WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Литературная премия Ивана Петровича Белкина (лучшая повесть года) Жюри определило финалистов 2011 года: Ирина Богатырева, «Товарищ ...»

-- [ Страница 5 ] --

Ну и, наконец, в тесноте книжных страниц легко упустить какую нибудь тен денцию, которой пренебрегать, пожалуй, и не стоит. Столь же стесненный объемом, назову только одну. Авторы склонны видеть в критике русского футуризма лишь одну линию, лежащую на поверхности, которую условно можно определить назва ниями изданий «Искусство коммуны» — «Леф» — «Новый Леф», а сущностно — как конструктивистскую и агитационную. Но при этом совсем выпадает очень существен ная для 1920 х годов линия зауми: неканонический для советской литературы Хлеб ников, «41о» с многочисленными «трактатами» Крученых и Терентьева, статья Ма левича «О поэзии» и его деятельность в ГИНХУКе, Туфанов, ранние обэриуты… От них шла другая критика, и неслучайно за пропаганду заумной поэзии, отвлекающей пролетариат от социалистического строительства, давали реальные лагерные сро ки. Да, эта тенденция была насильственно прервана и ушла в подполье, но разве ее надо забыть? Только нехваткой места я могу объяснить ее неупоминание, особенно если вспомнить, что главу, где ее стоило бы назвать, писали итальянские слависты, прекрасно знающие изданные в Италии книги именно об этом изводе авангарда и авангардистской критики.

Надо надеяться, что нынешнее издание скоро разойдется (а нет сомнения, что оно должно стать пособием для всех филологов русистов), и в новом найдется место тому, что пока осталось непрописанным.

172 | КРИТИКА КРИТИКИ ЗНАМЯ/04/12 Андрей Турков Насколько помнится, истории русской литературной критики советской, а час тично и более поздней эпохи до сих пор были посвящены лишь некоторые заключи тельные главы учебника для вузов, вышедшего десять лет назад в столичном изда тельстве «Высшая школа» под редакцией В.В. Прозорова.

В книге, о которой сейчас идет речь, она представлена несравненно шире и пол нее. Но, отдавая должное труду, проделанному авторским коллективом, не могу скрыть, что на некоторых страницах я все же «спотыкался».

Вроде бы, пора попривыкнуть к той размашистости, с какой характеризуется в нашей печати минувшая пора, но — вот поди ж! — сильно покоробило безапелля ционное утверждение, будто «руководство критикой» со стороны партаппарата «было практически полным».

(Кстати уж, несколькими страницами позже пришли на память и давние смеля ковские строки: «Только мне обидно за своих поэтов», — а именно по прочтении нижеследующего:

«К концу сталинской эпохи советская поэзия практически трансформировалась в рифмованную идеологию. Она состояла из стихотворной продукции, посвящен ной “борьбе за мир”, “рабочим будням” и восхвалениям вождя. Лидерами этой по эзии стали, с одной стороны, квазигражданские поэты от Симонова до Суркова и Грибачева, а с другой — поэты песенники от Исаковского и Твардовского до Мату совского».

Особенно удивительно выглядит эта «вселенская смазь» применительно к «пе сеннику» — автору «Василия Теркина» и «Дома у дороги», не говоря уж о его запре щенной книге «Родина и чужбина»!) Вернемся, однако, к критике. Авторы вышеприведенной ее характеристики впра ве сослаться на слова современницы той эпохи Л.Я. Гинзбург, писавшей, что тогда литературоведение «по большей части состояло из одних возгласов преданности», — и распространить сказанное на критику.

Но ведь все же — «по большей части», а не целиком!

Есть же разница между оценками того же «Теркина» в некоторых статьях воен ных и послевоенных лет!

«Первое чувство, какое вызывает поэма Твардовского, — радость. Радость — потому что совсем неожиданно появился у тебя и у твоих фронтовых товарищей единственный в своем роде, неунывающий, простой и верный друг.

