека Двадцать восьмая сессия Пункт 6 повестки дня Универсальный периодический обзор Доклад Рабочей груп...»

«Філологічні науки. – 2013. – Книга 1 4. Калашник В. С. Українські народнопоетичні символи у фольклорній та індивідуальних художніх картинах світу / В. С. Калашник, М. І. Філон // Людина та образ у світі мови : вибрані статті. – Х. :...»

«Пояснительная записка. Одним из средств развития исполнительской деятельности является танец. Танец обладает огромными возможностями для полноценного эстетического совершенствования ребенка, для его гармоничного духовного и физического развития. В кружке осуществляется обучение детей народным танцам, современным, спортивным и сце...»

«УДК 821.112.2 31.0 Михеева Ю.А. (Днепропетровск, Украина) мотив раЗруШЕниЯ в романЕ э. ЮнгЕра "на мраморнЫХ утЕСаХ" Стаття присвячена вивченню функцій мотиву деструкції в романі Е. Юнгера "На мармурових скелях". В рамках концепції магічного реалізму автора розглядається питання про поетичний сенс соціальної руйнації в романі. Ключові...»

«Анисова Анна Александровна ФАКТОР АДРЕСАТА КАК КАТЕГОРИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА Статья посвящена такому актуальному направлению современных лингвистических исследований, как текст. В частности, в качестве отдельной текстовой категории рас...»

«М.И. Боровская ГЕРОИ И СОБЫТИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 ГОДА В КОЛЛЕКЦИЯХ САРАТОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО МУЗЕЯ ИМЕНИ А. Н. РАДИЩЕВА Героические события Отечественной войны 1812 года вызвали небывалый патриотический подъем во все...»

«Euronest Parliamentary Assembly Assemble parlementaire Euronest Parlamentarische Versammlung Euronest Парламентская Aссамблея Евронест Комитет по энергетической безопасности Проект протокола заседания в понедельник, 21...»

«КАМИЛЛА ГРЕБЕ КАМИЛЛА ГРЕБЕ УДК 821.113.6-31 ББК 84(4Шве)-44 Г79 Camilla Grebe ALSKAREN FRAN HUVUDKONTORET С ерия " Масте ра саспенса" Перевод со шведского Екатерины Хохловой Печатается с разрешения а...»

«© Современные исследования социальных проблем (электронный научный журнал), Modern Research of Social Problems, №1(33), 2014 www.sisp.nkras.ru DOI: 10.12731/2218-7405-2014-1-6 УДК 738.1 ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ И ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ...»

«Джалил Мамедгулузаде СОБЫТИЯ В СЕЛЕНИИ ДАНАБАШ Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав. Рассказал Садых-Балагур Записал Халил-Газетчик Идущий из груди моей голос многому меня учит. То голос чистой моей совести, которая имеется у каждого. Всякий, кт...»

«№1.27-16-17 “2017 ВЛАДЫКОЙ МИРА БУДЕТ ТРУД!” Будаева Картина известного российского художника постмодерниста Андрея “2017 ВЛАДЫКОЙ МИРА БУДЕТ ТРУД!”. Персональные выставочные проекты Андрея Будаева всегд...»

«ДОКЛАД главного ученого секретаря СО РАН чл.-корр. РАН В.И. Бухтиярова "О РАБОТЕ ПРЕЗИДИУМА СО РАН В 2014 ГОДУ И ОБ ОБЪЕДИНЕННЫХ УЧЕНЫХ СОВЕТАХ СО РАН" Уважаемые коллеги, надеюсь, доклад "О работе...»

«Лев Николаевич ТОЛСТОЙ Полное собрание сочинений. Том 71. Письма 1898 Государственное издательство художественной литературы, 1954 Электронное издание осуществлено в рамках краудсорсингового проекта "Весь Толстой в один клик"Организаторы: Государственный музей Л. Н. Толстого Музей-усадьба "Ясная Поляна" Компания ABBYY Подготовлено на основе электрон...»

«III Code III Code III Code III Code III Code III Code III Code III Code Международный транспортный коридор Европа-Кавказ-Азия (TRACECA) Морская безопасность. Схема аудита государства-члена Международной морской организации (IMSAS), воркшоп, Киев (Украина...»

«Романченко М. К., Романченко А. М., Барановский А. М.НОРМИРОВАНИЕ ВИБРАЦИИ НА СУДАХ Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2008/7/59.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альманах современной науки и образования Тамбов: Грамота, 2...»

«УДК 882(09) А.В. Шапурина НАТУРФИЛОСОФСКАЯ ЛИРИКА Ф.И. ТЮТЧЕВА В КОНТЕКСТЕ ПОЭТИЧЕСКОЙ ЭПОХИ 1820–1830-х ГОДОВ В статье натурфилософская лирика Ф.И. Тютчева соотносится с поэтической эпохой 1820–1830...»

«Всемирная организация здравоохранения ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ СЕССИЯ ВСЕМИРНОЙ АССАМБЛЕИ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ А63/18 Пункт 11.15 предварительной повестки дня 25 марта 2010 г. Глобальная ликвидация кори Доклад Секретариата В январе 2010 г. Исполнительный комитет на своей Сто два...»

«Бигун Ольга Альбертовна, Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко, Киев, Украина ОБРАЗ МОНАСТЫРЯ В ПОЭЗИИ ТАРАСА ШЕВЧЕНКО: РЕЦЕПЦИЯ И ТИПОЛОГИЯ ДРЕВНЕРУССКОЙ АГИОГРАФИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ Статья опубликована в сборнике "Концептуальные проблемы ли...»

«Денис Ватутин Красное Зеркало. Конец легенды Серия "Красное Зеркало", книга 3 Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6299700 Красное Зеркало. Конец легенды: Фантастический роман: Альфа-книга; Москва; 2013 ISBN 978-5-9922-1550-2 Аннот...»

«80 Роман-журнал XXI век ф(1ЛОСОфи01zfcuzftu и uU&6v4C (КХЗШ & & Общее и индивидуальное в творчестве Абдуллы Арипова и Николая Рубцова овременное литературоведение характеризуется С устойчивым расширением не только информаци­ онного пространства, но и "национального много­ образия". О бъём литературного материала настольк...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.