WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

«Уважаемые друзья, шалом. Отправляю вам документальную повесть Марии Френклах (двоюродная сестра моего отца) Маруся - дочь отряда. Это ...»

Уважаемые друзья, шалом. Отправляю вам документальную повесть

Марии Френклах (двоюродная сестра моего отца) "Маруся - дочь

отряда".

Это правдивый рассказ еврейской девочки, пережившей страшную

трагедию своего народа в небольшой белорусской деревне

Редьки.Таких в Белоруссии было много.В этой деревне погибли мои

дедушка Шалом и бабушка Хая Шейнкман, родственники - Глинеры,

Гинзбурги, Осадчие и другие.

Из этой деревни немало евреев ушли воевать на фронт и в

партизанские отряды.Одним из командиров такого отряда был Григорий Гинзбург - родственник по матери.Погиб в битве под Москвой брат отца - Арон. Мой отец Мойсей и его брат Нма вернулись с войны офицерами, но прожили не долго. А другой брат Володя (Велв) - тракторист, в первые же дни войны был мобилизован, их часть попала в окружение, командование разбежалось, личный состав - кто куда: кто в патизаны, кто в полицаи, а кто отсживаться по тплым углам до лучших времн. Володя прибился к танковой части, стал механиком-водителем танка. Вместе с частью отступал до Москвы. А потом тяжлой фронтовой дорогой (шесть раз горел в танках) от Москвы через родную Белоруссию, ворвался на танке в Берлин и закончил войну в Праге.

Идт время, уходят из жизни свидетели тех трагических и героческих событий.

Да будет благославенна их память.

А мы ещ многое не знаем и можем не узнать о том времени, о наших близких и знакомых

- если не сохраним и не сделаем доступными для ныне живущих и грядущих поколений любые свидетельства и воспоминания о прошлом.



С уважением, Владимир Шенкман P.S.Mария (героиня повести Маруся) с мужем, участником ВОВ, бывшим боевым лтчиком, и сыном, офицером в отставке, сейчас живт в Москве.

МАРУСЯ —ДОЧЬ ОТРЯДА

(документальная повесть) Мария Френклах Война застала нашу семью в деревне Редьки Мозырского района Гомельской области. Деревенька небольшая, всего 12 дворов, зажатая с одной стороны железной дорогой, иду щей со станции Калинковичи через Козенки на Овруч, с другой стороны — лесом, упирающимся почти в самые огороды.

В углу леса, где он подбирается к небольшой речушке, стоит подворье лесника. Речушка небольшая, петляет вдоль деревни Прудки, колхоза «Правда», нашей деревни и убегает куда-то к деревням Мерабель и Загорины. В сухое лето она местами мелеет, и мы переходим ее вброд. Без нее, безымянной, местами топкой, а в разлив широченной, не помним себя, свою жизнь и детство. Она нас купала, можно сказать, и кормила, на ней мы выросли. В ней просто кипела рыба, в болотистых местах ковшами загребали карасей. Главным рыболовом и большим спецом в этом деле в семье из пяти парней и одной девчонки (меня) был брат Борис, третий по счету. В доме всегда была рыба, помню полное корыто живой и разной.

На этой же речке между Прудками, Правдой и Редькой стояла водяная мельница, высокий мост. Крутятся два больших колеса, вода кипит под колесами и сверху с шумом падает вниз.

Взрослые парни, среди них и мои братья, проверяют, а возможно, и демонстрируют свою смелость. Они прыгают с моста в речку и, главное, под колесо. Прыгуна долго не видно, и лишь спустя какое-то время его выбрасывает далеко от кипящей белой пенной ямы. Мы, меньшие, на берегу наблюдаем со страхом и восхищением за отчаянным поединком настоящих мужчин со стихией. Особенно отличается смелостью и ловкостью мой брат Аркадий, второй в семье. Конечно, было страшно за братьев, но свято выполняли договор: ни слова родителям об их подвигах.





