WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ISSN 0130 1616 ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЛИТЕРАТУРНО ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ выходит с января 1931 года содержание 3/2015 март Игорь Шкляревский. Ведро груздей. Стихи Наталья ...»

-- [ Страница 3 ] --

— А я думал, ты за ночь догадаешься, — тихо произнес он. — Нет, Ангели на, не так меня зовут. Совсем не так.

— Ну, тогда Мартимьяном, — предположила она.

Он только тихонько вздохнул.

И Ангелина с некоторой гордостью назвала третье имя, которое ей вспомнилось:

— Поликарп!

— Нет, Ангелина. Очень холодно. Очень. Видно, не осознаешь ты, какое бу дущее тебя ждет, коли догадаешься.

— Да я же стараюсь! — в сердцах крикнула она.

— Стараться стараешься, да все проминаешься, — произнес он сурово. — Ну, теперь давай угадывать, где я живу.

Ангелина молчала. От стыда и злости на собственную тупость хотелось плакать.

— Да что же ты, родненькая, — сострадательно произнес мужичок. — Ты поднапрягись. Это ведь несложно. Только взгляни на меня.

И он повернулся перед ней на одной ножке.

— На угольном складе? — несмело предположила Ангелина.

— Во во, — обрадовался мужичок. — Близко, очень близко. Ну, давай! Да вай, хорошая! Давай, лапушка!

— А где ж там жить? — удивилась Ангелина. — В кочегарке, что ли?

Мужичок зажмурился и заскрипел зубами.

— Нет, нет! — выкрикнул он.

Ангелина опять замолчала.

— Ну! — подбодрил ее мужичок. — Это же так просто.

Ангелина еще немного подумала, и потом ее осенило:

— В печке!

У мужичка подкосились ноги, и он с грохотом рухнул на пол. Придя в себя, он поднялся и долго, тщательно отряхивался. Поднялась угольная пыль. Анге лина в страхе смотрела на него.

— Ты вот чего, Ангелина, — кончив отряхиваться, произнес мужичок. — Ты думай. Как выдастся свободная минутка, так сейчас начинай думать. Я тебе серьезно говорю.

И человечек исчез, словно его и не было.

Наработанной ткани было так много, что она еще долго снимала готовые рулоны и относила их на склад. Думать она пыталась, но никак не думалось.

Голова была светлая и пустая. Так она и ходила по цеху от станка к станку — машинально, бездумно. К вечеру она спохватилась. «Господи, да я же ничего не надумала!» — вспыхнула мысль, и тотчас же Ангелиной завладел холодный страх.

А что, если она ничего не надумает? Что, если обманет ожидания руководства и трудового коллектива?

Вот тогда, словно почуяв ее неуверенность, и подкатил к ней Витька Бун цов. Встал у одного из станков и стал смотреть, как медленно и уныло передви гается по цеху Ангелина. Его она не замечала.

Тогда он вполголоса позвал:

— Эй, Пояркова!

106 | ВАЛЕРИЙ ВОТРИН ЛИШКО СТАХАНОВ ЗНАМЯ/03/15 Она безучастно оглянулась.

— Слушай, что скажу, — продолжал Витька. Только теперь она вгляделась в него и обнаружила, что он не ухмыляется, не подмигивает, а стоит серьезный и собранный.

— Чего тебе? — спросила она, и он впервые за долгое время уловил в ее словах интерес.

— Прогуливался я тут давеча, — заговорил он. — Вижу — в леске костер горит. Любопытно мне стало, я и подошел. Смотрю, мужичок какой то черный возле костра сидит, в котелке что то варит, а сам тихонько так напевает. Мне не особенно слышно было, я только кусочек уловил. Поет так, значит:

–  –  –

— Ох ты! — вырвалось у изумленной Ангелины.

Бунцов подмигнул.

— Знакомый какой то?

— Знакомый, — медленно кивнула Ангелина. И, не успел Витька ответить, поблагодарила: — Спасибо, Витя!

Она отвернулась и не увидела, как Витька усмехнулся.

Оставалось полчаса до конца рабочего дня. Эти полчаса Ангелина провела как во сне. Голова кружилась, хотелось смеяться, прыгать, танцевать. К себе в общежитие не шла Ангелина — летела. Ей хотелось поскорее лечь спать и, про снувшись назавтра, бежать на фабрику. Хотелось побыстрее увидеть смешного черного мужичка, посмотреть на то, как он встретит ее правильный ответ. Она даже немножко погадала, что он сделает, когда она скажет, как его зовут и где он живет. Зажмурится? Взвоет? Засмеется? Он, кажется, хочет, чтобы она отве тила правильно, так вот — она и ответит. Но она ему не скажет, откуда она узна ла, а то, чего доброго, он заподозрит ее в обмане. А лучше она его немного пому чает — пускай он уже разуверится, перестанет надеяться на ее догадливость, а она — раз! — и скажет ему, как его зовут да где его домишко.

Она быстро поужинала и легла — и сразу уснула, будто ее просьбу о том, чтобы эта ночь пролетела побыстрее, удовлетворили где то в высшей инстан ции без лишних проволочек.

И увидела себя Ангелина в Колонном зале Дома союзов. Она шла по проходу под нескончаемые овации. Улыбающиеся лица были вокруг, блеск орденов, вспыш ки фотоаппаратов. Это ей хлопали, ее приглашали на сцену.

На сцене был Иосиф Виссарионович Сталин. Он стоял там и ждал ее, а она все шла к нему и шла сквозь нескончаемый, гремящий овациями зал. И все чет че становилась залитая огнями сцена и товарищ Сталин на ней.

Вот Ангелина взошла на сцену. Аплодисменты не стихали, они преврати лись в бурю. В нескольких метрах от нее был товарищ Сталин — высокий, румя ный, с большими черными усами, в белоснежном генеральском кителе. Преодо левая робость, она приблизилась к нему.

Слезы счастья застилали глаза, она почти ничего не видела, только услышала знакомый голос:

| 107 ЗНАМЯ/03/15 ВАЛЕРИЙ ВОТРИН ЛИШКО СТАХАНОВ — Спасибо, товарищ Пояркова, за беззаветный труд и высокие достижения.

Поздравляю с высшей наградой социалистического государства — орденом Ле нина!

И товарищ Сталин крепко пожал ей руку.

Тогда в едином порыве весь зал поднялся и разразился такими овациями, от которых, казалось, рухнет высокий потолок. И эти овации предназначались ей, Ангелине Поярковой, простой работнице ткацкой фабрики, кавалеру орде на Ленина.

Орден был приколот к левой стороне груди. Она притронулась к нему, идя сквозь ликующий зал на свое место, — и отдернула руку. От ордена исходил хо лод, проникал в самое сердце, разливался по телу.

Прозвенел будильник. Ангелина открыла глаза. На часах была ровно поло вина седьмого. Сон уже успел улетучиться, а слева, там, где сердце, все еще ко лоло ледяными иголками. Ангелина встряхнулась и побежала на фабрику.

Мужичок уже ждал ее в цеху.

— Здорово, Ангелина! — весело приветствовал он ее. — Ну что, помогать будешь?

— Да ты ж без меня не управишься, — так же весело откликнулась она.

Он глянул на нее, удивленный ее хорошим настроением, но станки уже ра ботали, и он бросился к ним, забыв про удивление.

В их стрекотании незаметно пролетел третий день.

К вечеру мужичок вырос перед Ангелиной — глазки сверкают, кепочка сдви нута на затылок, сам приплясывает от нетерпения.

— Что, наткал? — спросила Ангелина, еле сдерживая смех от охватившего ее предвкушения.

— Сама видишь, — с некоторой заносчивостью ответил он. — А ты? Наду мала?

— Надумала, — спокойно ответила она.

Он подпрыгнул.

— Ну, давай же! Давай отгадывай! Как меня зовут?

Она немного помедлила, с удовольствием наблюдая, как он корчится от нетерпения.

— Крышка тебя зовут, — отчеканила она.

В ужасе он застонал, закрыв руками черное личико.

— Нет! Нет! Не так!

— Не так? — деланно удивилась Ангелина.

Он с подозрением уставился на нее.

— Ты что, Ангелина? — произнес увещевающе. — Ты что, не понимаешь… — Все я понимаю, — перебила она. — Ну, давай в другой раз, что ли.

И она снова принялась тянуть с ответом, глядя, как он заламывает руки, постанывает от невыносимой муки ожидания.

— Звать тебя… — Ну! Что же ты тянешь, Ангелина! — закричал он, не выдержав.

— Пустышка!

Он застыл с отпавшей челюстью. Придя в себя, произнес тихо:

— Ангелина, Ангелина! Что ты делаешь, Ангелина?

— А что я делаю? — отозвалась она. — Отгадываю.

— Нет, нет! — замотал он головой. — Ты в игры играешь. Не надо, Ангелина!

— Давай ка в третий раз, — предложила она и задорно подмигнула.

Он не ответил, только обреченно посмотрел на нее.

— Звать тебя… Он затаил дыхание.

108 | ВАЛЕРИЙ ВОТРИН ЛИШКО СТАХАНОВ ЗНАМЯ/03/15 — Я знаю, как звать тебя, — громко произнесла она на весь цех, и эхо загу дело под потолком. — Звать тебя Лишко Стаханов, а живешь ты… в могиле?..

Он жалобно вскрикнул.

— …в кабаке?..

Он закрыл лицо руками.

— В шахте! — провозгласила она.

При этих словах черный человечек отнял ладони от лица. Он стоял и с ти хой улыбкой глядел на Ангелину.

— Ты догадалась правильно, — произнес он.

Она жадно ждала, что он станет теперь делать.

Мужичок сделал шажок вперед, к ней. Потом еще шажок, и еще один. И оказался совсем рядом, встал почти вплотную.

— Теперь страна тебя примет, — бормотал он, жадно глядя на нее снизу вверх. — И товарищ Сталин отметит. Он сейчас многих отмечает.

Он потянулся и взял ее за руку.

Ангелина с удивлением посмотрела на эту черную ручку, легшую на ее кисть, и грозно произнесла:

— Отпусти! А ну, кому сказала!

Он покачал головой и сжал пальцы так, что ей стало больно.

— Не отпущу. Больше не отпущу, — пробормотал он, не сводя с нее глаз.

Вокруг слышался шорох. Ангелина беспомощно огляделась. Рулоны нара ботанной ткани начали распадаться в серый прах. Станки на глазах покрыва лись ржавчиной.

— Пойдем ка, Ангелина, — ласково произнес Стаханов. — Тебя уже ждут.

— Где ждут? — спросила она, еще не понимая.

— В Сибири, в Казахстане, на Дальнем Востоке. Это уж куда определят. Вся страна тебя ждет.

С этими словами он вцепился ей в руку и куда то поволок.

«Выписка из протокола заседания тройки при управлении НКВД СССР по Ивановской Промышленной области от 21 октября 1935 года.

СЛУШАЛИ:

Дело № 8120 по обвинению Поярковой Ангелины Васильевны, 1910 года рож дения, уроженки г. Иваново, б/п, работницы ткацкой фабрики им. Интернаци онала. Обвиняется в участии в контрреволюционной вредительской группе, лич но повредила 91 ткацкий станок на фабрике им. Интернационала.

ПОСТАНОВИЛИ:

Пояркову Ангелину Васильевну приговорить по ст. 58 10 УК РСФСР к 15 го дам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет. Направить в Севвостлаг для отбыва ния наказания».

–  –  –

Об авторе | Любовь Глотова родилась в 1985 году в Куйбышеве (Самара). Окончила отделение журналистики филологического факультета Самарского педагогического уни верситета (диплом писала по «толстым» журналам). Автор поэтической книги «Кракозя ков». Публиковалась в «Арионе», «Октябре» и других журналах. Участница 14 го Форума молодых писателей 2014 года (семинар отдела поэзии журнала «Знамя»).

110 | ЛЮБОВЬ ГЛОТОВА ПОДАЛЕЕ, ЗА ВОЛГУ… ЗНАМЯ/03/15

–  –  –

Софья Богатырева Уход Из истории одного архива

ЛИСТОК ТРИНАДЦАТЫЙ: СТИХОТВОРЕНИЕ

Стихи Софии Бекетовой были слабее даже не слишком сильных тогдашних стихов Нины Берберовой, но по духу и стилю Анна Чулкова Ходасевич принад лежала Серебряному веку и чувства свои выражала на принятом в том кругу не всегда внятном нам языке. Дитя Серебряного века, она знает, что искусство важ нее реальности, ибо оно то и есть подлинная реальность, и ее «Сон», посвящен ный новому возлюбленному, темой своей берет поэзию — там действуют оду шевленные и превращенные в реальных персонажей понятия вовсе абстракт ные: литературоведческие термины, названия размеров, принятых в русском стихе, а самое стихотворение автор посвящает не другу, даже не издателю, а — издательству. Сюжет подсказан недавними историческими катаклизмами: изо бражается подобие революции, грянувшей в строгом распорядке правил стихо сложения, беснуются орды размеров: ямб, простецкий деревенский житель, в разгуле беззакония обернулся хореем и в угаре мании величия вообразил себя трехсложным — анапестом и амфибрахием; разрушаются непреложные прави ла и традиции («закон веков для диких — хлам!»), провозглашается «новый ритм»

и «бездна всяких перемен!». Короче, каждая особь забыла свое место. Актуально для России 1922 го? Весьма!

–  –  –

Замечательно, что свой карандаш (а стихотворение вписано в альбом адре сата карандашом) автор безжалостно называет бездарным. Милое женское ко кетство: на самом деле к своему творчеству Анна Ивановна относится серьезно и сочинения Софии Бекетовой ценит. 24 февраля 1916 го в приписке к письму Ходасевича она просит Бориса Садовского поискать в Петрограде книжку «Сад поэтов» и прочесть там ее стихи1. «Смешно сказать, но меня это очень забави ло», — добавляет она, а 4 апреля 1919 го в письме тому же адресату, хотя сооб щает, что стихов почти не пишет, подписывается наряду со своей фамилией псев донимом: «дружески любящая Вас София Бекетова Ходасевич»2, следовательно, ощущает и позиционирует себя как поэта.

В приведенном выше шуточном стихотворении А.И., следуя примеру Зина иды Гиппиус, о себе без должных к тому оснований говорит в мужском роде;

* Тексты, публикуемые впервые, отмечены звездочкой.

1 В сборнике «Сад поэтов», П., 1916 г., были опубликованы два стихотворения Софии Бекетовой: «Вечер» и «Сегодня небо и земля грязны...».

2 Письма В.Ф. Ходасевича Б.А. Садовскому. Анн Арбор: Ардис, 1983, с. 32, 41.

114 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 верная ученица Ходасевича, пытается следовать за ним: если он очеловечил мышат из ее песенки, то она идет дальше, очеловечивая абстрактные понятия, пытается вдохнуть жизнь в стиховедческие термины. Увы, попытка так и оста лась попыткой, до уровня поэтического произведения этот опыт дотянуть не удалось.

ЛИСТОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ: БУТЕРБРОД НА ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

О Ходасевиче впрямую мы с Анной Ивановной говорили лишь однажды, собственно, заговорил мой муж, Константин Богатырев, когда мы в первый раз вдвоем посетили обитательниц квартиры на Зубовской: по статусу взаимоотно шений я должна была его им представить.

«У вас были дети от Ходасевича?» — спросил Константин Петрович (тут я внутренне сжалась, потому что как же было не знать столь очевидных вещей и как же я ему о том не сказала?!).

«Упаси Бог, от него только лягушки», — живо откликнулась Анна Иванов на, всплеснув крошечными ручками коротко и быстро, совсем на другой манер, не так, как она это делала, растягивая имя: Са а аня а.

Тем не менее до конца своих дней она хранила верность памяти Ходасеви ча, только — не Влади, покинувшего ее мужа, а поэта Владислава Ходасевича.

Вот тут она предстает более Софией Бекетовой, чем Анной Ивановной Чулко вой Ходасевич, пусть не яркой, но законной участницей, фигуранткой, как те перь выражаются, Серебряного века, к которому принадлежала по рождению (сестра поэта), семейному положению (жена поэта), и по роду занятий — слу жению русской литературе. «Бедное, легкомысленное и до ужаса преданное суще ство»3, — говорит об Анне Ходасевич Надежда Мандельштам. Насчет преданно сти — тут уж с ней не поспоришь.

Тон сохранению добрых отношений задал с присущим ему благородством Ходасевич: старался в меру сил смягчить горечь разрыва и сделать его для Анны Ивановны неунизительным. Не хочется верить, да, думаю, можно и не верить Надежде Яковлевне Мандельштам, когда во «Второй книге» она со вкусом рас сказывает, сколь пренебрежительно в их присутствии отзывался В.Х. об Анне Ивановне, так что Мандельштам «поморщился». Владислав Ходасевич был че ловеком хорошо воспитанным (в ином контексте можно было бы назвать его джентльменом), трудно себе представить, что он мог бы опуститься до такой пошлости, как насмешки — на людях! — над покидаемой женой, в данном слу чае неважно, любимой или нелюбимой. Нет, не похоже, в его поколении и в его кругу подобное не допускалось. С другой стороны, мы знаем, что Н.Я. вообще свойственно снижать оценки людей и их поступков как минимум на порядок.

Ходасевич скрывал от Анны Ивановны намерение уехать за границу с Ни ной Берберовой, но ведь и Нина, единственная дочь, держала свои планы втай не от родителей. Когда же любовники оповещали о задуманном бегстве?! Неда ром Ольга Форш, в то время близкий друг Ходасевича и ближайшая его соседка по Дому искусств, назвала их отъезд «умыканием» — об умыканиях заранее не сообщают. Уезжали то не навсегда, прощались не на веки вечные! Вот ужо вер немся, тогда и повинимся объяснимся, а сейчас как бы не сглазить, как бы не помешали, как бы кто не проболтался, как бы не сорвалось, как бы «наверху» не передумали — сколько таких случаев известно...

Попытка объяснения — письмо, адресованное Ходасевичем Анне Иванов не, выглядит не слишком привлекательно: претенциозное, жалостливое, из ка

–  –  –

тегории «театра для себя», да еще этот выспренний тон... Хороши лишь заклю чительные слова, искренние и сердечные: «Будь здоров, родной мой. Спаси тебя Господь».

«Я, брат Мышь, под людьми вижу землю на три аршина. Под тобой, прости меня, — тоже. Теперь я — Медведь, который ходит сам по себе. Я тебя звал на дорожку легкую, светлую — вместе. Ты не пошла (давно уж это было). Теперь хожу я один, и нет у меня никого, ради кого стоит ходить по легким дорожкам.

Вот и пошел теперь самыми трудными, и уж никто и ничто, даже ты, меня не вернет назад.