Он будет на дежным, милым спутником на трудных дорогах войны… Воин труженик! Предан ный сын своей земли, ненавистник зла и варварства, жизнелюбец, храбрец без позы, добряк без корысти, правдолюбец без ханжества, балагур без паясничества, фило соф без хитроумия… Прочитайте поэму. Перед вами предстанет живая душа вою ющего народа», — писал (чтобы не сказать: пророчествовал) Даниил Данин после появления первых же глав «Книги про бойца».

А вот другой голос, прозвучавший сразу после ее завершения:

«Но здесь встает один законный вопрос. Верно, война… была всенародным де лом… Но не менее важна здесь и вторая сторона дела, неразрывно связанная с пер вой. Стихия всенародного подъема в дни Великой Отечественной войны была про низана организующим началом. Миллионы стремлений и усилий были оформлены волей и разумом советской власти, коммунистической партии. Звенья победы — вплоть до мельчайших — ковались по единому и великому плану… В стихах Твар довского мы видим уже как бы результат, следствие этого воздействия…» (из статьи Е. Книпович).

Не посетуйте на длинные цитаты: до чего ж выразителен контраст между пер вым, горячим высказыванием критика (и, в сущности, как показало время, мнени ем народным!) — и (пусть еще осторожной) «ретрансляцией» начальственных ука заний, которые вскоре зазвучат куда более откровенно и настоятельно (вспомним судьбу первой редакции фадеевской «Молодой гвардии», «повинной» в недооценке «организующего начала»!).

| 173

КОНФЕРЕНЦ ЗАЛ КРИТИКА КРИТИКИ

В щедринской «Истории одного города» об одном персонаже сказано, что он не столько сражался, сколько был сражаем. Читателям книги, о которой речь, Д. Данин если и запомнится, то как мельком упомянутая жертва печально известной «борьбы с буржуазным космополитизмом» на рубеже 40—50 х годов минувшего века. Но хо чется напомнить, что он еще и сражался!

В свое время критик Марк Щеглов так пересказывал эпизод из книги Виталия

Бианки, которую рецензировал:

«Когда то землю покрывало море, говорится в этой сказке, и звери жили очень неудобно, так как суши совсем не было. И тогда собрались звери и стали просить кита достать со дна моря немного земли. Кит не смог. Птичка Люля нырец вызва лась помочь общей беде… Три раза ныряла Люля, пузырьки, выскакивавшие на по верхность, становились розовыми, а потом красными от Люлиной крови, но в пос ледний раз, когда Люля вынырнула вверх лапками, чуть живая, с капелькой крови на кончике клюва, она все таки принесла с собой щепоть земли. Сделали звери из нее остров, зажили вовсю, а про Люлю забыли».

Несмотря на свою молодость, болезнь и трагическую кратковременность своей литературной деятельности, Марк сам был из тех, кто в пору подлинного потопа спекулятивных, «лакировочных» и попросту бездарных «произведений» тоже с край ним напряжением сил, — щепоть за щепотью — создавал почву для подлинного, правдивого искусства или, если воспользоваться словами Щедрина, способствовал расширению арены реализма.

Про него в данной «Истории русской литературной критики» вроде бы не забы ли: упомянули в кратком перечне «резких критических выступлений» «Нового мира»

в годы первого редакторства Твардовского (в «прозоровском» учебнике Марку было отведено места куда побольше, как и некоторым его коллегам).

Но вот, вспомнив другого активно и ярко трудившегося в ту же пору критика, обращаешься к именному указателю… Ага, есть Огнев, — правда, не Владимир, а Н.

Опечатка, думаешь. Ан нет, в одном случае упомянут прозаик, автор известного в свое время «Дневника Кости Рябцева», в другом же… генерал, персонаж пьесы Кор нейчука «Фронт»!

Если «сражаемые» как мнимые космополиты театральные критики Ю. Юзов ский, И. Гурвич, А. Борщаговский и ряд других в книге названы, то их более молодые коллеги, например, Владимир Саппак, выступивший также пионером в исследовании новорожденного искусства (книга «Телевидение и мы»), и Инна Соловьева — нет (хотя последняя была «в придачу» еще и многолетним автором «Нового мира»).