Наша семья небольшая: отец — Гирш Борисович Миндлин, мать — Хая Мееровна и нас шестеро детей, среди которых я одна девочка. Жили бедно, в сплошных трудах и заботах. Мать работала в колхозе дальней деревни Прудки. Там, говорила она, больше порядка. Большая труженица, работящая, она в свои 52 года была ударницей в колхозе. А дома большая семья, хозяйство: корова, свиньи, куры, огород. Чуть свет — уже вытоплена печь, еда наготовлена, даны наказы на весь день, а сама — в колхоз. Любая работа была ей в радость. Она очень не любила ленивых.

Главным помощником по домашнему хозяйству и в колхозе был брат Борис. Мы, меньшие, тоже трудились — в деревне иначе нельзя. Судьба матери была трудной еще и потому, что отец наш, человек очень добрый, порядочный, совестливый и чрезмерно мягкий, не мог обеспечить семью и освободить маму хоть немного от тяжких забот. И это при том, что он был хорошим сапожником. Семья постоянно жила в крайней бедности.

Работать в колхозе отец не мог, так как плохо видел.

Старшего брата Михаила дома почти не помню. Сначала он учился на рабфаке в городе, затем в Минске в пединституте. Средства на жизнь зарабатывал в основном разгрузкой вагонов по ночам. Помогать ему родители были не в состоянии.

Лишь иногда отец посылал ему в конверте вместе с письмом пять рублей. Михаил был талантливым человеком: писал стихи, хорошо рисовал, даже маслом, этим тоже зарабатывал себе на жизнь. Он с товарищами оформлял улицы, стадионы, писал панно.

После окончания пединститута Михаил поработал немного в школе, затем в 1939 году был призван в армию на действительную службу.

Встретились мы с ним лишь после войны.

Второй брат, Аркадий, поначалу тоже учился в городе, но его вынуждены были забрать домой из-за невозможности содержать. Конечно, родители и он очень огорчались — Аркадий был отличником. Кое-как закончил семилетку. Мотался после школы, ездил к двоюродному брату в Москву, работал на стройке, жил с ним в общежитии. Затем надумал податься в артисты. Отец наш тяжело переживал увлечение сына театром, уговаривал, просил, считал это дело несерьезным и опасным. И все-таки он стал артистом Полесского драмтеатра. Потом призыв в армию.

Прощались почему-то тяжело, словно предчувствовали беду.

Это был 1939 год. Он стал танкистом, писал часто, слал фотографии свои и экипажа. Воевал сначала в Западной Белоруссии, затем в Прибалтике. Аркадий испытал горечь отступления, чуть не погиб, и, когда в бою рота была рассеяна, связь с командованием потеряна, он решил с экипажем на своем танке прорваться к нам в Белоруссию, чтобы спасти нас. Но не успел, был ранен. Воевал, снова был ранен.

Потерял три экипажа, дважды прошел всю Европу, туда и обратно. Был в Румынии, Венгрии. Его танк «Донской казак», первым ворвавшийся в город Мелитополь, долго стоял на пьедестале в городе. И теперь жители Мелитополя помнят его экипаж, пишут письма, встречаются. Сейчас Аркадий живет в Минске.

Третий брат, Борис, до войны учился в Мариуполе в ФЗО на каменщика. Когда началась война, их, пацанов, эвакуировали на восток, и он с дороги прислал нам единственное письмо, в котором сообщал, что их якобы везут в Америку. Это была единственная весточка, полученная родителями от сына. Мы не знали, что он добровольно, подав заявление в ЦК комсомола, пошел воевать. Он прошел обучение в московской диверсионной школе, вышел инструктором-подрывником. Их группами забрасывали в тыл врага. После выполнения задания они возвращались в Москву, выступали на заводах. Руководил ими тогда П.К. Пономаренко. Третий раз их группу забросили в Белоруссию для организации партизанского движения. Это был комсомольско-молодежный отряд им. Гастелло. Отряд действовал на территории, контролировавшейся соединением минских партизан. За подрыв моста через р. Птичь Борис был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

И вот война докатилась до нашей семьи. Мы к ней, как, видимо, и многие другие, никак не были готовы. Все походило на фантастический сон. Война была настолько противоестественна, что родители не смогли ни умом, ни сердцем понять случившееся. Нам, деревенским детям, казалось, что это какая-то военизированная игра. Было даже интересно. Вокруг движение, перемещения, разноречивые слухи: и страшные, и обнадеживающие. Мы, как парализованные, сидим на месте.