«Офелия гибла и пела»4, — кто не гибнет, тот не поет. Прямо скажу: я пою и гибну. И ты, и никто уже не вернет меня. Я зову с собой — погибать. Бедную девочку Берберову я не погублю, потому что мне жаль ее. Я только обещал ей показать дорожку, на которой гибнут. Но, доведя до дорожки, дам ей бутерброд на обратный путь, а по дорожке дальше пойду один. Она то просится на дорож ку, этого им всем хочется, человечкам. А потом не выдерживают. И еще я ей сказал: «Ты не для орла, ты — для павлина». Все вы, деточки, для павлинов. Ну, конечно, и я не орел, а все таки что то вроде: когти кривые.

Будь здоров, родной мой. Спаси тебя Господь»5.

Этот бутерброд ему аукнется — через десять лет. О разрыве Владислава Хо дасевича с Ниной Берберовой русские парижане рассказывали так: «Она ему сварила борщ на три дня и перештопала все носки, а потом уехала»6. Кто же кому в конце концов позаботился дать на дорогу гостинец?! Борщ, пожалуй, будет посытнее бутерброда.

ЛИСТОК ПЯТНАДЦАТЫЙ: «СКОРО ЕДУ»

Игнатию Бернштейну Ходасевич о своих планах все таки сообщил, но в столь осторожной и зашифрованной форме, что младший друг смысл его прощально го письма понял, лишь узнав о его отъезде.

«Оттуда из Москвы. — С.Б., — вспоминал Александр Ивич, — получил я от него последнее письмо. “Скоро еду”, — писал он. По тексту подразумевалось:

обратно, в Питер. Но после этих слов был нарисован поезд с паровозом, уходив шим за левый край страницы. Только узнав, что он уехал за границу с Берберовой... я понял смысл рисунка».*

ВКЛЕЙКА: ШКОЛЬНАЯ ТЕТРАДЬ В ЛИНЕЙКУ И КЛЕТОЧКУ (63 СТРАНИЦЫ)

«В письмах Владя часто присылал стихи, — рассказывает Анна Ходасевич в своих воспоминаниях. — Я завела тетрадку, в которой записывала все присы лаемые стихи. Таким образом у меня скопилось много стихов и образовалась це лая книга. Через несколько лет кто то из ленинградских друзей привез загранич ную книгу стихов Влади «Европейская ночь». Я сравнила со своей тетрадкой и увидела, что у меня даже больше, чем там»7.

4 Строка из стихотворения А. Фета «К Офелии».

5 Вл. Ходасевич. Собр. соч. в четырех томах, М.: Согласие, 1997, т. 4, с. 441. Подчеркну то В.Х.

6 Н. Берберова. Курсив мой. М.: Согласие, 2001, с. 391.

7 Из воспоминаний А.И. Ходасевич, урожденной Чулковой. В кн.: Владислав Ходасевич.

Собрание стихов. М.: Центурион, Интерпракс, 1992, с. 431.

116 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 Боюсь утверждать с полной уверенностью, но думаю, что именно эта само дельная тетрадка, куда А.И. записывала присылаемые Ходасевичем стихи, со хранилась в архиве отца: она сильно отличается от множества растиражиро ванных Анной Ивановной копий. Это шестьдесят три страницы, исписанные ее рукой, пожелтевшие, как им и положено от времени, и осыпающиеся по краям, заключенные в общую бумажную обложку, на которой рукою моего отца запи сано: «В. Ходасевич. Переписанное А.И. Ходасевич 1922–1929?». Знак вопроса относится к последней дате.

Тетрадь не сшита, просто сложена из ничем не скрепленных разворотов, по два листочка каждый, вырванных из стандартных ученических; начальные пять десят две страницы — из разлинованных в одну полоску, тех, что в мои школь ные времена ребятами младших классов назывались «для письма», остальные десять — из расчерченных в клетку, что на том же жаргоне именовались «для арифметики». Аккуратным, ясным почерком туда внесены сорок восемь стихо творений — разумеется, их оказалось больше, чем в «Европейской ночи»; начи нается тетрадь стихами «Гляжу на грубые ремесла», вошедшими в «Тяжелую лиру». Текстологических погрешностей почти нет.

Выполнив долг жены поэта, что в истории нашей отечественной литерату ры равнялось обязанности быть переписчицей и хранительницей литературно го наследия мужа (Анна Ивановна не забывает, хотя из осторожности и не упо минает о том, что Нина Берберова — в статусе всего лишь «подруги», а они с Владиславом обвенчаны, — советуя ей для ее же блага с ним развестись, Ходасе вич просил церковного брака не трогать), она не ограничивается составлением самиздатской книги стихов в одном экземпляре, а прилежно переписывает ее от руки и перепечатывает на машинке. Добросовестная сотрудница и кассирша любимой «Книжной Лавки» не умерла в ней, кстати пришлись навыки, а также изобретения и открытия «Лавки», где задолго до появления самиздата издавали книги без помощи изобретения Гутенберга.

«Следовало бы рассказать здесь об одном любопытном предприятии нашей «Книжной Лавки Писателей»: о нашем «автографическом издательстве», — вспо минает один из основателей «Лавки» М. А. Осоргин. — Когда стало невозможно издавать свои произведения, мы надумали, с полной последовательностью, изда вать коротенькие вещи в одном экземпляре, писанном от руки. Сделали опыт — и любители автографов заинтересовались. Ряд писателей подхватили эту мысль, и в нашей витрине появились книжки автографы поэтов, беллетристов, исто риков искусства, представлявшие самодельную маленькую тетрадочку, обычно с собственноручным рисунком на обложке. Книжки хорошо раскупались и расцени вались довольно прилично, а у нас рождалась иллюзия, что продукты нашего пи сательского творчества все же публикуются и идут к читателю»8.

Вот такие кустарные книжечки тетрадочки «издает», то есть переписывает от руки и перепечатывает на машинке, София Бекетова, Анна Ивановна Ходасе вич, только не собственные сочинения, а — по праву наследия — опубликован ные за границей стихи Ходасевича, в ту глухую пору в Советском Союзе почти, а то и вовсе никому не известные. Как тут не вспомнить другую вдову, в те же годы прилежно переписывавшую стихи покойного мужа, Надежду Яковлевну Мандельштам! Но там иной, даже в таких нечеловеческих обстоятельствах по своему более счастливый вариант: любовь до гроба и посмертное ей и русской поэзии служение. А каково было бедной Мышке Бараночнику переписывать и 8 Наше наследие, 1989, № 6, с. 131.

| 117 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД перепечатывать любовные стихи Владислава, обращенные к разлучнице Нине?!

Судя по тому, что мы о ней знаем, она должна была бы испытывать не только горечь, но и торжество: согласно этическому императиву создателей и насель ников Серебряного века, литературные отношения стояли выше житейских, за ними проглядывало бессмертие. О том, как напишет о Ходасевиче Нина Бербе рова, бедной Мышке не дано было узнать.

ЛИСТКИ ШЕСТНАДЦАТЫЙ И СЕМНАДЦАТЫЙ: «ГОТОВЫ МАТРИЦЫ НА ВЛАДИСЛАВА»

Саня Бернштейн, Александр Ивич, оставался Анне Чулковой Ходасевич вер ным другом до конца ее дней. В пору ее последней болезни прилежно искал и привозил к ней врачей с хорошей репутацией, хлопотал о приличной больнице, часто навещал.

Что связывало их? Долгие годы я была уверена: не столько тот многолетней давности роман, но нечто более значительное и менее личное:

любовь к стихам, к Владиславу Ходасевичу, верность памяти о голодной, испол ненной блеска богемной жизни на излете Серебряного века.

Но и роман, как оказалось, тоже. В одно из недавных моих посещений Москвы старинная моя подруга Инна Борисовна Шустова передала мне рассказ писательницы Марии Поступальской, приятельницы моего отца, о том, с каким страхом он — к тому времени счастливый в браке глава семейства — после долгих лет разлуки ждал встречи с Анной Ивановной, опасаясь вновь попасть под ее чары, незабытую власть ее обаяния, и каким облегчением было для него увериться, что они мо гут пребывать в статусе добрых друзей.

Об их отношениях свидетельствуют еще два письма Анны Ивановны, кото рые сохранились в архиве отца. Одно отослано из Подмосковья, из Дома творче ства писателей в Голицине, где она милостью Литфонда провела бесплатно две осенние недели, а затем — еще две за свой счет. Среди одобрительных отзывов о погоде («хорошая»), питании («кормят до отвала, и все, что мне нужно: ово щи и фрукты»), пренебрежительных — о соседях («публика сейчас скучная и незнакомая», «Гусев опять живет здесь — скучный, глухой и глупый, но меня ува жает за Георгия Ивановича Чулкова. — С.Б.») мелькает знаменательное со общение на важнейшую для обоих корреспондентов тему: «Ходят упорные слу хи, что в Ленинграде у Орлова уже готовы матрицы на Владислава». Владимир Орлов был в то время главным редактором Большой серии «Библиотеки поэта».

Личная нота все таки проскальзывает в письме, но лишь в последних стро ках: «Передай мой привет Анне Марковне, а тебя целую и прошу меня не забы вать — осталось мне очень мало жить». Письмо датировано 8 сентября 1963 го, предсмертного, года и подписано «А. Ходасевич».* Самое последнее, без даты, неровным почерком, карандашом, было посла но из больницы. «Дорогой Саня! Спасибо за письмо. Как сейчас твое здоровье?

Мое скверно. А главное, я не могу понять, что я должна дальше делать — ехать умирать домой или здесь?

Физически лучше здесь, а душевно — дома. Спасибо тебе и Анне Марковне за хлопоты и гостинцы.

Знаешь ли ты, что я за стихи Влади из редакции «Москвы» получила 500 руб.? Но это пусть будет между нами. Жаль, что поздно получила.

Если будешь в Москве — приезжай в больницу — позвони ко мне домой — может быть я уже буду там.

Целую тебя и Анну Марковну.

Твоя Нюра Х.»* 118 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 Имя моей мамы, легализованное в предыдущем письме, тут, похоже, было вписано в законченный текст. Письмо завершалось словами «Целую тебя», за тем соединительный союз «и» был переделан из точки, дальше идут буковки помельче, чтобы втиснулось, отчество даже полностью и не вместилось.

«БУДЕТ НИНА...» (2) Если со второй женой Владислава Ходасевича я познакомилась на границе детства и отрочества, то его третью, невенчанную, Нину Николаевну Берберову встретила на пороге старости.

Она вошла в гостиную нашей «почти арбатской» квартиры в одном из переул ков, соединяющих Остоженку с Пречистенкой, и замерла, зачарованно глядя на окно. Довольно большое по тогдашним московским меркам, но вполне заурядное, оно располагалось напротив дверей и было замечательно разве тем, что выходило во двор сирийского посольства, отчего слушать по радио запретные вражьи голоса, кроме родных глушилок, нам мешали еще и сирийские трансляции, но о том Нина Берберова знать не могла. Обменяться приветствиями и отпустить сопровождав шего ее молодого человека мы успели в прихожей, однако начатый там разговор внезапно оборвался на полуслове, когда окно приковало внимание гостьи.

«Форточка, — наконец растроганно, с нежностью, упавшим тихим голосом произнесла Нина Николаевна. — Правильно, в окнах всегда были форточки».

Шестьдесят семь лет разлуки с Россией высветились в ее словах9.

На родину Нина Берберова, подобно многим эмигрантам первой волны, вернулась книгой: автобиографией «Курсив мой», изданной в Мюнхене в 1972 году, — запретное сочинение стало появляться в России в середине семидеся тых, просачиваясь сквозь таможенное сито в багаже американских славистов, в то же время зачастивших в Москву, реже в Питер. В наш дом по поручению автора книгу привез занимавшийся творчеством Владислава Ходасевича один из младших коллег Нины Николаевны Ричард (Дик) Сильвестр.

Сказать, что мы и наши друзья читали книгу с увлечением, значит не сказать ничего. Мы ею не увлекались, мы — упивались. Какая роскошь, какое богатство драгоценной россыпью заблистало, заискрилось перед нами! Гумилев, Ходасевич, Бунин, Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус с Мережковским, — словно документальный фильм из жизни Серебряного века замелькал кадрами перед обалдевшими нашими глазами! А следом шли совсем незнакомые нам тогда «молодые»: Поплавский, Кнут, Присманова... Мы в буквальном смысле слова рвали книгу друг у друга из рук, установили очередь, не позволяли задерживать книгу в одном доме дольше означенного срока. Бесконечно возвращались к обсуждению глав, спорили об оценках, притом в телефонных разговорах с на ивной осторожностью называли книгу Берберовой «тот детектив», что было совершенно бессмысленной уловкой, коль скоро мы постоянно цитировали и пересказывали большие куски текста. Впрочем, «слухачи», если таковые при нас состояли и если мы не преувеличивали своей значимости, думая, что наши разговоры кем то прослушивались и где то анализировались, вряд ли были знакомы с текстом «Курсива» настолько, чтобы узнавать его в отрывках.

–  –  –

Обежав изрядную часть интеллигентной Москвы, «Курсив» вернулся к нам.

Но в каком он был виде! Из пластикового мешка вывалился на стол ворох бумажных лохмотьев, распадавшихся на отдельные тетрадки; последним плюхнулся переплет — ему меньше досталось, оторвался, наверное, в самом начале.

Дик Сильвестр, доставивший нам «Курсив», как раз находился в Москве, я пригласила его специально, чтобы полюбовался:

— Видишь, как читают? До чего зачитали?

Дик с уважением оглядел груду бумажного хлама, в который превратилась привезенная им новенькая книжка:

— Да, она работала. Расскажу Нине.

Я отдала странички другу, знавшему переплетное дело, с просьбой привести их хоть в какой то порядок.

Он вернул мне толстенький плотный том, облачен ный в прочный дерматиновый переплет благородного темно синего цвета, с ров нейшим обрезом страниц — к счастью, все оказались целы, зачитать зачитали, но потерять ничего не потеряли — и наотрез отказался взять плату за работу:

— Ты что, старуха?! Какие деньги? Такой кайф!

В потоке лиц и событий, наполнявших книгу, мы автора видели менее ясно, чем действующих лиц, которых разглядывали пристально ее глазами. Не хоте лось вносить критическую ноту в захлеб восхищения, куда с удовольствием по грузились, но помню: растерянные лица родителей Нины Николаевны, прово жавших ее на вокзале и ничего до тех пор не знавших о планах ее отъезда за границу, меня царапнули, равно как и периодичность — ровно по десять лет — отказа от привязанностей и пренебрежения долгом. Нина Берберова многое могла себе позволить. И она многое себе позволяла.

А ведь — ничего не скрывала, не стремилась выглядеть лучше, чем была:

распахнула свою жизнь, как книгу, которую мы читали.

ЛИСТКИ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ — ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ: ПИСЬМА

Моему отцу посчастливилось прочесть «Курсив» раньше, я не могу сейчас припомнить, при каких обстоятельствах это произошло. Скорее всего, книга попала к нему в Переделкине, где мои родители проводили зимы и где всегда обитал кто нибудь из добрых знакомых. Книга произвела на отца огромное впе чатление: то, что для нас, для меня и моих ровесников, было историей, для него обернулось дорогими для него воспоминаниями. Вся петербургская часть «Кур сива» совпадала с тем, что хранилось в его памяти: там действовали и кумиры его молодости, и близкие ему люди, упоминались его брат, друзья и его тех вре мен подруга. А парижская часть читалась как долгожданное продолжение лю бимой, но оборванной на полуслове книги.

Отец тут же написал автору. К сожалению, ни копии, ни черновика этого пись ма я не нашла в его архиве, но кое что сохранилось в моей памяти, и каково же было мое изумление, когда годы спустя в кельнском доме Льва Копелева и Раисы Орловой, взяв с книжной полки второе издание «Курсива» — Нина Николаевна го ворила, что оно существенно отличается от первого и гораздо лучше, — в послесло вии обнаружила строки из этого папиного письма! За десять лет, прошедших меж ду первым и вторым изданиями «Курсива», Нина Берберова получила двадцать писем из Советского Союза. Мизер, как может показаться сейчас, чудо по тем вре менам. В одном из этих писем сказано, что на всю Москву имелся тогда всего один экземпляр «Курсива». («Не наш ли?» — подумала я тогда не без гордости.) Как бы прилежно он ни работал, во многих ли домах мог бы он побывать? Переписка с Америкой, мягко говоря, не поощрялась, общество еще не очнулось от страха, дер жавшего страну в обморочном безгласном состоянии долгие десятилетия. Если кто то книгу прочел, да решился и сумел высказать о ней свое мнение, да раздобыл 120 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 адрес, да отважился отправить письмо эмигрантке, лицу, заведомо, с точки зрения властей, подозрительному, если не враждебному, «persona non grata», то как уда лось посланию проскользнуть сквозь частый бредень перлюстрации, чтобы оно попало в руки автора? Нет, двадцать писем откликов, пришедших в США из СССР, на такую книгу в такое время — достойный результат, мы можем им гордиться.

Читая письма, вспоминала наши впечатления от «Курсива» — чуть ли не каждое письмо казалось мне написанным кем то из моих друзей. Возможно, так оно и было: по понятным причинам — дело происходило еще при советской власти — имен своих корреспондентов Берберова не называет, двенадцать пи сем, отрывки из которых она приводит, даны под номерами.

Выдержкам из пись ма моего отца выпал номер четвертый:

«С огромным интересом прочел Ваш «Курсив», книгу талантливую, умную и — в петербургской своей части — очень близкую к моей памяти о тех годах.

Мы с Вами ровесники, и круг наших знакомств, круг Дома искусств и Дома литераторов, был общий. Один раз мы встретились у В.Ф.Х.

Ваше повествование о нем, о его последней болезни и смерти произвело на меня глубокое, потрясающее впечатление.

Ваш текст талантлив, а умолчания умны и тактичны».

Ответ не заставил себя ждать.

«Принстон, 20 ноября 1975 года Многоуважаемый Игнатий Игнатьевич, не могу Вам выразить всего того, что поднялось в моей памяти после про чтения Вашего письма. Я не только помню Вас, но помню и то, что Вас звали Саней, и что Вы были тоненький, худенький, и очень тихий. И 53 года прошло с того времени. А мне кажется, что, войди Вы сейчас в комнату, я бы Вас узнала.

Спасибо за Ваши добрые (и такие умные и тонкие) слова о моем Курсиве. Я получила недавно несколько писем из Москвы и вижу, что книга, хоть и в очень малом количестве, но дошла до некоторых людей, чье внимание мне дорого. Мне пишут, что в Варшаве ее легко можно прочесть, но не купить.

Пишу Вам и чувствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас. Если будет оказия, напишите мне, пожалуйста, о себе побольше. И как прошли эти полвека для Вас. В Париже прошлой весной я встретила нескольких москвичей, которых Вы, вероятно, зна ете. С некоторыми из них завела дружбу (Ефим Григорьевич Эдкинд).