Досадно, что у читателя могут возникнуть своего рода «аберрации», когда, ска жем, талантливый критик А.Н. Макаров, сыгравший заметную роль в творческой судьбе В. Астафьева (написавшего об Александре Николаевиче книгу «Зрячий по сох»), А. Рекемчука, В. Семина, выглядит исключительно как борец с «космополи тизмом»1 да один из тех, кто «не принимали молодую прозу “Юности” 60 х годов»

(хотя вряд ли с позиции «неприятия» могла родиться пространная и обстоятельная статья «Идеи и образы Василия Аксенова»).

Такие вот «заметки на полях»… Марина Абашева Главы, посвященные литературной критике и теории 1970—1980 х годов, от четливо воплощают установку книги в целом. «История русской литературной кри тики: советская и постсоветская эпохи» явно имеет целью не столько «критику кри тики», сколько опыт в жанре интеллектуальной истории, истории идей. История

–  –  –

критики здесь очевидно понимается как концептуализация, предельное обобщение критических концепций. И, надо заметить, выстраивается в постоянном аналити ческом внимании не столько к литературным текстам и критической их интерпре тации, сколько к инстанции власти. Что же делать, если именно власть и обеспечи вает (карая, милуя, натравливая, руководя) сюжеты борьбы и побед советской, да и постсоветской критики.

Период застоя — годы, отмеченные ресталинизацией политики, бюрократиза цией литературной жизни, ритуализацией официального дискурса — М. Липовец кий и М. Берг описывают с помощью дуальных моделей: официоз — андеграунд, почвенники — западники2. Таксономия прошлых лет, разделявшая литературную критику на три лагеря — партийного официоза («Октябрь»), либералов («Новый мир») и националистов («Молодая гвардия»), в 70 е, по мнению авторов главы, све лась к стержневой полемике националистов патриотов и либералов западников. В выразительном определении критика М. Лобанова, это столкновение «непримири мых сил — нравственной самобытности и американизма духа». В контексте всей книги очевидно, что такая структура литературного поля имеет глубокие корни: «низ копоклонство перед Западом» сороковых назовут «космополитизмом» в пятидеся тые. (Различия, конечно, важны для индивидуальных судеб: за что в 30 е могли рас стрелять, за то в 50 е — посадить, в 70 е — уволить). В 70 е партийная критика, согласно логике Липовецкого, мимикрировала: критики А. Метченко или А. Овча ренко просто переводили национальные идеологемы на язык партийной ритори ки, а дискурс националистической критики оформился как антисоветский («патри отический дискурс отвергал большевизм как агрессию западной модернизации, по этому ссылки на Ленина и коммунизм носили здесь формальный характер»). Глав ными составляющими этого дискурса автор называет антизападничество, антимо дернизм и антиинтеллектуализм. Либеральная же критика анализируется с пози ций не столько идеологических, сколько генетических и стилистических: описана критика социологическая (И. Дедков, В. Кардин, А. Турков и др), импрессионис тическая (А. Белинков, В. Турбин, С. Рассадин, Б. Сарнов), академическая (А. Бо чаров, Г. Белая, А. Марченко, И. Роднянская, М. Лейдерман), эстетическая (С. Чупри нин, А. Латынина, Н. Иванова, В. Новиков, В. Ерофеев), философская (М. Эпштейн, Б. Гройс, Т. Горичева).

Авторы главы правы в том, что за литературной полемикой скрывалась (не очень и тщательно) идеологическая борьба. Потому то власть скандально и опасно реаги рует на зеркальное отражение своей проблематики в неофициальной культуре: пере чень арестованных и посаженных в лагеря авторов московского и ленинградского сам издата, приведенный М. Бергом, заставляет отказаться от представления о 70 х как времени вегетарианском.

Эта дуальная модель отношений почвенников и западников представляется неистребимой и вечной, как полемика Никиты Ивановича и Льва Львовича среди спаленного Кудеяр Кудеярычска в финале «Кыси» у Толстой: власть многажды меня ется, а споры воспаривших почвенников и либералов остаются. Как и в среде рус ских эмигрантов — о чем свидетельствует Кэтрин Таймер Непомнящая в главе, по священной литературной критике русской эмиграции. Борьба журналов «Континент»

и «Синтаксис» напоминает своей непримиримостью сражения между журналами метрополии, а строгие эмигрантские критики ищут пороки в ближайшем зеркаль ном «Другом»: так, в равно порицаемых с обеих сторон «Прогулках с Пушкиным»

А. Синявского Р. Гуль усматривал «знак вырождения советской культуры», тогда как А. Солженицын видел «симптом губительной свободы эмиграции».