Отец днями молчит. Он не верил в страшную катастрофу, что наши войска, где его сыновья и племянники, пропустят врага.

Он истинно верил, что мы сильны, что «врагу никогда не гулять по республикам нашим». Появлялась у него мысль об эвакуации, но мать была категорически против, не хотела бросать хату, корову; накопали картошки, нажали ржи. Думали, что сможем как-нибудь прожить. Ехать никуда не надо. Денег нет, ехать не на что. А кроме всего, надежды, надежды… Вопервых, на партизанский отряд, штаб которого располагался у нас, во-вторых, соседи, друзья, знакомые очень уважали отца, всю семью. Как-то сказали отцу, что если фашисты придут, то мы вас спасем, «даже за пазухой спрячем». Но наивные люди не могли предвидеть всю глубину трагедии, ее масштабы. Правда, ради справедливости надо сказать, что спасали, рискуя жизнью.

Благодаря им, славным, честным людям, я и живу. И не их вина, что не смогли спасти всю семью из пяти человек.

Итак, наши войска оставили г. Мозырь, ночью исчезли стоявшие в деревне воины. Хотел уйти с ними старший мой брат Венька, 15 лет, но мама не разрешила: боялась потерять четвертого сына. Отец почернел, не спал.

Пришли немцы. Перед этим город Мозырь несколько дней был ничейный. Мы туда ходили за 10 километров. Картина покинутого города удручающа. Возвращались мы притихшими, растерянными. Зато запаслись всевозможным оружием.

Особенно преуспели в этом мои братья и их друзья, таскали целыми днями из военного городка «Козенки», в спешке оставленном нашими. Нашли даже станковый пулемет, патроны и ленты к нему. Прятали везде, закапывали в землю. За эти дни насмотрелись всего. Мы с мамой смотрели как из города, сгорбившись под тяжестью награбленного, тянулись вереницы людей. Я видела даже огромные связки постелей с пятнами крови. Когда мама сказала, чтобы я не смотрела в ту сторону (мы с мамой жали рожь у самой дороги), до меня не сразу дошел смысл происходящего. Везем мы с поля снопы, а у самой деревни нас встречают дети и говорят: «У вас вс забрали — корову угнали, Венькину балалайку, Машины сапоги». В деревне все все обо всех знали. На всю деревню у меня одной только и были сапоги. Нищета ужасная. Брать-то кроме коровы, балалайки и моих сапог, было нечего. Мы испугались за отца: он оставался один дома. Через какое-то время привозят обратно наши пожитки жители деревни Борисковщины, которые пользовались всегда дурной славой, с извинениями: «Прости нас, товарищ Миндлин, черт попутал. Слышали, что наши наступают. Не выдавай». Отец во второй раз простил их (в первый раз простил их за погром при балаховцах). Надо было жить. Все делалось бездумно, механически. Сложили снопы в гумне, картошку снесли в погреб. У нас в гумне был ток для обмолота зерна цепами. Сложила свою рожь многодетная солдатка Мария Кириллова. Мы не могли находиться в доме в такой гнетущей атмосфере. Родители нас не удерживали. Я только потом поняла, как они страдали за нас, детей, и тех, на фронте, и здесь.

А тут еще вернулся артист Алешка Шевченко, друг Аркадия, который якобы видел, как подорвался на мине танк, в котором сгорел наш Аркадий. Мама, наверное, ждала, чтобы мы ушли из дому, дали побыть ей одной. Тогда она рыдала во весь голос, а при нас она не плакала. Отец уходил в Прудки к председателю сельсовета ЗахаруЛукьяновичу. Партизанский отряд перестал существовать, бойцы его ушли за линию фронта, наказав отцу самому позаботиться о себе, о семье. Стали искать других партизан, подполье, ходили наши друзья далеко, за 100 километров, но тщетно. Надо было найти выход, а его не было.