Самое большое огорчение для меня, что нечего читать по русски! После по следнего тома мемуаров Ильи Григорьевича Эренбурга не было ни одной живой строчки, ни в журналах, ни в отдельных изданиях. Впрочем, литературе не только в Советском Союзе приходит медленный конец. И на это есть самые разнообразные причины. И никогда ничего не идет назад. Этому я научилась за свою долгую жизнь.

Читала и перечитывала Ваши строки. Спасибо Вам за них. Я не избалована вниманием моих соотечественников здесь, в западном мире: объяснять, я думаю, Вам этого не надо, Вы и сами понимаете. Достаточно прочитать некоторые строки Курсива.

Шлю Вам самый искренний привет и благодарность.

Н. Берберова P.S. Если будете мне писать, сообщите мне, пожалуйста, что сталось с маг нитофонными лентами Института, которыми занимался Сергей Игнать евич? Там были записи ВФХ. Предполагаю, что они были уничтожены в свое вре мя (в «свое»? Нет, 30 ые годы). Но если они есть, то это будет мне большой | 121 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД радостью. Меня здесь некоторые мои друзья (студенты, аспиранты, бывшие слушатели, теперь профессора) об этих записях спрашивали10.

Я бы прислала Вам Курсив с радостью, но я не знаю, как это сделать. Ничего не дошло (из 8 ми экземпляров) — все были потеряны, впрочем, может быть, и не потеряны, но по адресу не дошли. Если кто нибудь из едущих может книгу захватить, это будет сделано, но по причине тяжести и толщины это почти невозможно. Но я буду помнить об этом Вашем желании.

Шлю Вам привет и мечтаю о том, чтобы это письмо дошло до Вас.

НБ11.* Принстон, 10 апреля 1976 Дорогой Игнатий Игнатьевич, Мне хочется думать, что до Вас дошло мое письмо от 20 ноября, но полной уверенности в этом у меня нет. От Эрики знаю, что Вы не совсем здоровы. По сле нее в Москве был мой близкий друг, молодой профессор, мой бывший аспирант 12, который до Вас не успел добраться (был только три дня в Москве), но добрался до Льва Зиновьевича Копелева, который был в этот день в больнице, и его тепло принимала Раиса Давыдовна Орлова. Он (этот профессор) принес ей кое что из мною написанного в 50– 60 х гг. Ранние вещи свои я не ценю, не люблю. Многое было написано наспех. Как я писала в моем Курсиве, я научилась думать поздно. Но научилась, все таки, слава Богу! Знали ли Вы Валентину, племянницу ВФХ? Она умерла лет пять тому назад. Может быть, если представится случай, Вы мне черкнете что нибудь о ней. Знаете ли Вы Наталью Борисовну Вырубову, урожденную Кан, по первому мужу Хрущеву? Она дочь сестры ВФХ, жила всю жизнь в Москве (родилась в 1901 м). Как, где и когда умерла Анна Ивановна? Читали ли Вы ее воспоминания (которые, как мне говорят, не очень ценны)?

О себе скажу, что я сейчас (на этот весенний семестр, который конча ется через три недели) была приглашена в хороший колледж, как лектор гость.

Читаю в аспирантуре лекции по структуральной поэтике и по структурализ му вообще. Для меня эта область оказалась не «модой», не «увлечением», а чем то гораздо более важным, что имеет касательство и к мировоззрению, и к ме тодологии всей интеллектуальной деятельности, и к общей картине современ ности. Летом поеду в Калифорнию, там в библиотеке Хувера (Станфорд) ле жат два ящика моих (и ВФХ) бумаг, которых я 25 лет не видела, хочу их посмотреть и кое что из них напечатать.

Буду счастлива получить от Вас хотя бы короткое письмо. Будьте здоровы.

Думаю о Вас, вспоминаю.

Нина.* 10 Речь идет о работе Сергея Игнатьевича Бернштейна, который, начиная с 1920 г., в Институте живого слова и в Институте истории искусств записал — не на магни тофонные ленты, а на восковые валики при помощи фонографа — чтение приблизи тельно ста поэтов современников, в том числе Вл. Ходасевича. Сохранилась сделан ная в 1922 г. запись чтения В.Х. стихотворения «Автомобиль».

11 Письма Нины Берберовой — машинопись, подпись — от руки чернилами; пунктуация подлинника.

12 Имеется в виду Карл Проффер (1938–1984), американский славист, основавший совместно с женой Эллендеей в Анн Арборе, штат Мичиган, издательство «Ардис», в годы советской власти выпускавшее те книги русских писателей, которые не могли выйти на родине.

122 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 Принстон, 9 марта 1978 Дорогой Игнатий Игнатьевич, Это письмо передаст Вам мой добрый знакомый, профессор из Калифорнии, Роберт Хьюз, превосходно говорящий по русски и знающий и любящий ВФХ. Он, Хьюз, и наш общий друг, о котором Хьюз Вам расскажет13, работают сейчас над собранием сочинений (предполагается четыре тома) ВФХ. Он мечтает по бывать у Вас и поговорить с Вами. Ваше долгое молчание уже давно беспокоит меня. В ноябре 1975 и в апреле 1976 я писала Вам письма, а на новый год (76 ой) послала карточку, но от Вас я ничего не получила. Я думаю о Вас, беспокоюсь о Вас. И кое кто из здешних, побывавших в Москве не так давно, говорил мне о Вас.

Я знаю, что здоровье у Вас не из крепких.

Сейчас осталось так мало людей, которые знали ВФХ, как знали его Вы. Я прошу Вас, если это возможно, рассказать Хьюзу все, что Вы можете, и не толь ко о нем, но и об Анне Ивановне, и о Георгии Ивановиче (Чулкове. — С.Б.), и мо жет быть, передать ему кое какие старые бумаги или дать ему их прочесть, или позволить их переснять. Он абсолютно верный человек, и Вы можете гово рить с ним так, как говорили бы со мной. Одна из главных целей его поездки в Москву — повидать Вас и поговорить с Вами.

В одном из моих писем я писала Вам, спрашивая не знали ли Вы случайно племянницу ВФХ, художницу Валентину Ходасевич Дидерихс. Она умерла не сколько лет тому назад (написала мемуары о Горьком). Не знаете ли, оста лись ли у нее семейные бумаги Ходасевичей, и куда пошел ее архив? Была и другая племянница, Наталья Борисовна Вырубова, урожденная Кан, по первому браку Хрущева — м.б. Вы встречались в свое время с ней.

Что сталось с воспоминаниями Анны Ивановны? Вы мне писали о них давным давно. Хранятся ли они у Вас? Может быть Хьюз сможет их прочи тать у Вас, если это не слишком Вас побеспокоит? В «Личных Архивных фон дах», томе 2 ом, есть указание на то, что в ЦГАЛИ и в ИМЛИ есть бумаги ВФХ.

Заглядывали ли Вы когда либо в них?

Сама я живу по прежнему в Принстоне, вышла в отставку в 1971 году, но продолжала преподавать в разных других университетах до прошлого года. Те перь вернулась к своей старой профессии: пишу, редактирую, собираюсь будущей осенью начать работу над новой книгой. Живу счастливо, свободно и в общем — трудолюбиво. И друзей кругом много, преимущественно молодых. Среди амери канских «славистов» есть талантливые, умные, прекрасные люди....

Простите за столько вопросов, которые я Вам задала в этом письме. Черк ните мне несколько строк — Хьюза я увижу по его возвращении в США.

Дружески жму Вашу руку и желаю Вам здоровья и радости.

Н. Берберова.* «Курсив» продолжал прилежно работать: в новом обличии я повезла его в Питер (тогда еще — Ленинград) к Иде Наппельбаум.

ЛИСТКИ ДВАДЦАТЬ ДВА — ДВАДЦАТЬ ТРИ: ДВА ИНСКРИПТА

Встрече с Ниной Берберовой в нашем доме в Москве, в Мансуровском пере улке, дом 6, квартира 5, предшествовала нелепая невстреча в аэропорту «Шере метьево». О своем приезде она предупредила меня открыткой с точным указа

–  –  –

нием дня, часа и номера рейса (написала не «рейс», а «полет номер...» — в пору, когда она покинула Россию, о том, чтобы летать через океан, можно было толь ко мечтать, и термины, связанные с воздушным транспортом, Нина Николаев на усваивала в Америке, переводя их на русский дословно). По скромности она не упомянула, что принадлежит к категории VIP (Very Important Person), а мы о таких изысках в то время еще понятия не имели и в нужный час стояли со своим букетом среди тех, кто встречал публику попроще, а Н.Н. упустили. Она позво нила на следующий день, спросила, может ли посетить нас («да да, конечно!») и с присущей ей четкостью назначила дату: 8 сентября, 2 часа дня, на короткое вре мя, если нам удобно («разумеется, удобно!»). На самом деле это как раз было не совсем удобно, точнее, совсем неудобно: вечером мы ждали гостей по случаю дня рождения моего мужа — день рождения Юрия был накануне, но та же Нина Ни колаевна помешала отметить его вовремя: на 7 сентября был назначен ее боль шой вечер, куда мы были приглашены загодя. С другой стороны, как мне тут же подумалось, чудесно было бы познакомить наших друзей с Ниной Берберовой, а ей представить небольшой, но репрезентативный срез интеллигенции нового поколения москвичей, что я ей тут же и предложила. Но нет, у нее мало време ни, она сможет пробыть у нас не более часа полутора, днем. Очень жаль.

Скажу сразу: к тому моменту, когда без малого пять часов спустя после ее прихода раздался первый звонок в дверь первого из вечерних деньрожденных гостей, беседа наша была в разгаре, и Нина Николаевна уходить не спешила. К тому времени я успела лишь коротко ответить на ее вопросы о моем отце, о дяде, Сергее Бернштейне, и судьбе его коллекции записей голосов поэтов; показать, вспомнив: «самое большое огорчение для меня, что нечего читать по русски», — кое что из новых изданий.

На книжной полке она прежде всего заметила и тут же взяла в руки увесистый том «Проблемы творчества» Андрея Белого, незадол го до того, в 1988 м, вышедший в свет в Москве:

— Как, у вас Андрея Белого издают?! — изумилась она.

К разговору с ней я готовилась старательно: продумала, какие вопросы уме стно задать, не нарушая провозглашенного ею «права на умолчания», и о чем, важном, не забыть бы ей сообщить. Увы, прахом пошли мои домашние заготов ки — ровным счетом ничего не пригодилось! Н.Н. взяла инициативу в свои руки, это она задавала вопросы, только успевай отвечать, причем все темы: литерату ра, политика, история моей семьи перебивали одна другую, смешиваясь с ее и моими воспоминаниями. Больше всего вопросов касалось биографии отца («чув ствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас...») — должно быть, он недостаточно подробно ответил на те, что содержались в ее письмах, да и дошли ли до нее письма, и его старше го брата Сергея Бернштейна — обоих она помнила по Петрограду 21–22 го го дов, а у Сергея Игнатьевича даже училась в Институте истории искусств. Поин тересовалась судьбой Анны Ивановны, но вскользь, несколько прагматично: ее воспоминаниями. Спросила о племяннице Ходасевича Валентине — тут я со всем ничего не могла рассказать, кроме факта публикации ее книги «Портреты словами».

Похоже, у Нины Николаевны тоже имелись домашние заготовки, сделан ные перед посещением нашего дома, и похоже, и она не очень то их придержи валась: беседа шла столь непринужденно, скачками, что повернуть ее в строгое русло оказалось затруднительно, да, признаться, вскоре и расхотелось.

На книжке своих стихов, которую она мне привезла и в тот день подарила, сделана надпись: «Сонечке, с любовью, с общими воспоминаниями в день встречи в Москве. Нина Б. 8 сентября 1989». Не правда ли, замечательно это «общие воспо минания»? Мы виделись впервые, мы жили на разных континентах в различных 124 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 социальных, культурных, языковых пространствах, между нами существовала разница в возрасте в тридцать с лишним лет, и вот, оказывается, у нас с нею нашлись «общие воспоминания»! Не только из области литературы и филологии (Ходасевич, Шкловский, Эйхенбаум, Сергей Бернштейн), но и житейские. Каким то образом разговор в своих завихрениях свернул на воспитание девочек в ее и в мое время, когда, с точки зрения педагогики, считалось правильным внушать дочкам, независимо от того, как они выглядели на самом деле: «Ты некрасивая, поэтому ты должна быть умной», — об этом есть упоминание в «Курсиве». Нина Николаевна трогательно обрадовалась, услышав, что и меня подобная участь не миновала, благодаря чему я удостоилась забавной надписи на экземпляре «Железной женщины»: «Милой Сонечке, самой красивой, самой умной, самой доброй девочке, которую я знала. Нина. 8 Сентября 1989». Шутливый инскрипт дорог мне еще и потому, что в тоне его сохранилась теплота, интимность и даже некая разнеженность атмосферы того долгого дня.

Нет, при первой встрече Нина Берберова не показалась мне ни железной, подобно ее героине, Марии Игнатьевне Будберг, у которой, как она признавалась, многому научилась, ни «чугунной», как она сама себя аттестует в «Курсиве». Более того, она не казалась ни иностранкой, ни незнакомкой. Шестьдесят семь лет разлуки с Россией, которые мигнули в момент ее прихода, тут же и погасли: кроме впечатления от форточки и новой книги Андрея Белого никаких неожиданностей не возникало, разговор не начался, а словно бы продлился после перерыва с какой то нам обеим ведомой точки. Да и сама она казалась мне — нет, не москвичкой, но и не американкой, а скорее гостьей из Питера, города, которому принадлежала по рождению. Виной тому была не только ее подтянутость, строгая белая блузка и скромное ожерелье, но, главным образом, ее ясный, красивый русский с петербургским выговором, ее щелкающие «что» и «конечно» вместо шелестящих московских «конешно» и «што». Спросить, как она смогла без малого семь десятилетий сохранять в чистоте язык, не устаревший в ее устах и не засоренный англицизмами, я, помнится, постеснялась. Но Роману Якобсону в один из его приездов в Москву такой вопрос при мне задал Константин Богатырев. «Потому, — отвечал Роман Осипович, — что я никогда не говорю по русски с эмигрантами».

Чтобы оценить разумность его позиции, надо было мне пожить в Америке и наслушаться того чудовищного и заразного жаргона, который в ходу у наших бывших компатриотов.

Проблема времени, отношений со временем всегда много значили для Бер беровой. Она подчеркивала свою принадлежность ХХ, тогда текущему веку, счи тала важным знаком тот факт, что родилась в первый год его — в отличие от большинства близких ей людей, пришедших в наш мир из ХIХ. Она дорожила и гордилась своим умением расти, меняться, зреть вместе со временем, и это ее свойство мне довелось наблюдать воочию. 8 сентября 1989 года в гостях у нас побывала если не ровесница, то уж точно наша современница. Нина Берберова несла в себе — и в наш дом внесла — дыхание Серебряного века, но явилась не музейным экспонатом, а живой его частицей, ставшей активной частью сегод няшнего (в тогдашнем понимании) дня. Убегая на кухню, чтобы заварить но вую порцию кофе и добавить бутербродов, удалившись таким образом от Н.Н.

на некоторое, длиной в одну комнату, расстояние и располагая минутами, я вто ропях пыталась разобраться в своих впечатлениях и найти для нее клеточку, определить ее место среди тех немногих представителей Серебряного века, ко торых мне посчастливилось знать к тому времени. Она точно не принадлежала к числу воспетых Осипом Мандельштамом красавиц, «тех европеянок нежных», которых я не застала, а если и застала, то не узнала: в мое время они уже не были красавицами. Она не казалась памятником ушедшей эпохе и своему вели | 125 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД чию, каким, при всей нашей к ней любви, виделась нам Анна Ахматова. Памят ником в другом роде была и Надежда Мандельштам, памятником надгробием Серебряному веку, и мы с уважением и скорбью, приличными посещению клад бищ, созерцали ее. Памятником «своей предшествующей деятельности» назвал себя и своих современников мой дядя Сергей Бернштейн: («Постепенно все мы становились памятниками своей предшествующей деятельности, каменели, превращались в мрамор. … отцветали, не успев расцвесть»14). Виктор Шклов ский всегда шел в ногу с сопутствовавшей его жизни современностью, но со сво им блистательным прошлым в зрелые годы он распрощался. Олеша спился. Па стернак — особая статья — вообще существовал в своем внутреннем, им для себя самого сотворенном летосчислении, а то, что принято у прочих, до поры до времени его не слишком занимало: осведомится мимоходом «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?», но выходить наружу и не подумает. В свое кален дарное время он не вписывался никогда: ни на нашей памяти, ни на памяти наших родителей.

Нина Берберова, не изменив прошлому, не отказавшись от него, душой и телом существовала в настоящем, а не в прошедшем, которое имело к ней отно шение такое же, как и к нам: не ушедшей из жизни цепи хороших или дурных воспоминаний, с той разницей, что то, о чем мы слышали или читали, она — помнила. Вот оттуда и взялись наши с нею «общие воспоминания».

...В прихожей раздался звонок, Юрий вышел открыть дверь, послышался милый женский голос, поздравления, звук поцелуя, однако в гостиную никто не вошел; через несколько минут все повторилось: звонок, голос, на сей раз муж ской, поздравления, затем два голоса... В течение получаса в прихожей, судя по доносившимся звукам, собралась вся наша компания, там о чем то болтали, чему то смеялись, но дверь к нам оставалась закрытой. Н.Н., вроде бы, не замечала происходящего за сценой, но мне как хозяйке невозможно было делать вид, что я ничего не слышу. Я извинилась перед высокой гостьей, которая уже не каза лась мне высокой, распахнула дверь, собравшиеся в холле в нее заглянули, раз далось дружное «А ах» (Нину Берберову чуть не каждый день показывали по ТВ), кто то застыл на месте, кто то попятился. Спасла положение Александра Ильи нична Ильф: она пересекла мертвую зону, разделявшую Нину Берберову и склу бившихся в дверях, вынула из сумочки последний номер «Дружбы народов» с публикацией очередного куска «Железной женщины» и протянула автору: «Нина Николаевна, автограф, пожалуйста». В суете, связанной с поисками очков и руч ки, всеобщее замешательство рассеялось, но принять участие в праздничном застолье гостья отказалась наотрез. Она бросила Юрию: «С днем рождения!», сфотографировалась с нами на прощание, после чего мой сын усадил ее в маши ну и отвез в гостиницу.

Посещение редакции журнала «Вопросы литературы», что случилось чуть ли не на следующий день, выглядело иначе: ни следа разнеженного умиления, никаких тебе «форточек» и «общих воспоминаний», разговоров о детских пере живаниях — ничего личного. Ноль. Даже внешность Нины Берберовой измени лась: держалась она не просто прямо, а — твердо, жестко, «аршин проглотила», тут уж пришлось мне поверить в чугунное ядро, о котором она упоминает в «Кур сиве» как основе своей личности; лицо ее было густо покрыто тоном, что скры вало частую сетку неглубоких тонких морщинок, его заштриховывавших, и тем смазывало, нивелировало ее черты, лишало их присущей им интеллектуальной 14 Сергей Бернштейн. Письмо Юрию Юркуну. Вопросы литературы, 2013, № 6, с. 197.