–  –  –

Вечные эти споры не утихают и сейчас, их энергия опаляет оценки пишущих о прошлом. Понятно же, что в националистической критике 1970 х М. Липовецкий видит фундамент будущего имперского пафоса и антисемитизма, характерных для националистической критики сегодняшней. И не напрасно. Теперешний извод изо ляционистских, неоевразийских и прочих национально патриотических идей отли чается предельной радикальностью и открытостью — с ними можно выйти прямо к многотысячной толпе, собравшейся на Поклонной горе на разрешенный полити ческий митинг.

Но вернемся в 70 е, которые, впрочем, продлились до 1985 го. Противостояние 70 х в 80 ые оборачивается «гражданской войной в литературе» (по формулировке С. Чупринина), о чем и напомнили Б. Менцель и Б. Дубин в главе «Литературная критика и конец советской системы: 1985—1991». Война в литературе шла, но В. Ерофеев уже провожал эту литературу своими «Поминками». И авторы главы о 80 х не столько разбирают идеологические противоречия критиков, сколько фиксируют становление нового: институций литературной жизни, стратификацию литературно критического поля (поколенческую, например), содержание критиче ских дискуссий: о «другой» литературе, о шестидесятниках, о постмодернизме… Четыре главы книги, посвященные 1970—1980 м, поворачивают эпоху разными гранями. Неожиданнее (или долгожданнее) всего — невозможное в любых преж них «Историях критики» включение в поле обзора теоретических школ. Хорошо, что глава «Открытия и прорывы советской теории литературы в послесталинскую эпоху»

написана Уильямом Миллсом Тодом III (как некоторые другие главы книги, созданной интернациональным авторским коллективом). Со стороны и в системе виднее то, что клочками открывалось отечественному филологу современнику по мере преодоления книжного дефицита, отсталости вузовского преподавания или сознательного небрежения официально доступными источниками. Труды ИМЛИ, тартуско московская семиотическая школа и первые подходы к советской социологии литературы (книга «Литература и социология», 1977 г.) никогда, признаюсь, мною не рассматривались в одной интеллектуальной плоскости. А затверженные едва ли не наизусть идеи Лотмана, Бахтина и Гинзбург обретают новый смысл при включении в контекст западного литературоведения. Оно, рассказывает автор главы, в каждое десятилетие открывало разные работы Бахтина, стимулировавшие то «новую критику», то социолингвистику, то иные актуальные научные направления, которые мы, в свою очередь, воспринимали как новое слово.

Столь обширный корпус различных по глубине и смыслу идей, изобилие объяс нительных моделей порой не позволяют показать что то важное «крупным пла ном». Полагаю, книге не избежать и иных упреков. На риск обрекают сам замы сел, сам жанр проекта. Трудно отделаться от мысли, что к имеющемуся толстому тому необходимо присовокупить некую хрестоматию (или глубокие гиперссыл ки). Но главная мысль по прочтении — книгу необходимо немедленно перечитать и даже переписать: соотнести эксплицированные идеи, повысить уровень плотно сти, степень метаописания, метаосмысления этого огромного материала, сам факт существования которого представляет огромную ценность. Е. Добренко в преди словии к книге справедливо заметил: вся история советской критики была исто рией стирания истории — для нее не было ни позитивной концепции, ни собствен но материала, «поскольку то, что составляло самую суть литературной критики и теории, либо трактовалось как история ошибок, либо находилось вне истории».