Первых немцев мы увидели в августе. Это были передовые части, разведчики. Они шли из лесу от речки, их говор мы приняли за гогот гусей. Когда они появились в деревне, мы приняли их за наших солдат: форма хаки, говорят по-русски.

В это время мы копали картошку на огороде у Марьи. Побежали мы к ним чумазые, с грязными руками. Они весело похлопали нас по головам. Вдруг один из наших старших парней, Василь Целуйко, говорит мне: «Маша, а это же немцы!» Я попятилась назад и бегом опять на огород. А сама думаю о том, что отец ведь дома, как же наши? Отец потом рассказывал, как они вошли в дом, стали у двери и, глядя вокруг себя, только головой покачали, говоря: «Какая нищета!» Отца не тронули, хотя кто-то услужливо уже успел предупредить их. А вот кто предупредил, мы за всю войну так и не узнали. Какими наивными были наши родители! Они всем доверяли, не могли никого подозревать. А он жил рядом, наш «друг». Он был предателем, но действовал осторожно, чтобы люди не знали. Так и погибли родители и братья, не узнав, кто предал. А я поздно догадалась, не захотела после освобождения мараться, решила: «Бог его накажет».

Время шло быстро, а выхода не было: ни партизан, ни подполья. Лукьянович — наш человек, стал старостой. Он торопил отца что-нибудь предпринять, предупреждал, что иначе нас увезут в гетто. Но мы ничего не смогли сделать, и вот нас везут в гетто на подводе с нашими небогатыми пожитками.

Корову к тому времени у нас уже увели. С нами папина сестра с мужем. Провожать нас вышла вся деревня, а дети, наши друзья, проводили нас до Дроздов, ближайшей к городу деревни.

Доехали без происшествий. При въезде в город повстречали немца с русской девицей под ручку. Немец обыскал меня, она же, улыбаясь, говорит: «Не бойся, он не тронет!» Все это как во сне. Никто не знал, что нас ждет.

Поселились мы в пустом доме все вместе. Хозяева, по всем приметам, эвакуировались. Гетто в Мозыре было по улице Саета, охранялось полицаями. Почти все дома были заселены евреями, свезенными со всего района.

Больше всего было молодых девушек. Я впервые видела столько евреев. В нашей деревеньке было всего две семьи еврейские. Нас привезли позже всех. До этого здесь уже было два погрома, местных осталось очень мало, люди голодали, многие ранены. И вот цепочка голодных, обессиленных людей выстроилась к нашему дому, а мать, стоя на пороге, насыпает понемногу каждому ржи, проса, кладет картошку. Новости тревожные — полицаи бесчинствуют. Но на лице отца видна какая-то надежда. Он приободрился. У нас появляются незнакомые люди, о чем-то советуются. Нам велели спать одетыми. Брат Венька посвящен в эти дела. Оказывается, бургомистр Мозыря Василий Иванович Крицкий — свой человек, его переводчица — учительница немецкого языка Августа Августовна Попретинская, немка по национальности, передали, чтобы готовили людей к сопротивлению, создавали вооруженные боеспособные группы, оружие для которых уже готово к передаче в гетто. Была суббота. Нас пришли навестить наши деревенские друзья, приглашали к себе в гости. Но мама не разрешила, побоялась отпускать. Они возвращались, а мы с тоской смотрели им вслед. Возможно, я впервые осознала наше положение, ушла в комнату и рыдала в голос. И вдруг стук в окно. Брат кричит: «Спасайтесь! Идут!»

Я бросилась на улицу, увидела, как Венька схватил младшего и они побежали. Бегу за всеми куда-то за дома, в овраги. А дальше некуда, внизу улица, и там стоят жители и указывают на бегущих. Крики, выстрелы, люди разбегаются, и я осталась одна с двумя стариками. Стемнело. Я не совсем понимаю, что произошло, а старики решают вернуться, отдают все на волю Бога.