126 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 живости. Мне казалось, я не сопровождаю ставшую старшим другом Нину Ни колаевну, а доставляю в редакцию ее скульптурный портрет. Напряженность проглядывала не только в осанке, но и в выражении глаз, она как то отдалилась, хуже — отгородилась от меня, я осознала дистанцию между нами, чего в помине не было ни в письмах, ни при первой встрече. Только на мгновение она верну лась в знакомый мне облик, когда мы вышли из лифта на предпоследнем этаже Дома Нирнзее в Большом Гнездниковском, где помещается журнал «Вопросы литературы», и, чтобы попасть туда, следовало на один марш подняться пеш ком. «Дайте руку! Колени — мое слабое место», — шепнула украдкой Н.Н. Так мы и вошли с ней в редакцию, тесно под руки, чуть что не в обнимку, но ощуще ние дистанции от того меня не покинуло. На фотографии, оставшейся на па мять об этом посещении, запечатлен и один из моментов встречи в «Воплях»: я читаю поданную ей записку, она слушает не столько удивленно, сколь встрево женно. Нечто, не совместимое с «чугунностью»: слабость не слабость, но легкая тень неуверенности написана на ее лице. О работе над текстом, который они собирались публиковать, Н.Н. отзывалась потом не без высокомерия.

С «Воплями» у нее задолго до того произошла забавная история, которую она мне рассказала и за достоверность которой не могу поручиться.

Журнал ре шился — большая была смелость по тем временам! — напечатать Берберову, но ее имя так четко ассоциировалось с нашим утраченным прошлым, что, представ ляя автора, журнал употреблял глаголы исключительно в прошедшем времени:

«была, жила, писала, публиковала» и т.д. Нина Николаевна, которой о том доложи ли, отправила в редакцию лаконичную телеграмму из одного слова: «Жива».

Популярность в России оказалась для Нины Берберовой полной неожидан ностью. Пребывание в Москве началось для нее с большого вечера в простор ном помещении Дома культуры Московского авиационного института — там я ее впервые увидела, но еще не познакомилась: событие относилось к категории литературных, а не личных встреч. На следующий день, у нас дома, она вспоми нала, как поначалу удивилась и обрадовалась, оглядев полный зал, где не заме тила ни одного свободного местечка, потом, подняв глаза, ахнула, обнаружив заполненный амфитеатр, а увидев над ним хоры, так же тесно набитые слуша телями, даже испытала нечто вроде ужаса. В публике, где находились мы с Юри ем, эмоции ее остались незамеченными.

Между тем, публика в зале собралась трех сортов: знатоки и поклонники Серебряного века, помнившие наизусть Ходасевича и читавшие «Курсив»; так называемые «патриоты», заранее с подозрением и антипатией созерцавшие за граничную гостью, которая самим своим местожительством внушала им недоверие и которую, по их мнению, следовало «поставить на место» — за тем и явились; наконец, просто любопытное большинство, пришедшее взглянуть на заезжую диковинку и привлеченное именем Андрея Вознесенского, объявленного в афише: он вел вечер. Потому и вопросы резко отличались по тону, от простодушно невинных вроде «Как вам удается сохранять такую прекрасную форму?» и «Что вы кушаете на завтрак и на обед?», на что Н.Н.

чистосердечно признавалась, что, подобно всем старым людям, обожает суп, до ехидных, рассчитанных на провокацию. С «патриотами» националистического толка беседа шла на разных языках. Никто из них последней книги Нины Берберовой «Люди и ложи» не читал, но краем уха они слышали, что там «про масонов»: пребывание ее в Москве широко комментировалось по телевидению, названия ее сочинений были в те дни у всех на слуху. О том, кто такие масоны, в частности, русские масоны, и какую роль довелось им сыграть в исторических | 127 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД катаклизмах минувшего века, они понятия не имели, зато знали словосочетание «жидомасоны», где первая часть существенно перевешивала вторую: важно было, что «жидо», а «масоны» воспринималось в качестве уточнения, на манер эпитета. Короче: образ врага, губителя России. С таких позиций на Берберову посыпались вопросы: кто и когда состоял в масонах (читай: в губителях)?

Неприличное «жидо » то опускалось, то возникало, но националистической подоплеки вопросов и провокационного их характера Н.Н. не ощущала, принимала за чистую монету и отвечала с академической четкостью: называла даты, высказывала предположения и делилась сомнениями в тех случаях, когда у нее не имелось точных сведений. Правда, на вопрос о том, явилась ли революция в России результатом жидомасонского заговора, она отозвалась веселым смехом — зал откликнулся смехом, но не сказать чтобы дружным.

Вопросы и ответы, подобно параллельным прямым, не пересекались, ни обсуждения, ни беседы не возникало, но и задуманный скандал, к счастью, не разразился. Разговор какое то время тянулся при обоюдном непонимании предмета обсуждения, ибо каждая сторона вкладывала в одни и те же слова различные понятия, пока не затух.

С читателями почитателями тоже не все шло гладко. В одной из записок Нину Николаевну спросили: «Какие слова Вы бы начертали на своем кресте?».

Она то ли впрямь не поняла вопроса, то ли прикинулась, что не поняла, но отве тила с оттенком неудовольствия: «Никакого креста я не предвижу, будет крема ция, больше ничего». Хотя мифологию своей судьбы Берберова искала (и нахо дила) в библейских символах, она не упускала случая продемонстрировать свою внерелигиозность: религия была от нее отделена, как церковь от государства в советское время. На сей раз, думаю, не обошлось без лукавства: неужто она мог ла всерьез вообразить, будто ее спрашивают о надписи на ее собственном над гробии? Что за чушь! Конечно, аллегорический смысл элегантно заданного во проса от Нины Николаевны не утаился, но отвечать — признаваться во всеуслы шание перед туго набитым залом, что именно считает тяжким крестом, выпав шим на ее долю, — она не пожелала.

Зачем? Те, кто читал ее автобиографию, могут сами найти верное слово. В «Курсиве» оно не выделено курсивом, но чи тается между строк: изгнание. Разлука с Россией, с близкими, в среде которых начиналась и должна была продолжаться ее жизнь; с пространством русского языка; отторжение от русской культуры, текущей литературы на русском языке.

Нина Берберова мужественно несла свой крест, но распространяться на сей счет не считала нужным: скупо заметила, что жить в чужих странах — это был крест русского писателя.

Во время продолжительной нашей встречи у нас дома, когда речь зашла о Валентине Ходасевич, племяннице поэта, я предположила, что за рубежом ее творческая судьба могла бы сложиться более ярко: стала бы художником не толь ко театральным, но живописцем, преимущественно портретистом, — портре ты, с которых она начинала, в свое время пользовались немалым успехом и су лили ей признание в будущем. Да и в своих замечательных воспоминаниях «Порт реты словами» она о том говорит внятно: истинным ее призванием была порт ретная живопись, и это свое призвание ей не дано было воплотить. «Бедствова ла бы», — жестко отозвалась Н.Н. Замечание сопровождалось выразительным горестным вздохом. Она имела в виду не только нищету.

В Санкт Петербург, тогдашний Ленинград, Н.Н. отправлялась воодушевлен ная. Мы с Юрием провожали ее на Ленинградском вокзале, и все ей там каза лось симпатичным: и «Красная стрела», и публика возле вагона — должно быть, 128 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 виделась сквозь призму радостного ожидания предстоящей встречи со своей молодостью. Когда через несколько дней мы ее на том же вокзале встречали, выглядела она скорее обескураженной. Главную роль в рассказе о впечатлениях играли двери: ленинградские подъезды, по ее словам, наглухо заколоченные, и то, что жители (опережая время, она их называла петербуржцами, хотя до воз вращения титула им предстояло ждать еще — ровно, почти день в день, — два года) принуждены пользоваться «черным ходом», лестницей, служившей некогда для прислуги. Символом падения бывшей столицы виделись ей эти заколочен ные парадные подъезды.

Последняя моя встреча с Ниной Берберовой произошла в Принстоне, где она многие годы преподавала и где жила в 1991 м. В Миддлбери Колледж, зна менитом лингвистическом центре в штате Вермонт, где каждое лето в десяти школах — арабской, итальянской, испанской, китайской, корейской, немецкой, португальской, русской, французской, японской — юные и далеко не юные сту денты со всего мира погружаются в языковую среду и культуру выбранной стра ны, — мы с ней разминулись: она преподавала там летом 1987 го, у меня было приглашение прочесть курс лекций аспирантам на следующий год («Вы у них в расписании», — сказала мне Н.Н. при встрече), но в Америку в тот раз ОВИР меня не выпустил, моя работа в этом замечательном колледже началась позднее, когда Н.Н. там уже не было. Дорога от Миддлбери до Нью Йорка, а от Нью Йор ка до Принстона не такая долгая. Когда семестр окончился, я получила пригла шение и отправилась к ней.

Маленький аккуратный домик стоял на лужайке, как крепкий гриб боровик на полянке. Дверь по американской моде открывалась прямо в кухню столовую, дорогу преграждал холодильник, от которого я старательно отводила глаза: мне рассказывали, что там на дверце прикреплена наша с Юрием фотография, сде ланная у нас на Мансуровском все тем же Ричардом Сильвестром. (Напрасно, кстати сказать, отводила: когда, забыв свои опасения, мельком взглянула, убеди лась, что ничего подобного там уже нет.) Портреты на стенах гостиной, она же кабинет, меня опечалили: одному изображению Владислава Ходасевича сопут ствовали пять фотографий Андрея Белого.

«Что так?» — ревниво спросила я хозяйку дома.

«А я его (Белого) обожала», — простодушно откликнулась она.

Нина Берберова в тот раз показалась мне озабоченной и усталой. Незадол го до того ее открыли и полюбили французы, ранние ее сочинения стали при лежно переводить, издавать и раскупать, а она, не любившая их, далеко ушед шая вперед — и профессионально, и житейски — от бесправной эмигрантки, начинающей писательницы из парижского предместья, которой Владислав Хо дасевич предсказывал, что когда нибудь она будет писать гораздо лучше, стара лась на этот лучший уровень поднять то, что готовилось для переводов. Работа предстояла объемная и трудоемкая, сил поубавилось, жизненное время скуко жилось шагреневой кожей, и каждый час был у нее на счету. Тем не менее Н.Н.

отвела мне целый день, только позволила себе на часок удалиться в спальню, чтобы передохнуть. На сей раз мы не выходили за пределы современного: бесе да крутилась вокруг знакомого и полюбившегося нам обеим — ей издавна, а мне наново — Миддлбери, проблем преподавания, поисков общих студентов.

Это уже была Америка: и обстановка (мало книг), и разговоры (о работе), и ланч (в ресторанчике), и даже общие воспоминания были у нас на сей раз в един стве места и времени — американские.

| 129 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ АРХИВА

Ходасевич оставил Россию, как он тогда думал, не навсегда, а «до лучших вре мен», в наступление которых верил вместе с большей частью российской интел лигенции. Уезжая, поэт доверил (также «до лучших времен») свои бумаги — ру кописи, черновые наброски, автографы стихов и прозы, документы — молодому другу Игнатию Игнатьевичу Бернштейну, владельцу издательства «Картонный домик».

Лучшие времена не наступили ни при жизни Владислава Ходасевича, кото рому не суждено было вернуться домой, ни при жизни его младшего друга, ко торый до последнего дня своей жизни хранил — и сохранил — архив поэта. Хо дасевич был объявлен персоной non grata, изъят из русской литературы, его имя замалчивалось, произведения не печатались, и — нужно ли напоминать? — хра нение их было сопряжено с нешуточной опасностью.

Что касается друга, которому В.Х. доверил свои бумаги, то, лишившись из дательства, когда частное предпринимательство было запрещено, он избрал близкую к издательской сферу деятельности: стал литературным критиком. Кро ме того, с увлечением и успехом занимался журналистикой (очерки, докумен тальная проза), написал несколько книг для детей и подростков, выдержавших множество изданий и переведенных на иностранные языки, а также — фунда ментальное исследование, посвященное истории и теории литературы для де тей. Под псевдонимом Александр Ивич он был хорошо известен и уважаем в литературном мире.

В тот день, когда Владислав Фелицианович Ходасевич покинул страну, он разлучился с собственным архивом — и дальше каждый пошел своим путем. В эмиграции оказались оба: поэт — во внешней, архив — во внутренней.

Что касается архива, то от него требовалось одно: он должен был сохранить себя. Дожить до возможности себя обнаружить. Дождаться встречи — если не с поэтом, то с публикаторами, издателями, читателями стихов. Ему предстояло пережить террор тридцатых, бомбежки сороковых, борьбу с космополитизмом пятидесятых, обольщение свободой, обернувшееся мракобесием и новыми обы сками в шестидесятых. Задача осложнялась тем, что органы сыска не делали различия между политической литературой, враждебной режиму, и литературой художественной, принадлежащей перу поэта или прозаика, не принимавшего режима, — эмигранта или объявленного «врагом народа». Держать дома стихи Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Владислава Ходасевича было столь же рискованно, как хранить, к примеру, сочинения Троцкого. В наши дни, когда рукописи вышли из подполья, поэт и покинутый им архив воссоединились, только не в Санкт Петербурге, хотя даже и такой город существует в наши дни, а в надежном русле истории литературы.

Тут у архива свой голос, дадим ему слово. Он знает больше нашего, он открыт для общения, готов к беседе. Как она повернется, во многом зависит от нас, от направления наших интересов и точности наших вопросов. О чем мы хотим уз нать? Уж коли вели речь о биографии поэта, который сам придерживался биогра фического подхода в литературе, то продолжим в том же ключе: почему произош ло и почему — тогда? Почему Ходасевич решился на отъезд и решился именно к лету 1922 го? На что архив в ответ поведает внятно — только слушай! — историю ухода Владислава Ходасевича — не краткого путешествия из Москвы в Петербург, как подумалось когда то моему отцу, получившему прощальную записку поэта, а разлуки с Россией, эмиграции — и не в Берлин, как поначалу, и не в Италию, где позднее подолгу живал у Горького, и не в Париж, где осел и скончался, а ухода в географическое никуда, в иную реальность, в слова и мысли на родном — не по крови, а по рождению, призванию и творчеству — языке.

5. «Знамя» №3 130 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 Ходасевич покинул страну тридцати шести лет от роду, будучи сложившим ся поэтом, известным критиком и уважаемым пушкинистом.

После октябрьского переворота, при новом режиме, он прожил без малого пять лет, решение об отъез де базировалось не на сиюминутных эмоциях, а явилось результатом опыта, приобретенного в эти годы. Его отношение к советской власти менялось посте пенно: от благожелательной заинтересованности вначале до полного неприя тия, к которому он пришел в эмиграции. Этот путь не был прямолинейным. В документах архива можно не только разглядеть зерна и ростки, развившиеся и расцветшие в творчестве Ходасевича эмигранта, но яснее понять причины, по которым он оставил Россию именно летом 1922 го.

Любование реальностью ни в малой степени не было присуще его мировос приятию. Он славился умением подмечать людские — и не только людские — слабости и безжалостно высмеивать их. Недаром его побаивались как критика и остерегались как собеседника. Его критический ум не допустил обольщения ро мантикой революции, красивые лозунги не очаровали язвительного поэта. Ма гическое слово «свобода» сопровождалось для него вопросительным знаком — сомнением в качестве и характере сей пресловутой свободы. С присущей ему трезвостью Ходасевич размышлял в первую очередь о наиболее важном для него предмете — о судьбах русской литературы, и выводы его были безрадостны.

Одним из первых он понял, что приход большевиков к власти для литературы убийствен. «К концу 1917 года мной овладела мысль, от которой я впоследствии отказался, но которая теперь вновь мне кажется правильной. Первоначальный инстинкт меня не обманул: я был вполне убежден, что при большевиках лите ратурная деятельность невозможна. Решив перестать печататься и писать разве лишь для себя, я вознамерился поступить на советскую службу»15.

Отметим оговорку «впоследствии отказался»: значит, некий период обольщения революцией существовал? Период сотрудничества с властью? Опыт служения? Стремление найти временную, однако достойную сферу деятельно сти («нишу», как сказали бы сейчас) в разрушающемся мире, форму сосуществования с новым режимом, существования при нем — ведь поначалу Ходасевич еще не находился в оппозиции к властям. «До нашего времени перестройка, от Петра до Витте, шла сверху. Большевики поставили историю вверх ногами: наверху оказалось то, что было в самом низу, подвал стал чердаком, и перестройка снова пошла сверху: диктатура пролетариата. Если Вам не нравится диктатура помещиков и не нравится диктатура рабочего, то, извините, что же Вам будет по сердцу? Уж не диктатура ли бельэтажа?...

Пусть крепостное право, пусть Советы, но к черту Милюковых, Чулковых и прочую “демократическую погань”», — пишет он Борису Садовскому 3 апреля 1919 года. И далее восклицает в полемическом задоре: «Знаю и вижу “небесное” сквозь совдеповскую чрезвычайку»16.

Среди бумаг архива на этот вопрос отвечают конспекты лекций, прочитан ных Владиславом Ходасевичем в 1918 году в литературной студии Московского Пролеткульта — странно сочетающаяся, а вернее, совсем не сочетающаяся с нашим представлением о поэте его попытка хождения в народ с томом Пушки на в руках. Трудно понять, что, кроме чисто житейских соображений, могло све сти в одном зале и под одной крышей ревнителей столь разных представлений о жизни и литературе, как Владислав Ходасевич и советский Пролеткульт. Тут все, решительно все было противоположно!

–  –  –

Эта парафраза фофановских строк17 появится в «Тяжелой лире», датирован ная июнем 1921 го. Поскольку лирическое «я» всегда шире «я» конкретной лич ности, не будет большой смелостью предположить, что «народу моих творений не понять» означает: народу не понять творений поэта. Тем не менее осенью 1918 го В.Х. приступил к чтению лекций о Пушкине в литературной студии Про леткульта.

Пролеткульт был тогда в большой силе и в высшей степени соответство вал духу времени. Пролетарские культурно просветительные организации, воз никшие между февралем и октябрем 1917 го, к концу 18 го объединяли десят ки тысяч рабочих, имели множество студий и кружков, издавали журналы и сборники стихов. Из числа пролетарских поэтов иные вкусили славы, другие были в свое время достаточно популярны — и те, и другие в наши дни извест ны лишь благодаря нескольким удавшимся стихотворениям. Имена их почти забыты, книги стали достоянием историков литературы. Удары, сокрушавшие литературу советского периода, не миновали Пролеткульт: в декабре 1920 го он удостоился особого письма ЦК, критиковавшего Пролеткульт за стремле ние к независимости. Самые талантливые из пролеткультовцев — Михаил Ге расимов и Владимир Кириллов — были арестованы, имена остальных с 1937 года в течение двадцати лет практически не упоминались в печати.