Действительно, советская историко литературная матрица не могла вместить критику «литературного распада» начала ХХ века, критику эмигрантскую («бе логвардейщина»), послереволюционную советскую («групповщина», вскоре осуж денная по персоналиям), затем наступило табуирование сталинского прошлого… Добавим внутрицеховые проблемы: то заканчивается литературный процесс как таковой, то критики уходят в эссеисты или в рекламисты… Теперь материал вот он, перед нами. И он убедителен, заставляет поверить редактору книги: «Исто рия критики есть интеллектуальная, институциональная и социальная история литературы».

176 | КРИТИКА КРИТИКИ ЗНАМЯ/04/12 Мария Черняк К справедливым словам Бориса Пастернака о том, что «большая литература су ществует только в сотрудничестве с большим читателем», следует добавить и то, что большая литература существует в активном сотрудничестве с «большой критикой», поскольку триада «писатель — критик — читатель» остается необходимой составля ющей для любого нормального и полнокровного литературного процесса. Критика называют идеальным посредником, прокладывающим пути к постижению совре менной культуры и строящим мосты, связывающие писателя и читателя. Нужно по мнить и о том, что критика в России всегда была неотъемлемой и равноправной составляющей не только литературного процесса, она существенно влияла на дви жение общественной мысли, претендовала на статус «философии современности».

В критических статьях, как в зеркале, отражаются болевые точки эпохи, ее противо речия и узловые проблемы. В связи с этим актуальность и своевременность появле ния серьезного научного труда «История русской литературной критики» под ре дакцией Е. Добренко и Г. Тиханова вполне очевидна.

Главное достоинство обсуждаемой книги состоит в том, что ее авторы, автори тетные и широко известные в мире исследователи, щедро делятся с читателем. Ог ромный, впервые в таком объеме собранный материал по истории русской критики ХХ века, безусловно, провоцирует диалог, создает особое поле для разговора о цело стной истории отечественной литературы непростого «Ха Ха» века. Диапазон про блематики принципиально меняет структурное рассмотрение любых фактов и ар тефактов культуры. Для авторов книги критика интересна прежде всего как соци ально культурная институция, необходимая для выяснения закономерностей раз вития литературного процесса. Такой исследовательский ракурс дал возможность особого взгляда на историю русской литературы. Научный аппарат книги, удобная система сносок, впечатляющая библиография порождают своеобразный стереоско пический эффект.

С. Зенкин, изучая становление в литературе идеи культуры, очень точно опре делил методику своего исследования как «серию методических зондажей, наподо бие геологических скважин или шурфов, которыми прощупывают некоторые осо бенно чувствительные точки историко литературного ландшафта»3. Мне кажется, что подобная методика точечного зондирования «литературного ландшафта» близ ка и авторам обсуждаемой книги, ведь охватить весь литературный материал, име ющий отношение к заявленной теме, просто не представляется возможным ввиду его объема и диффузности. Составители исходят из того, что «широкий принцип включения обеспечивает максимальную многомерность картины развития инсти тута русской критики с 1917 года до наших дней». Хотя, думается, что именно этот «принцип включения» может вызывать определенные дискуссии. Вопрос о том, по чему не назван или не процитирован тот или иной критик, мне кажется беспочвен ным. Задача авторов, видимо, состояла в выстраивании определенного маршрута, по которому двигалась критика ХХ века, в выяснении причин остановок, «задержек в пути» или «изменений в расписании». Это, безусловно, удалось (хотя нельзя не заметить иногда излишней перечислительности и скороговорки). Тем не менее, уве рена, что у многих возникнет вопрос, почему просто игнорируется, не упоминается даже в дискуссионном или просто описательном ключе критика так называемых «ну левых» годов. Конечно, стоит согласиться с констатацией авторами книги кризиса критической мысли 2000 х, вызванного «потерей социальной позиции и все большей неэффективностью интерпретационных стратегий» (с.721). Но все же нельзя не заме тить приход в литературу нового поколения, спорного, противоречивого, но, безус ловно, ярко отражающего ментальные сдвиги, произошедшие в начале XXI в.

–  –  –

Педагог Е.

Ямбург, рассматривая прозу молодых писателей XXI века как возможность понять поколение своих учеников, справедливо отмечал:

«Бессмысленно искать в молодой литературе какое то одно ведущее течение ….