Я иду за ними, вижу — в нашем доме горит свет. Подумала, что папа и мама уже ждут меня, волнуются. Только поравнялась с калиткой, выбегают из дома два полицая с криком: «Кто идет?» — и стреляют. Один бежит за стариками, другой — за мной. Мороз, глубокий снег, светло как днем. Я по насту бегу легко, а полицай проваливается. Добежала до обрыва, а там внизу улица, народ, крики, выстрелы. Что делать? Полицай настигает. Высокий крутой обрыв. Скатываюсь и затаилась.

Полицай нагнулся, смотрит вниз. Пошел в обход. Бежать мне некуда. Огромный двор с разбросанноймебелью и красными внушительными воротами. Присаживаюсь поближе к матрасу и жду. Идет! Снег скрипит под его ногами. В голове шумит, жду выстрела. Проходит какое-то время, выстрела не слышно. Еще подождала. Приподнимаюсь, думаю, что ждет. Оглядываюсь.

Никого нет. До сих пор не знаю, не заметил или пожалел. Что предпринять дальше? А облава продолжается. Зайти в сарай — найдут. Надворный туалет стоит с открытой дверью. Я туда, но оставила дверь открытой. Мимо пробегают люди, слышны выстрелы. Но делать нечего. Так и простояла до утра. Ноги примерзли к сапогам. Решаю: надо выбраться раньше хозяев и, главное, определить, где я. Город я плохо знала. Решительно вышла, открыла ворота и сразу узнала улицу, по которой нас привезли. Смело шагаю по Пролетарской улице, не подаю вида, что боюсь. Только заметила знакомого юношу, перескочившего через забор в другой двор. Пошла в свою деревню. Меня все ждали. Оказывается, все спаслись поодиночке, даже тетя с дядей, очень пожилые люди. А братик девяти лет тоже один пробрался. Говорил, что открыл свой перочинный ножик и ничего не боялся. Дорогу же он узнал. Какая радость! Мы все в сборе. Спасены. В свою избу мы уже не возвращаемся. Никто не представлял страданий, ожидавших нас, испытаний, через которые предстояло пройти. Не знали, что черная ночь оккупации растянется на годы.

Едва ли не самое ужасное — это отсутствие связи с внешним миром. Жили, как в мешке. Ни газет, ни радио. Хоть бы какие-нибудь листовки! Жадно ловили любые слухи, а они были зловещими: немцы взяли Москву! Армия Красная разбита. Скоро войне конец. Немцы укрепляются. И всему этому мы были вынуждены верить.

Укрепляется новый порядок. Приказы. Приказы. За невыполнение — расстрел.

Наша семья, отец и мать, пользовались большим уважением людей. И после погрома в гетто нас наперебой звали к себе люди из многих деревень: Прудков, Правды, Редьки, Мерабель, Загорины. Меня сразу взял в свою семью сосед Кирилл Ковшаров, у которого было своих семеро детей. А Марья Кириллова, женщина-солдатка с шестью детьми, муж которой был на фронте, еще до гетто осенью забрала меня к себе, заявив при этом, что где шестеро, там и седьмая. А когда в деревню нагрянули немцы, она появилась на пороге, белая как полотно; после минутной растерянности приволокла черную овцу и решительным тоном приказала нам стричь ее, раздав всем детям, в том числе и мне, ножницы. Мы, Надя, Катя, Ольга и я, не мешкая приступили к работе, низко нагнув головы, кстати у всех одинаково черные. Появились немцы, веселые, гогоча тыкали в нашу сторону пальцами. А мы сноровисто стригли распластанную овцу.

Отец и мать были у одних, братья — у других. Но следовали приказы фашистов — один страшнее другого. За спасение евреев грозила смертная казнь, причем для всей семьи. Но люди спасали нас, пренебрегая опасностью. Тогда наш отец решил, что мы не имеем права рисковать жизнью спасавших нас людей и должны уйти в лес. Лес... Какой он и где он? Поблизости есть только небольшой ельник. Далеко же, в незнакомый лес не уйдешь от людей, есть-то надо. В деревню хоть раз в неделю наведаться надо. А стояла лютая зима 1941/42 года. Морозы под 40 градусов. Мы расположились в ельнике возле самой деревни. Слышим и различаем даже голоса. Нмка донимает отца: «Когда мы пойдем домой? Ты говорил, что скоро. Почему Сережа Салтыков дома?» Никто и не решался объяснить ему.