Однако в конце 1918 го до краха было еще далеко. В ту пору пролеткультов цы полагали себя надеждой русской литературы: им предстояло создать совер шенно новые, «пролетарские» поэзию и прозу, которые легко и естественно за менят «отжившие буржуазные». Для решения поставленной задачи бравым про леткультовцам не хватало сущих мелочей: образования и культуры — тех са мых, «буржуазных» и «отживших». Позаимствовать оные они вознамеривались у специалистов — буржуазных, но еще не отживших: Андрея Белого, Николая Гумилева, Владислава Ходасевича и иже с ними.

Роль тем отвели незавидную: «технически подсобную»: «...в культурном творчестве роль сочувствующих непролетарских элементов более, чем где либо, должна быть технически подсобной. Ибо его классовый дух и характер могут быть основаны лишь на глубоком проникновении условиями классовой жизни и быта, каковые мало доступны для приходящих извне»,— гласил «План органи зации Пролеткульта»18, принятый на съезде Всероссийского совета Пролеткуль та 24 января 1919 года, как раз в то время, когда «пришедший извне непролетар ский элемент» Владислав Ходасевич читал там лекции.

Вскоре после своего возникновения Пролеткульт превратился в точный сколок, в уменьшенную модель советской власти: то была советская власть в ми ниатюре, в отдельно взятой области культуры. Со временем с предельной откро венностью на эту тему высказался А.В. Луначарский. «Я с самого начала указывал 17 Ср. у Константина Фофанова в стихотворении «Стансы сыну»: «Люби людей, люби природу». — К. Фофанов. Стихотворения. СПб., 1896, часть 3, с 57.

18 Организациям Пролеткульта. М., 1919, № 1, с. 4.

132 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 на полный параллелизм: партия в политической области, профессиональный союз — в экономической, Пролеткульт — в культурной», — писал он в 1920 м19.

Вслед за советской властью Пролеткульт вообразил себя творцом: как совет ская власть строит новое общество, он, Пролеткульт, построит новую культуру. И так же, как советская власть, он туманно представлял себе, что именно намерен создать, но точно знал, что призван разрушить. Тут он был последователен и аг рессивен: «обострение идеологической классовой борьбы как начальная стадия ре волюции культуры требует усиленного вооружения наших сил»20. Художникам было предписано: «отобразить в своем творчестве волю класса, во имя которо го, для которого и из которого (так в тексте. — С.Б.) они творят»21.

Так же, как советская власть, Пролеткульт с презрением относился к личности:

«...организация Пролеткульта должна быть последовательным воплощением ос новного культурно классового пролетарского принципа — коллективизма...»22.

В то же время Пролеткульт не чужд был и скопидомства: с мелочной расчет ливостью лавочника он норовил прибрать к рукам то, чем владели долженству ющие умереть. «Рабочему классу, во первых, необходимо овладеть культурой капиталистического мира и взять у нее то знание, без которого немыслимо дви жение вперед, и от которого он удален господствующими классами»23. Необхо димость объяснялась тем, что «…в бурном процессе революции, в ее периодах раз рушения и созидания, у пролетарских художников не было времени к (так! — С.Б.) глубокому критическому анализу буржуазных форм искусства, они преодолева лись стихийно в процессе самого творчества»24.

Казалось бы, столь агрессивная, демонстрирующая невежество позиция (ча стично сформулированная позднее, но на практике господствовавшая уже в 1918 году), должна была оттолкнуть Ходасевича: тут все противоречило его взглядам и его эстетике. Для Пролеткульта категория «я» практически не существовала, растворенная в безликом всеобъемлющем «мы», а поэзия Ходасевича служила исследованию тончайших оттенков неповторимого «Я».

Пролеткульт гордился отказом от груза традиций, а Владислав Ходасевич — тем, что (как сказал он в более поздние годы, оглядываясь на пройденный путь)

–  –  –

Более того, Ходасевич вообще не признавал существования так называемой «пролетарской литературы», считая это понятие пустой игрой слов, лишенной смысла: «...я всегда думал, что стихи и поэты прежде всего и главнее делятся на талантливых и бездарных. Только такое деление имеет неоспоримое право на су ществование, ибо к созданиям искусства с несомненной законностью приложим

–  –  –

только один критерий — художественный»25, — писал он в том же 1918 м. Нако нец, Пролеткульт был опасен: он покушался грубо уничтожить его ценности. Как могло случиться, что пути их, пусть на краткое время, пересеклись?

Ответ напрашивается самый простой: житейские неурядицы, нищета и го лод заставляли браться за любую работу. Тогда в Москве и в Петербурге лекции читали все — поэты, прозаики, критики, ученые: то был один из немногих до ступных способов получить нищенский паек и спасти от голода себя и своих близ ких. (Ходасевич рассказал впоследствии, как весной 1921 го не смог отказаться от чтения лекций, когда услышал «доводы неопровержимые: столько то фунтов черного хлеба и фунт повидла в неделю»26.) Но в столь примитивную схему его отношения с Пролеткультом не укладываются. Они были сложнее и глубже: Хода севич вкупе с пищей телесной искал в Пролеткульте некий вид пищи духовной.

Вскоре после отъезда из России Ходасевич вспоминал, что «весной 1918 года началась советская служба и вечная занятость не тем, чем хочется и на что есть умение: общая судьба всех, проживших эти годы в России»27. Однако среди занятий «не тем» Пролеткульт стоит особняком: чтение лекций пролетарским поэтам не явилось для Ходасевича совсем уж чуждым делом, как, к примеру, служба в суде, куда его определил в январе 1918 го старший брат, присяжный поверенный. В Пролеткульте поэт если и занимался «не тем, чем хочется», то по крайней мере тем, «на что есть умение». К тому же это занятие соотносилось с некоторыми его размышлениями тех времен.

Революция воспринималась Ходасевичем прежде всего как угроза культу ре: она несла гибель просвещенному, интеллигентному слою общества. Этот слой становился все тоньше, прозрачнее, все меньшую роль играл в обществе. С боль шой скоростью он вытеснялся самодовольным, невежественным и не ведающим о своем невежестве господствующим классом, с которым уживалось бессмерт ное мещанство и потрепанные, обедневшие, но сохранившие почтение к себе остатки той публики, которую еще во времена «Бродячей собаки» законные ее обитатели, люди искусства, презрительно именовали «фармацевтами». Во всем, что касалось литературы и искусства, пролетарии были заодно с «фармацевта ми»: они не сомневались в своем праве судить и поучать художника.

Насчет сте пени образованности как «чердака», так и «подвала» Ходасевич не заблуждался:

«Основываясь на суждениях, которые часто приходится слышать, надо сказать, что все общество наше с самых “верхов” до самых “низов”, за самыми ничтож ными исключениями, глубоко и одинаково невежественно в вопросах поэзии», — писал он 1918 м28, однако пролетарии в тот момент представлялись ему не вполне безнадежными.

Наступление невежества ужасало его. От этой напасти он знал единствен ное средство — оружие, которое всегда держал наготове российский интелли гент: просвещение.

«Культурные силы России только теперь получили доступ к народным мас сам, — и сейчас их первый, единственный долг — это согласными усилиями бро ситься в пробитую брешь. Пора штурмовать невежество, уничтожить, смести его с лица русской земли.... дорога каждая минута,...надо идти на улицы и со 25 Вл. Ходасевич. Сборник пролетарских писателей. М.: Русские Ведомости, 1918, 20 фев раля.

26 Вл. Ходасевич. Собр. соч. в четырех томах. М.: Согласие, 1997, т. 4, с. 227.

27 Вл. Ходасевич. Там же, с. 187.

28 Вл. Ходасевич. Пролетарская поэзия. М.: Новая жизнь, 1918, 9 июня.

134 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 всех перекрестков кричать: учите людей, печатайте книги, открывайте школы, организуйте чтения!... Мы, могущие кого нибудь и чему нибудь научить, — должны учить людей в одиночку и группами, мы должны проникать в каждую скважину невежества и помнить, что ни одно наше слово не пропадет даром», — говорит Ходасевич летом 1917 го, незадолго до Октябрьской революции в ста тье «Безглавый Пушкин»29. Призывы, восклицания — все это чуждо Ходасевичу, в статье он прячет свое лицо, передоверяя ее пафос двум действующим лицам:

«Писателю» и «Другу». Построенная как диалог статья является на самом деле разбитым на отдельные высказывания монологом и свидетельствует о том, что мысль о наступлении невежества и необходимости «учить народ» занимала Вла дислава Ходасевича в то смутное время, как испокон веков терзала она души многих поколений русских интеллигентов, а самым совестливым стоила жиз ни. После прихода к власти большевиков задача трансформировалась: если в прошлом русский интеллигент стремился нести в народ сокровища духовной культуры, то после октября 1917 года вынужден был эти сокровища от победив шего народа — защищать.

Защиту, естественно, следовало начать с Пушкина — он был для Владисла ва Ходасевича воплощением духовной субстанции трех важнейших в его жизни понятий — поэзии, свободы, России. Всем трем грозила гибель как во внешнем мире, в масштабе государства, так и во внутреннем, в масштабе личности. Поэт бессилен остановить разрушение внешнего мира, но он может дать бой силам разрушения на плацдарме своей души. Тут Пушкин — его союзник, его надежда на победу. Под сень пушкинской поэзии он скрывается в страшные минуты: как в растерянности и опасности ребенок тянется к матери, а верующий обращает ся к Богу, так Ходасевич раскрывает том Пушкина. В стихотворении «2 го нояб ря» — насквозь, от названия до последней строки, пушкинском30, о том, как Москва очнулась после грубого и щедрого кровопускания, октябрьского пере ворота, — поэт, пройдя «страдающей, растерзанной» Москвой, ощущает, что и свобода, и Россия стоят на пути к уничтожению.

Остается поэзия, но и та — под угрозой: он убеждается, что Пушкин оставил его:

...впервые в жизни, Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы»

В тот день моей не утолили жажды31.

Стихи закончены спустя почти семь месяцев после описанного в них дня и незадолго до того, как начались лекции в Пролеткульте. Не было ли на сей раз занятие «не тем» попыткой вернуть себе Пушкина? Актом самосохранения? И не явилось ли истинной причиной, которая, помимо житейских надобностей, при вела Владислава Ходасевича под крышу Московского Пролеткульта? С присущим ему вниманием к личности поэта — к своей собственной в том числе — он делает шаг к спасению своего духовного мира от безумия и хаоса, царящих вовне. Разби рать пушкинские произведения он начинает не с наиболее доступных, знакомых рабочей аудитории по хрестоматиям или романсам, не с «Я помню чудное мгно венье...» или «Зимнего вечера», не с «Евгения Онегина» или сказок, а с трудней

–  –  –

шей, загадочной и, казалось бы, бесконечно далекой от пролетарских поэтов тра гедии «Моцарт и Сальери». Снова «Моцарт и Сальери», еще одна попытка утолить духовную жажду — ту, что томила пушкинского пророка. Отсылка к «Пророку»

наводит на мысль, что Ходасевич отождествляет себя с его образом: он так же призван глаголом жечь сердца людей — нести им пушкинское слово.

Миссия не была успешной.

Если летом 1918 года Ходасевич надеялся Пуш киным утолить духовную жажду, то в феврале 1921 го претендовал на меньшее:

не напиться, а всего лишь — аукаться. «Колеблемый треножник», знаменитая его речь о Пушкине, в нашем архиве закачивается словами, вписанными в ма шинописный текст рукой Ходасевича и не включенными в первые печатные издания: «...это мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам пере кликаться в надвигающемся мраке»32. Живительная влага, поднесенная к устам, превратилась в звук, от уст отлетающий, — Пушкин стал паролем посвящен ных. Между этими двумя точками пролегли три года революции и попытка пе режить революцию — Пушкиным33.

Каковы бы ни были причины, приведшие Ходасевича в Пролеткульт, единож ды взявшись за дело, он отдался ему с той честностью, добросовестностью и неко торой долей педантизма, которые вообще были свойственны его интеллектуаль ным занятиям. С присущими ему вниманием к деталям и любовью к слову.

Ироничный и насмешливый, склонный саркастически отзываться о людях, о студентах литературной студии Московского Пролеткульта поэт говорит с не поддельным уважением: «...я могу засвидетельствовать ряд прекраснейших ка честв рабочей аудитории; ее подлинное стремление к знанию и интеллектуаль ная честность являются основными. Она очень мало склонна к безразборному накоплению сведений. Напротив, во всем хочет добраться до “сути”, к каждому слову, своему и чужому, относится с большой вдумчивостью. Свои сомнения и несогласия, порой наивные, все же выражает напрямик и умеет требовать объяс нений точных, исчерпывающих. Общими местами от нее не отделаешься»34. В этих словах — ключ к пониманию того, как Ходасевич строил свою работу в Пролеткульте. Интеллектуальная честность, вдумчивое отношение к слову, пре зрение к «общим местам» были присущи прежде всего учителю, а ученики, воз можно, у него и позаимствовали (или ему казалось, что позаимствовали) эти прекрасные качества.

Интеллектуальная честность вынуждает Ходасевича сразу же объявить людям, которые пришли в литературную студию в надежде «выучиться на поэта», что желание их неосуществимо. «Нельзя научить быть поэтом.... Поэзия — непроизвольна. Чудо, рождающееся из духовной мощи личности. Тайна, таин 32 Вариант впервые опубликован в журнале «Знамя», 1989, № 3, с. 200.

33 Наше предположение подтверждается свидетельством Нины Берберовой, которая пишет, что в те смутные годы Владислав Ходасевич о душевном комфорте забо тился больше, чем о телесном, и благополучие внутреннего мира ставил выше об стоятельств реальной жизни: «У него, как у всех нас, была еще родина, был город, была профессия, было имя. Безнадежность только изредка, только тенью набегала на душу, мелодия еще звучала внутри.... Казалось возможным организовать — не Россию, не революцию, не мир, но прежде всего — самого себя. Осознана была важ ность порядка внутри себя и важность смысла за фактом — не в плане утешитель ном, не в плане оборонительном, но в плане познавательном и экзистенциальном».

Нина Берберова. Курсив мой. M.: Согласие, 2001, с. 170.

34 Вл. Ходасевич. Как я «культурно просвещал». Париж: Последние Новости, 1925, 17 июня, № 1578.

136 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 ство. Репетиция чуда? Инсценировка таинства? Кощунство»35. Попытки учить поэзии он называет обманом, шарлатанством и предлагает взамен то единствен ное, что в силах предложить: научить умению читать стихи. «Единственно пра вильный путь — учиться читать. Умеющий читать, если есть дар, научится и писать.... Если же дара нет — никакие тонкости, ухищрения и моды не по могут.... Главная задача нашего спец. отделения — выработка читателя стихов, а не писателя. В России никогда и до сих пор не умели читать стихов.

Основная ошибка — смены взглядов: то содержание, то форма. Не то, не другое.

Содержание и форма — одно. Одно с другим неразрывно связано, и нельзя читать поэтов иначе, как помня об этом»36.

Вдумчивое отношение к слову помогает нащупать тот лексический уровень, который доступен людям, не получившим систематического образования. Стра ницы конспектов свидетельствуют о том, с каким уважением и вниманием от носился лектор к своим малограмотным слушателям: текст несет следы кропот ливой работы. Ходасевич тщательно готовился к каждой лекции, возвращался к написанному, исправлял и дополнял конспект, оттачивал формулировки, под бирал новые примеры.

Необходимость «добраться до “сути”» требует уважения к аудитории: поэт не склоняется к ней, а стремится поднять ее до восприятия высоких смыслов, лежащих в области литературы и нравственности. Он беседует со студийцами об объемности, сферичности пушкинских творений. Знакомит слушателей с основами текстологии и объясняет им значение и ценность вариантов. Расска зывает о традиции литературных мистификаций (в которых, вспомним, и сам не раз пробовал силы). Анатомируя «Моцарта и Сальери», прослеживает «це лый мир, возникающий из столкновения двух образов, двух начал»: последова тельно, проникая все дальше и дальше в глубь произведения, демонстрирует переплетение семи драм, на которых построен сюжет. Перечисляет имена веду щих исследователей творчества А.С. Пушкина. Не только утверждает необходи мость изучения личности поэта для понимания его творчества, но и дает про странное и поэтическое определение самому понятию «личность»: «Чтобы по нять и оценить деяния поэта, должно понять и изучить его личность. Для этого... должно знать о нем все или хотя бы максимум возможного: происхожде ние, традиции, наследственность, воспитание, образование, среда, случайно сти личной жизни, литературные влияния, общественные и политические обстоятельства, среди которых жил. И вот все, что останется необъяснимым, неповторимым даже при условии, что все прочее будет повторено, и есть лич ность. То необъяснимое и чудесное, что рознит человека от человека, поэта от поэта»37.

Симпатия Ходасевича к пролеткультовцам кажется вполне искренней: в отличие от своих руководителей, они не лишены были обаяния и могли нра виться изысканным интеллигентам. «Вроде бурсаков, но молодость, компаней 35 Вл. Ходасевич. Конспекты лекций, прочитанных в литературной студии Московско го Пролеткульта. Вопросы литературы, 1999, май июнь, с. 83.

См. также более позднюю запись: «Поэтическое творчество — чудо и тайна. Однако, N. (Николай Гумилев. — С.Б.) задает ученикам своим “к следующему разу” написать по стихотворению таким то и таким то размером. Какой ужас! Практические за нятия по чудотворчеству! Генеральная репетиция литургии!..». Вл. Ходасевич. Собр.

соч. в четырех томах, М.: Согласие, 1996, т. 2, с. 7.

36 Вопросы литературы, указ. номер, с. 83–84. Подчеркнуто Вл. Ходасевичем.

37 Там же, с. 92. Подчеркнуто Вл. Ходасевичем.

| 137 ЗНАМЯ/03/15 СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ство и какая то поэтическая фантазия есть в них»,38 — так отзывался о про леткультовцах Михаил Кузмин. Однако возможности их, их творческий потен циал и уровень их развития Ходасевич оценивал со свойственной ему трезво стью. Отчасти по этой причине, отчасти из за внимания, которое привлекали лекции «буржуазных специалистов», явно вышедших за границы отведенной им «технически подсобной» роли, сотрудничество с руководителями Пролеткульта было обречено на неудачу, начальство всеми силами мешало занятиям. Ходасе вичу пришлось трижды начинать курс, каждый раз планировать и строить его заново и трижды обрывать — всякий раз в то время, когда студийцы только втя гивались в работу. Сначала это были отдельные лекции, посвященные различ ным аспектам пушкинистики, затем — семинарий, потом — начало курса «Жизнь и творчество Пушкина». Но тут уж обессилившее в борьбе с «буржуаз ным специалистом» руководство Пролеткульта, дабы предотвратить распрост ранение «замаскированной контрреволюции», отправило студийцев на фронт.

Лектор остался без слушателей и без работы.

Как видим, Ходасевич поначалу недооценил масштабы бедствия.