Их разноголосица — самое убедительное и неопровержимое свидетельство тому, что истекшие десятилетия все таки не прошли даром. Сквозь скрип и скрежет искореженной нашей немощью свободы, в которой они вырастали, все более явно слышится музыка их текстов. На поле культуры вступают новые действующие лица и исполнители»4. Очевидно, что услышать и адекватно оценить голос молодых писателей XXI века могут столь же молодые критики. Они и стали довольно громко заявлять о себе в концептуальных, часто провокационных статьях манифестах, регулярно появляющихся на страницах толстых журналов. Именно В. Пустовая, Ж. Голенко, А. Рудалев, С. Беляков, А. Ганиева, С. Шаргунов и др. заговорили о вызывающем столько раздражения и споров «новом реализме» как об особом художественном способе переживания действительности. Конечно, проблема критиков “новой волны” кроется в их своеобразной возрастной замкнутости, создается впечатление, что они боятся выйти за рамки своего поколения, анализируя лишь «своих». Критика нового века достаточно амбициозно определяет свое место в современном литературном процессе так: «Мы начинаем понимать, что критика — это не просто второстепенный окололитературный жанр, но четвертый род литературы, наряду с эпосом, лирикой, драмой, со своим особым образом мировидения, особым, только ей свойственным, языком и способом изложения»5.

Выход в свет сборника «Новая русская критика. Нулевые годы» (М.: Олимп, 2009), составленного Романом Сенчиным из наиболее заметных статей молодых кри тиков, вызвал широкую дискуссию6. Если Сенчин объясняет в предисловии к сбор нику, что «сегодня мы переживаем расцвет литературно критической мысли, быть может, сравнимый с шестидесятыми годами ХIХ века», то критик Алла Латынина резко возражает: «Это не критика. Это песня гунна, в языке которого отсутствует понятийный ряд». Думается, что именно такие узловые дискуссии могли быть сю жетом книги «История русской критики». Ведь очевидно (и об этом много говорит ся в книге), что на кардинальную смену ролевых, функциональных и характероло гических черт критики, безусловно, влияет общая ситуация в литературе, когда ощу щается необходимость нового дыхания и отхода от привычных стереотипов в изуче нии русской литературы, необходимость увидеть в современной литературе живую словесность, которая, разрушая мифы, создает новую эстетику, почувствовать сме ну литературного кода, представить литературный процесс в непрерывном и непрек ращающемся диалоге с предшествующей литературой.

Роль критики не только в выстраивании особого «табеля о рангах», а в построе нии будущей истории литературы М. Ремизова обозначает предельно точно: «Оста нется то, что мы сейчас отберем (выделено мною. — М.Ч.). … Мы первые сор тировщики, мы роемся в мусорной куче и выбираем что то стоящее. А потом худо бедно раскладываем свои сокровища по сколоченным на скорую руку полочкам и создаем фонд, с которым потом и будут работать академически подкованные лите ратуроведы»7. В связи с этим мне представляется важным и актуальным вопрос о том, какую роль сыграла критика в открытии так называемой «возвращенной лите ратуры». Сегодня, двадцать лет спустя после «журнального бума» и возвращения за бытых имен, можно с грустью заметить, что произошла «невстреча» целого ряда прекрасных произведений с читателем. Выхватив наиболее яркие (что, в общем, понятно) имена (М. Булгакова, А. Платонова, Д. Хармса и др.), критики того вре

–  –  –

мени «за скобками» оставили возвращенные из архивного небытия романы, на пример, Вс. Иванова («Кремль» и «У»), повести и рассказы Вас. Андреева, А. Собо ля, К. Вагинова, Л. Добычина и др. Да, конечно, что то стало предметом узких лите ратуроведческих штудий. Но именно критика могла бы приблизить возвращенную литературу к широкому читателю. Теперь ее снова впору возвращать, что, как я знаю, собирается делать одно из издательств.

В начале 1990 х участники дискуссий о современной критике не раз отмечали, что в связи со сменой нравственных и эстетических координат резко расширилось поле литературной деятельности. 503 Service Unavailable

Service Unavailable

The server is temporarily unable to service your request due to maintenance downtime or capacity problems. Please try again later.