Так и погиб пацан, не уяснив теорию фашизма.

Сидим на снегу. Ни землянки, ни куреня. Спим сидя, подложив под себя маленькие колодочки. Горит костерок из сухих маленьких веточек, которые совсем не дают дыма. У Вени с собой наган с патронами. Тренируется стрелять по шишкам, учит Нмку, чем очень расстраивает маму. Нмка проговорился, что у них 17 тысяч патронов спрятано в муравейнике. Я с Веней иду в деревню к знакомым. Пробираемся осторожно, идем след в след. Встречают взволнованные, плачут, вздыхают, причитают. Делятся последним. У самих почти ничего нет, иногда по картофелине каждому, другой раз по свеклине, по морковке. И это на неделю. И не хочешь, а приходится идти в следующий раз. Да и новостей ждем. Что слышно? Что говорят? Разводят люди руками: «Деточки, ничего хорошего. Немцев идет много, все веселые, говорят Москва капут», и все в этом роде. Спрашивают нас, как мы там, в лесу, ведь такие морозы. А что делать? Мы уходим обратно в лес. Добегаем быстро.

Родители немного успокаиваются. Голод перебиваем водой, которую топим в котелке из снега. Есть уже почти не хочется.

Только одна мысль постоянно преследовала меня, но я ни с кем не делилась. Что же произошло? Как такое могло случиться, что мы не нужны, что мы лишние? Разве родители не знали этого, как они могли забыть про такое? Они же что-то знали, почему нам никогда не рассказывали об этом? Зачем мы? Думаю, что и Веня размышлял об этом. Но вслух об этом ни слова. Представляю, каково было папе и маме. А зима продолжала лютовать. К тому же она была затяжной. Даже на Пасху, помню, лежал снег.

При всем ужасе надежда все же не покидала нас. Надеялись, ждали помощи от старших братьев. Думали, что они чтонибудь придумают. И почему-то все ждали избавления от мук, помощи от Аркадия, танкиста. И еще. Вся наша семья была убеждена, что я должна выжить. Каким-то странным образом все в это верили. Какое-то наваждение, мистика. Даже Нмка.

Я же их постоянно убеждала, что мы все встретим освобождение. Нмка иногда в разговоре скажет: «Когда встретишь Аркадия с его танком, расскажешь о нас, покажешь тайники с оружием». До семьи, по-видимому, как-то дошли разговоры, будто цыганки гадали нашей соседке и предсказали, что из нашей семьи останется только девочка («цурка» по-цыгански).

До меня еще летом дошел этот разговор, и мне было как-то не по себе. Потом этот разговор я забыла, а родители и братья словно предчувствовали. Даже папа прислушивался к моему мнению, и оно часто было решающим. Постепенно я превратилась во впередсмотрящую, всевидящую и всеслышащую. Все ждали, какой мне приснится сон, разгадывали его и принимали соответствующее решение. Я говорила отцу, что сегодня здесь оставаться нельзя — опасно. И мы уходили. Собственно, и уходить-то было некуда. Мы осторожно, след в след перебирались в другой лесок. Несколько раз ночевали в заброшенной сушильне, которая стояла на отшибе. Но это было очень рискованно. Наверное, у меня был настолько обостренный слух, что я слышала, казалось, любой шорох даже на большом расстоянии. Я решала, опасно или безопасно сегодня идти в деревню, кто пойдет — я одна или вместе с Веней. Его одного я не отпускала. Он был очень нервным и возбужденным, постоянно рвался отомстить, взорвать. Наши люди умоляли нас не обнаруживать себя, не ввязываться, боялись расправы. Ведь они рисковали наравне с нами. Это были мужественные, честные люди. Я часто вспоминаю их дорогие для меня имена, их нельзя забыть: семью Натальи Мицуры, Михаила Мицуры, Шевченко, Марьи Кирилловой, Зинковских, Пашковских, Мазуркевичей.