Теперь он убедился, что при большевиках невозможна никакая разумная деятельность:

они всегда найдут способ помешать.

Архив вкупе с конспектами лекций, читанных студийцам, хранит эпитафию педагогическому опыту поэта: записку без даты, которую, основываясь на со держании и характере почерка, логично отнести к тому времени, когда оборва лись лекции в литературной студии Пролеткульта:

«Пролетарской культуры нет, и корней ее не видать, и быть ее не может.

Идеология пролетарской литературы элементарнее и марксизма. Вся она мень ше даже троицы французской революции. Но идейная бедность и интеллекту альная скудость толкают скопившийся пафос вылиться в сторону наименьше го сопротивления: «Усвоим форму и приладим ее к новому содержанию» (не при шлось бы и усваивать старую, если бы было действительно новое содержание)»39.

Так закончился — полным провалом — первый период попыток Владислава Ходасевича сохранить себя в России, период активной деятельности.

На смену пришел второй этап — он обозначен возвращением к первоначальной идее:

«писать только для себя». Период созерцания, «ума холодных наблюдений и серд ца горестных замет»; накопления фактов и размышлений над увиденным, заметок и раздумий.

Об этом времени архив информирует «Записной книжкой», тетрадкой кро шечных листочков в клетку, исписанных рукою Ходасевича. «Книжка» служила поэту с конца 1920 года до дня его отъезда: была с ним в Петрограде и сопро вождала в колонию Дома искусств Бельское Устье.

Изменилась позиция — изменилась точка зрения. Поэт отказался прини мать участие в происходящем, но он все еще — не только телом, но и душой — в России и с Россией. Теперь он — не действующее лицо на театре исторических событий, а вдумчивый зритель. Он вглядывается в перемены и оценивает их с присущей ему остротой и трезвостью. Его внимание останавливают равно тра 38 М. Кузмин. Дневник 1921 года. М. — СПб.: Минувшее, 1993, № 13, с. 480.

39 Ср. в письме к М.М. Карповичу от 7 апреля 1926 года: «...за это время я напечатал статью о пролетарских поэтах и статью об Есенине. Раньше — о Брюсове и о Гер шензоне. Как видите, все о покойниках (в отношении Пролеткульта звучит ирони чески, т.к. формально он дожил до 1932 года. — С.Б.), т.е. для будущего историка литературы». Вл. Ходасевич. Собр. соч. в четырех томах, М.: Согласие, 1997, т. 4, с. 498.

138 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 гические моменты и комические черточки. Здесь мало сугубо личного и совсем нет мелочей: даже бытовые зарисовки не остаются просто картинками, а слу жат поводом для обобщений. Ходасевич верен себе, касаясь своих любимых тем:

соотношения стиль — личность, форма — содержание, Пушкин — Лермонтов.

В то же время он стремится проникнуть в грядущее, предугадать судьбы мира, науки и языка.

Размышления перерастают в емкие формулировки, а прозрения подчас поражают точностью:

10 апреля 1921 года: «Три лозунга Французской революции: Свобода, Ра венство, Братство. Но Французская революция фактически осуществи ла лишь первый, будучи бессильна осуществить 2 й и 3 й. Революция Русская осу ществляет 2 й, Равенство, временно зачеркивая 1 й и 3 й. (Диктатура одного класса). Итак, до Братства человечество еще не доросло».

Три с лишним месяца спустя, 25 июля: «Все мы несвоевременны. Будущее — повальное буржуйство, сперва в капитализме, потом в “кооперативно кресть янском” американизме, в торжестве техники и общедоступности науки, в без верии и прочем. Лет в 400 человечество докатится до коммунизма истин ного. Тогда начнется духовное возрождение. А до тех пор — Второе Средневеко вье. Религия и искусство уйдут в подполье, где не всегда сохранят чистоту. Бу дут сатанинские секты — в религии, эстетизм и эротизм — в искусстве. Нату ры слабые, но религиозные или художнические по природе, останутся на поверх ности. Первые будут создавать новые, компромиссные религии (не сознавая, что кощунствуют), вторые — того же порядка искусство»40.

(Актуально звучит в наши дни, особенно насчет «эстетизма и эротизма — в искусстве» и «общедоступности науки», не так ли?) Размышления в «Книжке» соседствуют с наблюдениями: поэт складывает их «на потом», копит материал для будущих сочинений. Удивительно, как много про заических произведений эмигрантского периода выросло из заметок, внесенных в записную книжку! В 1926 году в Париже Ходасевич опубликует статью «Цита ты», а в апреле 1932 го закончит расширенный вариант ее под названием «Крова вая пища», где прозвучит безжалостный вывод: «В известном смысле историю русской литературы можно назвать историей изничтожения русских писате лей»41. Зерно статьи — в «Записной книжке». На страничке, лаконично озаглав ленной «Позор» («позор», заметим, без восклицательного знака, то есть не эмо циональный возглас, а трезвая оценка, констатация факта), почти буквально за писаны те же слова в конце перечня имен русских поэтов и писателей с трагичес кой судьбой. «История русской поэзии (м.б., вообще литературы) есть история уничтожения русских писателей». И — горестный вздох, завершающий спор с самим собою: «Нет, это явление национальное...»42. Благодаря этой недатирован ной записи мы узнаем, что идея статей возникла, скорее всего, еще в 1921 году и уж никак не позднее начала 1922 го, — размышления о судьбе творцов русской поэзии и прозы не оставляют В.Ф. В отличие от остальных этот листок исписан вдоль и поперек: Ходасевич вновь и вновь к нему возвращается, вносит в реестр новые имена, пришедшие на память, они не умещаются на странице — книжица то маленькая! — их приходится втискивать между строк, вписывать наискось, сокращать. Видно, что делалось это не в один день: меняется цвет чернил, изме няется даже почерк — то достаточно крупный и разборчивый, то бисерный. Об ращаясь к мартирологу, поэт спешит, не перечитывает написанное, некоторые

–  –  –

имена повторяются. Пройдет несколько лет, и большую часть мы встретим в пер вой из статей на эту тему, в «Цитатах», где мысль, высказанная в «Записной книж ке», будет развита и аргументирована. Список изничтоженных пополнится име нами новых жертв, но в то же время станет короче: в нем останутся лишь самые трагические судьбы. Представления о преследовании за десять лет ужесточились, и тем, кто «всего лишь» бедствовал, как Златовратский, или искал убежища за границей, как Бальмонт, места в перечне не нашлось.

Долгая жизнь была суждена не одной этой записи. Из фразы «Царенка Алек сея рядили матросиком...» и замечания о том, что «Луначарский — великолепный чтец», возникли значительные эпизоды «Белого коридора». Простодушный дья кон из Бельского Устья, которому в «Записной книжке» принадлежат две велико лепные реплики, одна на политическую тему: «Николай Второй удалил из армии

Михаила Александровича “как контрреволюционера”», другая — на житейскую:

«Благоприятнейшая девица Мария Сергеевна. Красоты неописуемой и не ест ни чего: вот невеста», — явился читателям в 1935 м в очерке «Поездка в Порхов».

Общий настрой «Книжки», несмотря на встречающиеся там бытовые зари совки, — возвышенно приподнятый, даже торжественный, размышления о жиз ни и смерти, о законах творчества преобладают в ней: «Плоть, мир окружающий:

тьма и грубость. Дух, вечность: скука и холод. Что же мы любим? Грань их, сме шение, узкую полоску, уже не плоть, еще не дух (или наоборот): т.е. — жизнь, трепет этого сочетания, сумерки, зори. 1921, 2.VI»43. Умиротворения и расслаб ленности там нет и в помине, Ходасевич ни с чем не смирился и ничего не при нял, как ни велико было искушение: «Сегодня я поймал за хвост беса смирения.

Доведенный уже до последнего, до предела, — вдруг подумал: а ведь мудрее и драго ценнее — смириться, быть покорным и благосклонным ко всем и ко всему. И сей час же почувствовал, что это от бессонной ночи, целого дня беготни, от голода и тихого дождика за окном. Смирение слабого — бес. Смирение сильного — ангел»44.

Такой вот оксюморон: себя поэт безжалостно относит к слабым (ему явился не ангел, но бес смирения!) и в то же время находит силы его одолеть. Слабость как факт, как печальную данность он пытается совместить с сохранением собствен ного достоинства как необходимым условием существования.

И вскоре выходит на тропу войны.

Так начинается последний, краткий период жизни Владислава Ходасевича при большевиках — период отчаянного, безнадежного сопротивления. Попы ток защитить последнее свое достояние — честь русского писателя.

Архив моего отца хранит автограф заявления, написанного Ходасевичем и ад ресованного в Государственное издательство. В заявлении перечислены двенадцать названий книг, переведенных и составленных Ходасевичем для издательства «Уни версальная библиотека» до 1917 го года, а далее говорится: «Ввиду того, что “Уни версальная Библиотека” неоднократно пыталась переиздавать некоторые из этих книг по заказам сперва издательства В.Ц.И.К., а потом — Госиздата, причем не только не уведомляло меня, но и [всячески45] маскировало издания, убирая мое имя и даже меняя названия [книг] (напр.имер, два романа Тетмайера были соедине ны вместе под несуществующим заглавием «Горные орлы») — считаю необходимым заявить: [следующее:] В силу декрета [рабоче крестьянского правительства], изданного в конце 1918 года, авторское право на все означенные книги [переводы, статьи, при 43 Там же, с. 11.

44 Там же, с. 12.

45 Квадратными скобками выделены слова, зачеркнутые в тексте.

140 | СОФЬЯ БОГАТЫРЕВА УХОД ЗНАМЯ/03/15 мечания и на сборник «Русская лирика»] принадлежат мне и перепечатка [всего этого] их без моего разрешения является контрафакцией. Прошу Госиздат ни в коем случае не заказывать ныне воскресшему издательству “Универсальная Библиотека” всех означенных книг иначе, как с моего письменного каждый раз согласия, какового в настоящее время “Унив.ерсальная Библиотека” не име ет ни на одну мою книгу.

В случае дальнейших перепечаток без соглашения со мною лица, виновные в переиздании и распространении книг, будут мной привлекаться к ответствен ности, как в гражданском, так и в уголовном порядке.

Владислав Ходасевич.

[Москва, 14 февр. 1922 г.] Аналогичное заявление, в устной форме, сделано мною Народному Комиссару по Просвещению А.В. Луначарскому.

Владислав Ходасевич.

Мос.ква 17 февраля 1922».

Одну из тех книг, что послужили поводом для отповеди Госиздату, экземпляр контрафакционного — «пиратского», как сказали бы мы сейчас, — издания двух романов Казимира Тетмайера, которое вышло в свет в 1920 году и упоминается в заявлении, В.Ф. подарил моему отцу. Книга эта в своем роде замечательна как торжество бесстыдства и невежества. Мало того, что она вышла в свет без ведома и согласия переводчика и имя его там не значится, что два романа объединили в один, а жанр обозначили как повесть, что дали неведомо кем придуманный заго ловок, они еще, указывая время действия, ошиблись на сто лет!

Подарок сопровождался обстоятельным инскриптом: «Дорогому и глубоко уважаемому Игнатию Игнатьевичу Бернштейну свой скромный, но по мере сил добросовестный труд с искреннейшей симпатиею и благожелательством честь имеет почтительно преподнести любящий его переводчик — за два дня до дня рождения своей жены, и с надеждой увидеть почтенного Игнатия Игнатьевича у себя накануне означенного дня рождения». Утрированная почтительность об ращения выглядит забавно, если вспомнить, что почтенному Игнатию Игнатье вичу в ту пору едва минуло двадцать. Поскольку на обложке нет его имени, Хо дасевич избегает его и в инскрипте, однако вносит поправки и комментарии: к римской цифре ХVI прибавлена единица, превращающая XVI век в XVII, сообще ние: «Перевод с польского» дополнено «уточнением»: «...языка на русский язык», а через всю свободную часть обложки наискось крупно выведено: «Издание кон трафакционное». Насмешливые ремарки свидетельствуют скорее о высокомер ном пренебрежении, чем о бессильной ярости, каковою дышит заявление в Гос издат, написанное в другое время и в ином душевном состоянии, дабы не только излить накопившееся раздражение, но и защитить ежеминутно попиравшееся достоинство. Не уступить соблазнам «беса смирения». Бросить вызов. Пригро зить. С другом поэт мог пошутить на эту тему. Советским чиновникам он не желал спускать произвол. Судя по тому, что он просит Владимира Германовича Лидина46 лично передать заявление в Госиздат и «непременно взять расписку»47, шаг этот был важен для Ходасевича.

Два с половиной месяца спустя он начал хлопотать о выезде за границу.

Необходимые для отъезда две подписи высокопоставленных чиновников дали ему поэт Юргис Балтрушайтис, в то время — посол Литвы в Москве, и все тот же вездесущий и незаменимый нарком просвещения Анатолий Васильевич Луна

–  –  –

чарский, которому, надо думать, крепко досталось «в устной форме» за незакон ные переиздания.

Продолжение хорошо известно: 22 июня того же года Владислав Ходасевич с Ниной Берберовой уехали из Петербурга.

В товарном вагоне, в котором они пересекали границу, поэт прочел ей стро ки из незаконченного стихотворения:

–  –  –

Восемь томов, собрание сочинений Александра Пушкина в издании А.С. Су ворина, лежали рядом, на полу вагона.

В первом варианте стихотворения тема неведомой родины, Польши, звуча ла отчетливей, многозначительно сплетаясь с образом матери.

Вслед за первой шли две — не слишком удачные — строфы:

–  –  –

Горечь разлуки с Россией была передана эпиграфом: «Иду в чужбину, прах отчизны / С дорожных отряхнув одежд. Пушкин»48.

В окончательном тексте все строже и печальней: не скорбь о неузнанной Польше и не прощание с Россией. Обретение истинной родины: литературы.

–  –  –

Анна Останина Рассказы Анна Останина родилась в Казахстане и заканчивала школу в Кустанае. Пос ле того как закончила школу, она училась в Москве, начала здесь писать, но судь ба индейка уготовила ей встречу с румыном, и продолжать образование она уеха ла в Бухарест. И вот она уже не казахская и не российская, а румынская поддан ная. Такой кульбит совершила с ней эта самая индейка.

Однако, ставши румынской подданной, она не перестала быть русской пи сательницей. И не только потому, что пишет на отеческом языке. Но и пото му, что лицо ее по прежнему обращено к отечеству, его жизни, его людям — эти, российские голоса она слышит, эти, российские человеческие типы она ви дит, эти, российские запахи обоняет. И так прекрасно слышит, так четко ви дит, так остро обоняет. Тому свидетельством рассказ «Смерть Венеры», рас сказ «Падчерица». Конечно, и Европа, в которой она теперь пребывает физиче ски, внедряется в ее мирознание и мирочувствование, но при этом, заметьте, опосредствованно: кто героиня «Заправки», действие в которой происходит в Германии? — русская!

Мне кажется, что Анна выпишется в пластичного, мудрого, сильного писа теля. Основанием этому моему чувству — фантастический рывок, который она совершила за год, между двумя форумами молодых писателей, что прово дит по осени под Москвой фонд Сергея Александровича Филатова. Повесть, что обсуждалась на предыдущем форуме, была талантлива и обещающа, но не более того. Рассказы, что она привезла на последний форум, оказались не просто та лантливы, а состоятельны во всех смыслах. В них ясно прорезалась писательская личность, они явили собой крепкое, неразъемное писательское мастерство — то, что называется «писательский голос», отчетливо и ярко явили они.

Я всегда счастлив, представляя читателю новое писательское имя. Счаст лив и сейчас.

–  –  –

СМЕРТЬ ВЕНЕРЫ

В поздний час по улице, весь растрепанный, пробежал мужчина, совершен но не одетый для зимнего времени года. Случайный прохожий мог бы узнать его: это Смельцов, дантист местной стоматологии, известный всем знакомым как человек бесхитростный и грубоватый.

Смельцов бежал изо всех сил домой и ног под собой уже не чувствовал. Он как будто бы забыл, что пешком далеко и гораздо быстрее было бы на такси. Он как будто бы забыл, что раздет, в одной тонкой расстегнутой рубашке с масля нистыми пятнами пота под мышками, а и двух недель не прошло, как у него был сильнейший бронхит, жена тащила к доктору, он упирался, пока однажды но чью едва не выкашлял легкие. Обо всем забыл Смельцов, добежать бы скорее.

| 143

КАРТ БЛАНШ АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ

Тяжело стучали ботинки на толстой кожаной подошве, воздух морозный выедал грудь изнутри. Час был глубоко за полночь, не с кем встретиться на засыпанной снегом улице, изредка мазнут по оконным стеклам автомобиль ные фары.

Вот наконец и его двор. Вот подъезд с белеющей сугробной шапкой на ко зырьке, хорошо, что открывается кодом, не надо ковыряться в замке. Вот этаж, живут рядом восемь кошек соседки вонючки и злостный неплательщик Прилу ков, с задолженностью в сто тысяч за квартиру.

Ключ в руке дрожит, хоть и не с первой попытки, но входит в скважину, и Смельцов оказывается в утонувшей во мраке прихожке. Тяжело топая, делает несколько шагов и плечом наваливается на дверь детской, принимается ша рить рукой по стене в поиске выключателя. Больше сейчас он напоминает зве ря, в которого всадили дробь, чем врача с хорошей репутацией, в Челябинске известного.

Погибших этой ночью будут считать завтра.

А за окном еще не скоро тусклое декабрьское утро.

Полгодом раньше С утра в городе было так тихо, точно все взяли и уехали на праздники. Ти шина то какая, с наслаждением думал Смельцов, растягиваясь и пихая под ухом теплую подушку, вот оно, счастье то, побыть в тишине. Домашние просыпались словно нехотя, но вскоре зашуршали на кухне целлофаном, заплескались в ван ной. И все равно, несмотря на то что момент тишины прошел, Смельцов готов был поклясться, что это самое неторопливое утро в его жизни.

В это утро старуха Долорес на кухне варила рисовую кашу, мешала деревян ной ложкой в кастрюле, дула через вытянутые в трубочку губы на почерпнутый в ложку комочек и потом пробовала. Валентина, режущая тут же бутерброды, смотрела на Долорес неодобрительно, многозначительно переводила взгляд на

Смельцова, и даже без слов он слышал:

— Только погляди, что делает твоя мать!

Смельцов предпочитал обычно притворяться, что ничего не замечает, за крывался газетным листом. Лавировать среди женщин было трудно, а конф ликты он терпеть не мог, предпочитал тактику избегания и иногда подобным доводил жену и мать до точки кипения. Тогда нужно было падать навзничь и по пластунски на локтях ползти в сторону выхода.

— Фу у, я есть это не буду!

Это Долорес поставила перед старшей дочерью Смельцова тарелку с кашей.

— Положи варенья, — сказала Долорес, — дай я тебе достану.

— Не надо мне варенья, я эту калорийную бомбу есть не хочу! Мам, ну ска жи ты!

— Не хочет — пусть не ест, — как бы мимолетно отозвалась жена, но Смель цов то торжество в ее голосе уловил. За мать не вступился, хотя помнил: его на одной этой каше и выкормили в детстве, была страшная аллергия на все, кроме круп и капусты.

— Дай мне, я буду! — потянулась Саша к тарелке сестры. — Варенья, баб, дай мне, клубничного. Пап, а можно мне еще триста рублей?

— Я ж тебе дал уже!

— На колу и попкорн ты мне не давал, я что в киношке делать буду?

— Фильм смотреть, что еще там делают?

— Блин, это ведь не то совсем...

— Сидели бы дома, — себе под нос бубнила Долорес, выставляя из под по доконника баночку варенья и охая, — тут вам и еда, и кино — вон, включишь телевизор и смотри сколько пожелаешь... триста каналов, выбирай — не хочу...

144 | АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ ЗНАМЯ/03/15 Жена фыркала, Смельцов поскорее нырял за свое укрытие из газетного ли ста. Тайком глазел на фотографии красоток в газете. Спортивные высокие де вушки ему нравились, хотя женат он был на женщине невысокой, полной, и хотя соседям рассказывал, что это она его окрутила, на самом деле больше двух меся цев ходил за строгой медсестрой Валентиной, пока как то не позволила зайти на чай. Чаем тогда, конечно, дело не закончилось.

А еще через месяц другой Валентина объявила, что беременна. Ему двад цать, она чуть старше. Долорес твердила, что могла нагулять и от другого, но, как человек добросовестный, хоть и не без тайных сомнений и терзаний, Смель цов женился.

В сорок два у Смельцова появились изжога и любовница: зазноба по возра сту годилась в дочери. О них не знал никто, кроме коллеги — зубного техника на работе. Тот и сам волочился за женским полом и Смельцова одобрял, изжогу же звал именем тещи и Смельцову тоже советовал.

Чтобы сделать приятное Светлане на ее двадцатый день рождения, Смель цов с рабочего телефона стоматологии позвонил и заказал в клубе столик на двоих.

Уже в клубе, когда Света скинула пальто, он почувствовал, что вокруг зависть, и что завидуют ему, — хороша была его спутница в длинном платье хитоне с ко роткими завитыми волосами и гвоздиками в пробитом языке, ушных хрящах и бровях. Почувствовал себя молодо как никогда, приосанился.

Музыка в клубе играла громко и раздражающе, в виске от этого мгновенно принялось тикать. Света в такт качала головой.

— Нравится? — спросил он, нагибаясь к ней.

— Что?

— Нравится? Тебе здесь нравится?

— А, да, все супер! — и она демонстрировала поднятые большие пальцы.

Заказал ей коктейль, а себе текилу. Вообще он бы пива выпил, но так только гопота делает, объяснила Света, кому нажраться больше не на что. Раз деньги есть, надо тратить.

Раз деньги есть, надо тратить, повторял Смельцов. Деньги были, зубы в лю бом возрасте нужно людям лечить. Вроде все правильно, а противно. Текила противная.

Света уже два раза выходила в туалет, и там, он знал, нюхала кокс.

Он ей как то пробовал запрещать, но в ответ получил:

— Ты мне не папаша. Папаша мне указывал. А за грудь меня, как ты, не лапал и ноги не раздвигал.

В этот момент самым неподходящим образом представилось мерзкое — стар шая дочь, к которой полез в трусы вот такой Смельцов. Но его счастье сидело рядом — плоскогрудое, дерзкое — и отказаться от него он был не в силах.

Возле барной стойки крутилась на шесте девушка. Она уже избавилась от юбки, и вот вот готова была скинуть и остальное, на радость притоптывающим возле нее пьяным мужикам, снимающим ее приседания на камеру телефона.

«Когда только успели нажраться, дебилы?» — подумал Смельцов с раздра жением, налил водки, выпил. Но тянуло опять поглядеть. Похожа танцовщица была на старшую из дочерей, Венеру, ростом тем же и сложением, и поделать с этой схожестью он ничего не мог. Только выпить.

Кончилось все так же стремительно и бессмысленно, как началось. Люди вдруг принялись оборачиваться к сцене, показывать пальцами, недоуменно кри чать. Даже со своего места Смельцову было видно, что случилось: в клубе заго релась потолочка. Уже потом, после происшествия, стало известно: за считаные | 145

КАРТ БЛАНШ АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ

секунды от зажженной пиротехники огонь перекинулся на потолок, обитый пе нопластом.

В микрофон громко объявили:

— Дамы и господа, мы горим, поэтому без паники просим срочно покинуть территорию клуба!

В этот момент точно всех подменили: люди повскакивали с мест, с криками стали ломиться к выходу, Смельцов тоже вскочил и бросился за ними. Повернув голову, он увидел сзади мгновенно возникшее густое облако дыма. Кто то вса дил в него расторопный локоть, и больше Смельцов не оглядывался.

На улицу даже не выскочил, а вытолкнули его. Люди присаживались на кор точки, а то и просто ложились навзничь, совсем раздетые, женщины в одних тонких платьях, а ведь было начало зимы, кто то давился кашлем, чуть в отдале нии с плачем требовали «скорую».

«Дурдом», подумал Смельцов, с трудом глотая морозный воздух, и в этот момент на ум ему пришла не Светлана, оставленная в клубе, а стриптизерка, похожая на его дочь, танцующая возле шеста. Ее место было в глубине клуба, и оттуда она вряд ли смогла бы выбраться, затолкали бы, такую маленькую и ху дую, хоть и грудастую. «А если это и была Веня?» — жуткая мысль пронеслась в голове.

Вдруг в голову пришло: в последнее время случалось, что дочь не приходи ла ночевать домой, говорила, была у подруги. Жена разрешала — мол, дело мо лодое, а на самом деле в пику свекрови. А вдруг не было никакой подруги?..

Смельцова охватил страх, как в самые первые дни после рождения Венеры, когда боялся даже взять на руки неподвижный теплый кулек, отказывался. Жена Валентина обижалась, а он подходил к кроватке и прислушивался: дышит ли? И все время казалось, что не дышит.

И тогда Смельцов побежал.

ПАДЧЕРИЦА

В детстве в книгах с волшебными картинками всегда рядом жили бедные пад черицы, до потери сил выколачивающие ковры и метущие пол, и балованные прин цессы, белыми марципановыми пальчиками тянущие со стола сладости. В семье Васькиных, точно в одной из книжек со сказками, с разницей в три с половиной года, родились внешне похожие, как фасолинки, русоволосые, падчерица и прин цесса. Алиса во всем винила родителей: ей, как старшей, доставалось собирать игрушки, в то время как меньшая хохотала на диване, глядя мультики.

Детство вроде бы отошло, отбежало, заливаясь звонким смехом, бросаясь время от времени мелкими острыми камушками, — а Алиса все никак не могла забыть. Уже далеко был унылый город Камышин с мамой и папой Васькиными, взята в кредит квартира студия не так далеко от Чистых прудов, а капризная младшая сестрица то и дело напоминала, кто есть кто. И сразу проносились пе ред глазами лошадка качалка, резиновые лысые пупсы, красные мамины бусы, да много чего еще — вещи, несправедливо отданные младшенькой, Катюше.

Сестрица позвонила в очередной раз, когда Алиса висела на поручне в мет ро, а вокруг толкались, давили мозоли, шумно дышали в лицо.

— Да, — отозвалась Алиса.

Голос у Катюши был плаксивым — верный знак того, что в жизни шло что то не так.

— Меня Борька из дома выгоняет, — сообщила она, — велел собирать вещи и съезжать. А куда я поеду? Сволочь, знал, куда побольнее ударить.

— Поругались, что ли?

146 | АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ ЗНАМЯ/03/15 — Я у него денег взяла. Сказала, подруге одолжу на пару дней.

— А на самом деле?

— А на самом деле в лотерею играла.

— И сколько?

— Сорок восемь тысяч. Плюс по мелочи, на сигареты, колготки потрати лась. Полтинник, в общем.

— Ну, твою… — не выдержала Алиса.

— И что мне теперь делать? — заныла сестра в трубку. — Алис, ты меня к себе, конечно, не хочешь пускать...

— Даже и не думай.

— Куда ж мне деваться то?

— Работы у тебя все равно нет. Езжай к родителям в Камышин.

— В Камышин? Фу у у, это же деревня...

— Сама виновата. Я бы тоже как твой Борис поступила, сколько можно уже?

Говорили же тебе и просили, — найди работу, не играй, — нет, ты свое...

Катюшка еще бубнила про то, что так оно вышло, не ее это вина, а Алиса стала проталкиваться к дверям, ей выходить. За плечами был хороший рабочий день, без происшествий и форс мажоров, официанты все сменились вовремя, посетителей было достаточно и все ушли довольные.

Карьера Алисы, начавшей, как все, простой официанткой, по русским мер кам считай — обслугой, медленно, но верно шла в гору. Сначала бегала с подно сом, почти два года, в ресторане «Русь» — тяжелом, подпертом деревянными балками, с расписными горящими Жар птицами на потолке и позолоченными фужерами. От всего этого блеска под конец дня болела голова. За пышными сто лами сидели клиенты — усатые, представительные, брали фазанов в яблоках, графинами — прозрачную водку, тарелками — мягкую вяжущую икру. Чаевые были хорошими, перед хлебушком попляшешь, прежде чем им стол украсишь, говорила одна из товарок Алисы. Алиса мысленно соглашалась, пересчитывая вечером бакшиш.

Потом эта самая товарка зазвала с собой попробоваться в «Летучку», мол, там хозяева хорошие. Алиса пошла. И больше в «Русь» с ее тяжелыми мельхио ровыми ложками и чинными красными кожаными винными картами не верну лась. В «Летучку» в прямом смысле слеталась вся молодежь (богема, как объяс нил ей менеджер Миша): горластые молодые артисты, студенты художники, злоязыкие мыслители. Алисе понравилось. Через месяц обнаружилось, что Миша уехал на Гоа, никому ничего не сообщив, и в тот же день Алисе было сделано предложение занять его место.

Появились новые друзья, Алиса успела даже покрутить роман с симпатич ным официантом Васей, но не сложилось, — Вася оказался чересчур самолюбив, точно обезьяна с зеркалом, которая никак не может туда наглядеться. И Катюше с этим ее легкомысленным отношением к жизни тоже не было места ни в ее квар тире, ни в ее сердце! То есть общаться то они общались, обычно короткими смс и по делу, но Алиса была уже в Москве, работала, а Катюша окончила колледж, мама сватала ее на отделение пищевой промышленности, Катюша брыкалась.

Как гром среди ясного неба прозвучал звонок — «я в Москве, буду у тебя сегодня в десять, надеюсь, ты дома». Алиса бросилась телефонировать маме — выяснилось, что Катюша решила попытать свое счастье в столице. «Ты ее пусти к себе, — просила мама, — пока она обживется немного и на работу устроится.

Ты же старшая».

Опять оно! И хотелось, страшно хотелось высказаться, что ей то не к кому было приткнуться, чтобы пожить на первых порах, что снимала Алиса комнату в общаге с тараканами, грела чай на электрической плитке, стирала в ледяной | 147

КАРТ БЛАНШ АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ

воде трусы в раковине. Катюша то, конечно, в общежитии бы жить не смогла, не справилась бы, и вот падает как снег на голову на все готовенькое, — кварти ра со всеми удобствами, стиральной машиной, чудо печкой, глазурованной го лубой плиткой в ванной. И когда вот она, на пороге, ясноглазая, розовощекая с улицы, разве закроешь дверь перед ее носом, особенно что сестра, особенно что младшая?

Смотрела Алиса на Катюшку как на врага, оккупировавшего ее, Алисину, территорию, и проводившего теперь подлые маневры, ходила за ней, подсмат ривала, делала замечания.

«Ты поела, а крошки со стола кто вытирать будет?»

«Вещи свои не разбрасывай всюду, ты не дома, тут мамы нет убирать за тобой».

«Это ты кран не закрыла? Между прочим, я за воду плачу».

И так далее, и прочее, и прочее, и самой Алисе уже неохота было по вечерам возвращаться домой на Чистые пруды, но все равно торопилась, хоть на полчаса пораньше с работы, да успеть, мало ли что Катюша наделала во время ее отсут ствия. Но Катюши обычно не было, приходила она поздно, раздевалась в темно те, Алиса чувствовала, как пахнет от нее алкоголем и сигаретами, и гневалась, что теперь ее простыни тоже будут пахнуть — не Алисиным цветочным конди ционером, а Катюшкиным едким табаком. Не выдержала, попросила маму за брать сестру домой. Вернувшись, обнаружила Катюшу укладывающей вещи.

— В Камышин? — поинтересовалась, пожалуй, в первый раз с момента при езда сестры дружелюбно. — На автобус уже не успеешь, оставайся до утра.

Катюша посмотрела на нее прозрачными голубыми глазами:

— Я переезжаю. Познакомилась с одним мужчиной в клубе, Борис его зо вут. Он предложил съехаться.

— После одной ночи в клубе? — растерялась Алиса.

— Мы встречались уже пару раз.

— И кто он? Сколько ему лет?

— Директор какой то компании. Про возраст я его не спрашивала.

Потом за окном протяжно загудела машина. Алиса, выглянув, увидела чер ный «Мерседес», в который Катюшка впрыгнула, забросив свою сумку на заднее сиденье, и укатила. И тут то и было самое время облегченно вздохнуть, сварить в кофемашине латте и растянуться на диване. Совершенно свободно. Но мысли отчего то не покидали.

Алиса все в своей жизни заработала потом и кровью: где жить, на что жить, а такие, как Катюшка, прибывают из своего «не знамо где», на второй неделе переселяются в дорогие апартаменты и ездят по Москве на «Мерседесах». От такой несправедливости даже дурно делалось, и эта дурная злость точила Али су, въедалась внутрь хуже любой ржавчины, было и не забыть, и не простить.

Какой уж там латте из кофемашины.

Так было до звонка Катюши, объявившей в нос: Борис выгнал. Недолго па рился, каких то неполных полтора месяца. Справедливость восторжествовала.

Сестра в том разговоре не настаивала, не выпрашивала, — хотела вернуть ся, но как ей было не знать, что Алиса твердо откажет.

Зато потом весь вечер кричала в ухо мама:

— Это же сестра твоя, найдет она себе работу! Будете вместе за квартиру платить!

— Этого еще не хватало! — обиделась Алиса, которая себя считала правой и выключила телефон. — Как же, найдет она себе новую работу! Разве что ново го Бориса!

148 | АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ ЗНАМЯ/03/15 Потом были выходные, она валялась на кровати с головной болью (таблет ку принять было лень) и переключала каналы — а мама больше не звонила. Вот и отлично, решила Алиса, ковыряя вилочкой пирожное картошку на кухне в двенадцатом часу ночи, наверное младшенькая вернулась домой. Пусть знает Катюша свой шесток, а на ее не лезет. После пирожного вычистила зубы, как и положено, тщательно, поковыряла выскочивший на лбу прыщик и легла.

Утро началось с неприятностей: не прозвенел будильник, хотя Алиса поклясться могла бы, что завела его. Пришлось ехать через всю Москву, сонную, серую, с немытой головой, подкрашивать глаза тушью в метро, и по гололеду (самое накатанное место — у входа, хоть коньки надевай) бежать до «Летучки».

Незамеченной прокрасться в раздевалку все равно не удалось — нос к носу столк нулась с хозяйкой прямо на входе, лицо у Марины было злым, точно она по ошиб ке проглотила целую ложку касторки.

— У нас двое официантов уволились за выходные, причем ничего не объяс нив, — стала перечислять Марина, — на кухню привезли несвежую форель...

И с этого дня будто кто то провел в жизни Алисы широкой кистью черную полосу. Как из рога изобилия, только с точностью до наоборот, посыпались мел кие неприятности: выйдет в магазин и потеряет кошелек (денег немного, руб лей семьсот, но кошелек от Диора жалко), то плеснет кофейку на работе, и, как нарочно, чашка случится треснутой.

Приближались новогодние праздники, а перед этим намечена была в ка лендаре Алисы поездка в Петербург. По работе, но с симпатичным коллегой Витей. Душа требовала чувств, отношений, а не только сиропных романов и пирожных в двенадцать ночи. Соблазнить Витю не должно было стать трудно стью, Алиса была девушкой привлекательной, модной, а Витя после развода (бро сила жена актриса) ни с кем пока не начал встречаться.

Накануне прошлась Алиса по магазинам и купила кое что необходимое для обольщения разведенного коллеги. Потратилась — брать дешевое не хотелось, полюбить, так королеву, махнула рукой она. Впереди были растраты на Новый год, на подарки родителям, на костюм на корпоратив, — но было уже все равно, ждал ее «Сапсан» на Ленинградском, номер в гостинице «Прибалтийская», и Витя, милый ушастый Витя, к которому хотелось приникнуть грудью.

И тогда то, буквально в последний вечер перед поездкой, судьба нанесла еще один, но самый тяжелый удар. Витя попал в Склифосовского, выйдя вече ром с работы и поскользнувшись нечаянно на том самом катке, образовавшем ся у входа в «Летучку». То есть дворничиха по утрам, конечно, сыпала там и со лью, и песочком, но народ шел, раскатывал дорожку снова до состояния олим пийской дорожки, и Вите случилось неосмотрительно ступить туда своей длин ной ногой в ботинке 43 го размера.

Алиса поверить не могла такому несчастливому совпадению: почему имен но сейчас, когда она оббежала все магазины, осталась с пустым кошельком, а завтра выезжать? И вдруг на фоне всех остальных неприятностей, к которым добавился потоп в ванной у соседей сверху («ремонт мы оплатим, но после празд ников, сейчас не на что»), вдруг на ум Алисе пришло: сглазили! И не просто так, что недобро глянули, а намеренно, специально навели на нее порчу со всеми злоключениями этого мира! Катька, кто же еще.

Сестру Катюшу за ее ледяные голубые глаза еще в детстве ребята прозвали ведьмой. Играли в превращения: Катька закрывала глаза («превращалась»), а потом начинала буянить, бить ребят, хохотать низким голосом. То есть, конеч но, притворялась, какие уж там превращения, но глаз то у нее точно был недо брый. Катькины завистницы горько жалели, что «связались», а сама Катька объяс | 149

КАРТ БЛАНШ АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ

няла все просто: «У меня свое, особое проклятие». Был бы на месте Катьки кто другой, Алиса и сама бы в жизни не поверила, а тут как было не поверить, когда из рук все сыпалось, а Витя с гипсом и сотрясением в Склифе?

Злопамятна Катька, но и она, Алиса, прощения просить не собирается. Было бы за что. Она сестре дорогу не переходила, любимого не отнимала (не чета самой Катьке), просто не хотела больше терпеть ее белье, разбросанное в ван ной, и чтобы ее косметикой пользовались, и чтобы на ее простыни, накурив шись табака, плюхались. Она права, а не Катька. Катька пусть живет с родителя ми в Камышине, в Москву ее звать Алиса точно не собирается, особенно после всего этого.

А может, придумывает Алиса, верит в бабьи сказки про вражу, может, и не делала Катька ничего, не наводила порчу? Может, и не наводила. Только от это го все равно не меняется ничего. Привыкла Катюша, что носятся с ней, что лю бые желания ее исполняются как по мановению волшебной палочки, привыкла легко жить, есть кем то заработанный хлеб, а сама палец о палец не ударит, и все то ей с рук сходит...

Вместо Вити срочно перекупили билет для Любови. Тут Алисе опять не повез ло, с Любовью у нее никогда не ладилось, были они слишком разные: Любовь — шумная, с одышкой, крикливая, спокойной тихой Алисе она была не по душе. Ну чего орать басом, когда можно подойти и нормальным голосом спросить? Нет, Любови нравится обращать на себя внимание, все делать громко, чтобы и слыш но, и видно издали. В «Сапсане» Любовь расположилась в кресле напротив, чемо дан ее (размером с большую собаку) занимал все свободное место у окна, выта щила ворох блестящих журналов, печенье и приготовилась приятно проводить время.

— Ты чего такая кислая, точно лимон съела? — спросила без обиняков. Алиса отвернулась в окну.

В Петербурге была она в первый раз. Да что там, первый раз случилось вые хать вообще куда то из Москвы, до этого все работа, работа. Но ладно бы с кем то другим, с Любовью, сопящей, точно задумавшийся английский бульдог, ни куда не хотелось идти и ничего смотреть. Пока проезжали на такси через город, с грустью думала Алиса, что ей бы Петербург обязательно понравился, приедь она с Витей, а так осталось только горькое чувство, как после того, когда зовут на свидание, а на другой вечер — не звонят.

Встреча по делам ресторана была назначена на девять, до этого времени оставалось достаточно, чтобы прогуляться, заглянуть в питерские магазины и убедиться, что ничем они не отличаются от московских. Любовь затащила Али су в Гостиный Двор, объявила, что хочет прикупить сувениров для московской родни. Это был подходящий момент, чтобы ее покинуть, так Алиса и сделала, сославшись на головную боль и желание прогуляться по Невскому.

— А ты не заблудишься? — заботливо спросила Любовь. — Дорогу то к го стинице найдешь?

Алиса уверила, что да, что найдет, что в сумочке у нее специально для поезд ки приобретенная карта, и Любовь, наконец, согласилась, отпустила ее, очень уж ей хотелось в питерские магазины, и очень уж противна была мысль прогуливаться под тающим не долетая до земли снежком по берегу серой зимней Невы.

На улицах было малолюдно — не то что в Москве, петербуржцы пересели на железных коней в этот вечер. Начинало смеркаться, и уже маячили повсюду желтоватые глаза фонарей и фар, размываемые между мокрыми от тающего снега ресницами. Алиса свернула с проспекта на улицу поменьше, там не чув ствовалось ветра и было посуше, но все равно захотелось зайти в какое нибудь 150 | АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ ЗНАМЯ/03/15 тихое местечко, выпить чашку горячего чая. И Алиса пошла быстрей, надеясь наткнуться на что то подходящее, с теплыми оранжевыми абажурами, запахом булочек с маслом. Прошла она уже достаточно, но ничего не попадалось, и спро сить было некого, — пешеходы пробегали быстро, почти незаметно, а кричать им в спину было уже неудобно.

Тогда Алиса развернулась и пошла обратно, всю дорогу ей казалось, что нуж но идти прямо, прямо — она же по пути никуда не сворачивала, и она выйдет на улицу, ведущую к Невскому. Но шла она, шла, прибавив шаг, а та первая улица так и не показывалась, более того, стало чудиться Алисе, что идет она совсем в проти воположную сторону, а вокруг все те же дома с тусклыми огоньками. Она взгля нула на часы — следовало бы ей поторопиться, чтобы вовремя успеть на встречу в гостинице, и к тому же не мешало бы переодеться из мокрого.

Идти дальше вслепую не было смысла, нужно было остановиться и спро сить у прохожих, как же ей выйти, может, и не к Невскому, если ушла она дале ко, но хоть к ближайшей станции метро, там то она быстро сообразит, что к чему. На ее беду, улица вдруг совершенно обезлюдела, черные пробегающие пальто под черными же шляпами куда то пропали, растворились в северной де кабрьской ночи. Мелькнула впереди чья то тень, и Алиса поспешила вслед за ней, чтобы догнать, спросить, — но, добежав до поворота, увидела, что улица была пуста, то ли показалось, что кто то тут был, то ли человек нырнул в одну из улочек и пропал.

Алиса совершенно расстроилась, гулять ей расхотелось, Петербург не нра вился совершенно, тянуло домой, в Москву, к тому же стали замерзать ноги в оленьих ботиночках. Тогда решительно вытянула она из сумки карту и, спря тавшись спиной от ветра, бросающего мокрые горсти снега, развернула ее, шаря пальцем в поисках улицы. Табличка, под которой она остановилась, значила «Гамбургская», Невский на карте нашелся, а вот Гамбургской, сколько ни иска ла она, поднеся карту совсем близко к лицу, не было. Переименовали? Город вдруг стал совсем чужим, незнакомым, а Гамбургская самой враждебной ули цой Петербурга.

Алиса побежала — сначала тихонько, чтобы согреться, а потом, охвачен ная отчаянием — никак отсюда не выбраться, — быстрее и быстрее. Сумка била по ногам, мешалась, куртка промокла, но Алиса мало обращала на это внимание. На углу висели часы, показывавшие, что на встречу она уже опоз дала. Внезапно впереди мелькнули желтые спины дождевиков. Их было шесть или семь, и нужно было еще их нагнать. Фигуры потянулись в сторону — вид но было, что уходят.

— Стойте! — крикнула Алиса. — Подождите!

Один из них обернулся, услышав ее. Другие тоже остановились.

— Вы не знаете, что это за улица? — спросила Алиса, подбегая. — Мне нуж но на Невский или в метро. Я москвичка, первый раз в Питере, заблудилась...

Человек открыл рот (на верхней губе у него лежали седые мохнатые усы) и заговорил. Только понять Алиса ничего не могла. Она бросилась спрашивать других — но все они, как один, лопотали что то непонятное, так что не разоб рать ни одного слова, и вдруг под одним дождевиком ей показалось — только на секунду, — что блеснули на нее прозрачные голубые Катины глаза.

Она вскрикнула, отшатнулась, и бросилась от них. Уже ничего не видя и не разбирая дороги, всхлипывая, бежала она, не глядя на указатели, и подступив шая ночь окутала ее, проглотила.

Группа немецких туристов переглянулась и отправилась к ожидавшему их автобусу. Они еще должны были успеть посмотреть, как в этом году последний раз в Петербурге разводят мосты.

| 151

КАРТ БЛАНШ АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ

ЗАПРАВКА

Заправка была одинокая, унылая, казалось, слышно было жужжащих над ней скучных мух. Иоганн и Ида, проведшие в дороге все утро, подъехали на ма шине, вышли наружу. Ида с жалостью глядела на белые туфли, утонувшие в пыли.

— Пока я заправлюсь, зайди, пожалуйста, за водой. Без газа. Я забыл взять, — сказал Иоганн.

— У меня мелочи нет, — ответила Ида.

— Вот возьми, — он вытянул из бумажника пластиковую карту, — пароль девятнадцать — тридцать девять. Легко запомнить, — и стал вытягивать шланг.

Внутри было холодно (мощный поток воздуха от кондиционера заставил Иду поежиться) и тесновато. Несколько холодильников, кофемашина, хот доги.

Поллитровую бутылку воды она захватила с полки. Остановилась возле надпи си Kasse, за прилавком никого не было. Часы над стойкой с сигаретами показы вали четверть десятого.

Ида не любила очереди, вспоминала, как стояли они в очередях с бабушкой в девяностых. В магазин под ними привозили дешевые кости, туда сразу выстра ивалась толпа. Воспоминание было неприятным, она его отгоняла.

Сзади нее кто то кашлянул — она услышала, оглянулась и увидела девочку, подтиравшую пол, — рядом ведро с мыльной водой. Сразу бросались в глаза поперечная тяжелая складка на ее лбу, густые черные брови и обернутый вок руг головы платок. Мусульманка. Может, арабка или турчанка, Ида точно не знала, их в Германии было много.

— Ты на кассе?

— Нет. Там он, во дворе, — девочка махнула рукой.

— Ты не могла бы позвать?

— Сейчас, — девочка отставила швабру, подошла к двери, открыла ее и за кричала. Раздался неясный ответ, из за двери спустя минуту показался мужчина, он был тучен, с пробивающейся бородкой, черными густыми волосами на руках, которые заметны были из под подобранных рукавов.

— День добрый, — у него тоже был акцент, но не такой сильный, как у де вочки, — три двадцать, пожалуйста.

Она протянула ему карту.

— Пин, пожалуйста.

Ида набрала 19 39.

— Неверный пин. Попробуйте еще раз, пожалуйста.

Набрала опять.

— Неверный пин, — покачал головой мужчина. — Можете заплатить на личными.

— У меня нет, — растерянно пробормотала она. — Можно еще раз попро бовать?

— Карта будет заблокирована, фрау, если и в этот раз пароль будет непра вильный. Точно хотите попытаться?

— Не надо, оставьте. Я выйду и спрошу у мужа пароль, — сказала она. Это был первый раз, когда она назвала Иоганна мужем в присутствии кого то тре тьего, и почувствовала гордость, — это карта мужа.

— Как желаете, фрау.

Девочка стояла и смотрела на нее, от тряпки ее натекла лужа на пол, и муж чина прикрикнул. Девочка понравилась Иде, понравилось, что она молча вы полняет работу — не самую чистую, трудно было представить на ее месте нем ку, что смотрит открыто, не нагло. Так смотрят дети.

152 | АННА ОСТАНИНА РАССКАЗЫ ЗНАМЯ/03/15 Ей хотелось рассказать об этой девочке Иоганну. Она потянула на себя стек лянную дверь, вышла — после холодного кондиционного воздуха на улице каза лось душно и жарко. Оглянулась. Машины Иоганна там, где он остановился, не было. Самого Иоганна тоже не было видно.

«Вот еще, — подумала она, — решил спрятаться». Но прятаться особенным образом было негде, разве что за тот же угол заправки. Заглянула туда. Бочком стояли две незнакомые машины.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«ОПР ЗА Ре ш е т к а м и Ф ОРЛИ А. Плеско. звезда Пермь 1924 г. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Международная Организация Помощи Борцам Революции. ПЕРМСКИЙ ОКРУЖНОЙ КОМИТЕТ. А. Плеско.ЗА РЕШЕТКАМИ ФОРЛИ. SSSffi ПЕРМЬ. — 1924 Художеств...»

«Информация для посетителей ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СОБРАНИЯ ДРЕЗДЕНА Двенадцать музеев, составляющие единый комплекс, образуют неповторимое тематическое разнообразие всемирно известных Государственных художественных собраний...»

«УДК 811. 161.1’42 К.Л. Ковалёва ПОРТРЕТНЫЕ ОПИСАНИЯ ШТАБС-КАПИТАНА РЫБНИКОВА В РОМАНЕ Б. АКУНИНА "АЛМАЗНАЯ КОЛЕСНИЦА" КАК ОТРАЖЕНИЕ ВНУТРЕННЕЙ ДИАЛОГИЧНОСТИ ТЕКСТА У статті досліджуються деякі мовні засоби вираження внутрішньої діалогічності при описуванні портрета штабс-капітана Рибнікова в романі Б. Акуніна "Алмазна колісн...»

«225 ЭТНИЧЕСКИЕ Ю. Г. ЮШКОВА-БОРИСОВА ОСОБЕННОСТИ НАСЕЛЕНИЯ РОССИИ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ПРОЦЕССЫ ПРОИЗВОДСТВА В РЕГИОНАХ Ключевые слова: этничность, население, трудовая мотивация, ассимиляция Key words: ethnicity, population, labour motivation, assimilation На повестке д...»

«1 Эрдели Г.С. Почему трава растёт? – Воронеж: электронная версия, 2014. 45 с. Охраняется законом об авторском праве. Нарушение ограничений, накладываемых им на воспроизведение всей книги или любой ее части, включая оформле...»

«Брошюра Как помочь человеку, переживающему травму Как помочь человеку, переживающему травму 1. Поощряйте человека к рассказу вам о его (ее) чувствах.2. Не ждите, что мужчина будет справляться с тр...»

«427 Доклады Башкирского университета. 2016. Том 1. №2 Женские образы в романе Теодора Драйзера "Гений" О. Ф. Демина Башкирский государственный университет Россия, Республика Башкортостан, г. Уфа, 450076,...»

«ЛЮДМИЛА КОЗЛОВА Книжная серия БЛИЦ книга 1 и 2 г. Бийск, 2001 г Адрес редакции : 659300, г, Бийск, ул. Л.Толстого, 148 Учредитель: Бийский Литературный Центр "БЛИЦ" Президент Дмитрий Шарабарин Бийское отделение краевой писательской организации Руковод...»

«R Пункт 8 Повестки дня CX/CAC 14/37/9 СОВМЕСТНАЯ ПРОГРАММА ФАО/ВОЗ ПО СТАНДАРТАМ НА ПИЩЕВЫЕ ПРОДУКТЫ КОМИССИЯ КОДЕКС АЛИМЕНТАРИУС 37-я сессия, МЦКЖ Женева, Швейцария, 14-18 июля 2014 года ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО РАЗРАБОТКЕ НОВЫХ СТАНДАРТОВ И РОДСТВЕННЫХ...»

«Вариант 1 Часть 1. Ответами к заданиям 1–24 являются слово, словосочетание, число или последовательность слов, чисел. Запишите ответ справа от номера задания без пробелов, запятых и других дополнительных...»

«М.А. Русанов АСИТА ДЕВАЛА В ИНДИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. ЧАСТЬ I: БУДДИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ Во многих памятниках буддийской агиографии содержится легенда о мудреце Асите Девале, предсказавшем просветление Гаутамы, когда будущий Будда был еще младенцем. Мудрец Асита известен не только из буддийской литературы. Асита Девала счит...»

«2 ББК 60.5 Р69 Рецензенты: д.с.н. Антонова В.К., д.с.н. Иванова И.Н. Романов П. В., Ярская-Смирнова Е. Р. Политика инвалидности: Социальное гражданство инвалидов в современной России. – Саратов: Изд-во "Научная книга", 2006. – 260 с. Р69 ISBN 5-9758-0216-4 Анализируются процессы конструирования инвалидности в постсоветской России. Катег...»

«Аукционный дом "КАБИНЕТЪ" Рукодельный стихотворный конструктивистский альбом карикатур на сотрудников Полиграфтехникума. [М., 1930-е]. Формат издания: 43,5 х 33 см.; 9 листов карикатур с использованием коллажей, фотографий и акварели. Передняя обложка отсутствует. Н...»

«МИР ИЕРОНИМА БОСХА: "ОСЕНЬ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ" "Мой взгляд (ок. 1450-1516) устремлялся как бы в глубины вечернего неба, но было оно кроваво-красным, тяжелым, пустынным, в угрожающих свинцовых прогалах и отсвечивало медным, фальшивы...»

«Технологическая карта с дидактической структурой урока 8 класс Тема урока: Разделенные колючей проволокой, или Нацистский мир глазами ребенка Цель урока: -познавательная: познакомить с биографией ирландского писателя Джона Бойна, его взглядами на проблемы фашизма в Европе, развивать навыки анализа художественного произведения -р...»

«Лелянова З. С. Бразильская сказка (путевой дневник) Череповец Хочу рассказать о нашей с Машенькой поездке в Бразилию. Что занесло нас в такую даль? Нет, не любовь к экзотике, не интерес к карнавалам в Рио-деЖанейро, а моя болезнь. Не буду называть её ни по имени, ни по отчеству, обозначу словом "проблема". Врачи с такой штукой справ...»

«Научно-исследовательский сектор Школы-студии (институт) им. Вл.И.Немировича-Данченко при МХАТ им. А.П.Чехова Вл. Саппак Блокноты 1956 года Москва Издательство "Московский Художественный театр" УДК 654.17...»

«KО Н ТРО ЛЬН Ы Е РАБО ТЫ П О РУС С КО М У ЯЗЫ КУ Д ЛЯ С ЛУШ АТЕЛЕЙ П О Д ГО ТО ВИ ТЕЛЬН О ГО О ТД ЕЛЕН И Я И П О Д ГО ТО ВИ ТЕЛЬН Ы Х КУРС О В М И Н СК БГУ УДК 811.161.1(075.3)(076.1) ББК 81.2Рус-922 К64 А в т о р ы: И. А. Сокольчик, С. Н. Нагорная, М. А. Романовская, Я. М. Шабанович, Е. В. Кутян Рекомендовано уч...»

«Организация Объединенных Наций A/HRC/FMI/2015/1 Генеральная Ассамблея Distr.: General 9 September 2015 Russian Original: English Совет по правам человека Форум по вопросам меньшинств Восьмая сессия 24–25 ноября 2015 года Предварительная повестка дня и аннотации к ней Записка Секретариата Предварительная повестка дня Утверждение повест...»

«УДК 821.161.1-312.4 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 О-94 Оформление серии А. Старикова Очаковская, Мария Анатольевна. О-94 Проклятие Византии и монета императора Константина : [роман] / Очаковская Мария Анатольевна. — Москва : Изда...»

«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА. ПОСТУПЛЕНИЕ: НОЯБРЬ 2015 г. Австрийская литература Американская литература Английская литература Аргентинская литература Итальянская литература Немецкая литература Нидерландская литература Польская литература Русская литература Поэзия Проза Швед...»

«Турклуб "Романтик" г. Одесса (полное название организации, проводящей поход) Отчет о горном туристском спортивном походе пятой категории сложности по Заалайскому хребту (Западная часть) Центральный Памир совершенном с 26 июля по 31 августа 2016 г. Маршрутная книжка № 20/16 Руководитель групп...»

«Фомина Мария Анатольевна НЕ ВСЯКОЕ ДОБРО ЕСТЬ ДОБРО (ПО РАССКАЗУ А. П. ЧЕХОВА КРЫЖОВНИК) В статье осуществлено исследование добра и зла в рассказе Крыжовник А. П. Чехова. Результатом исследования стало раскрытие главной идеи перерождение челове...»

«Аукционный дом и художественная галерея "ЛИТФОНД" Аукцион II РЕДКИЕ РУССКИЕ КНИГИ ИЗ ЧАСТНОГО СОБРАНИЯ 12 ноября 2015 года 19:00 Сбор гостей с 18:00 Ресторан "Турандот", Предаукционный показ с 27 октября по 11 ноября Фарфоровый зал (кроме воскресенья и понедельник...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.