Чтобы не нарваться нам на засаду, Шевченки ставили на окне в кухне вазон: если цветка нет — опасно, мы уходили, не заходя в дом. Однажды мы с братом столкнулись у самой калитки с тайным полицаем Василем Садовским. Он распахнул калитку, мол, заходите, и пропускает вперед Веню. Я крикнула: «Веня, бежим!» — и бросилась бегом в лес. Василь почему-то не побежал за нами, не стрелял. А мы ведь шли к его матери Текле Садовской, очень хорошей женщине. Она нас прятала, предупреждала, что Василь-предатель ищет нас. Сразу как-то и не верили, ибо он действовал осторожно, не афишировал свои действия. Люди его боялись, а нам не верилось.

Семья их хорошая, отец был трактористом до войны, дружил с нашей семьей. Поверить в предательство Василя было трудно. А он оказался оборотнем. Пришлось мне отказаться от помощи Вени, и в село я стала пробираться одна.

Так мы промучились до весны. Медленно уходила зима, снег сошел лишь в мае. Дождались наконец тепла, появился щавель, уже можно переходить с места на место, не оставляя следов. Отец и говорит: «Вот и перезимовали, теперь, дети, нельзя, чтобы нас обнаружили». Настроение немного улучшилось, но тревога не покидала. Мы были черные, изможденные холодом и голодом. Родители страшно постарели. А ведь маме было 52 года, а папе — 54. Выглядели они дряхлыми стариками, стали болеть, особенно папа.

И вот однажды, когда я в очередной раз ушла в деревню, Василь случайно набрел на нашу семью. Он сам удивился удаче. Он ведь искал нас всю зиму, обыскал все леса, большие и маленькие, уже отчаялся, шел наугад. Радость свою, понятно, он скрыл. Но по его расспросам отец понял, что это конец — от него не уйти. Во-первых, некуда, он знает все мало-мальски подходящие места. Он очень удивился тому, как мы смогли, что называется, под носом перезимовать. А он не догадался. Он даже посоветовал отцу два других места, куда мы можем перейти.

Очень нам сочувствовал, заверял отца в своей преданности. Просил не верить тому, что о нем говорят. Я, дескать, вас знаю, да и ребята ваши мне не простят, когда вернутся. Более того, я сведу вас с партизанами. Очень интересовался, кто же нас поддерживал, где Маша (я), куда пошла, кто нас снабжает питанием и так далее, назначил мне встречу с ним в среду возле речки. Он якобы принесет хлеба и чугунок взамен нашего прохудившегося. Пообещал даже взять меня в няньки, только чтобы я обязательно пришла в среду, как договорились. Первое, что я испытала, узнав о случившемся, это предчувствие нависшей опасности и ощущение безвыходности положения. Реальная угроза, почва уходит из-под ног. Что делать? Во-первых, надо уходить, во-вторых, на встречу я не пойду. Не поверили мы ему, хотя где-то теплилась надежда, что он говорил правду, что осталось в нем что-то человеческое. Уходить! Куда? Есть два места: Прудковский лес — чужой, незнакомый, и Лучежевицкий — небольшой, но ближе.

Но! Василь их знал как свои пять пальцев. Веня настойчиво предлагает убрать Василя. Отклоняем, так как начнут искать настойчивее, мстить верным людям, которые давно на подозрении. Мы, как парализованные, сидим на месте, никуда не уходим, но еще больше насторожены. Днем отходим подальше за сухими лапками. Проходит несколько дней, подходит срок моей встречи с Василем. Чувствую, как сжимается кольцо вокруг нас. Продуктов нет, не ели уже почти неделю. В деревню не иду, боюсь подвести верных людей, полностью отрезаны от внешнего мира, полные изгои. Скоро год, как нет никаких известий от наших, о том, как дела на фронте. Нет партизан, нет связи с подпольем, даже листовок нет. Гаснет едва теплившаяся надежда на освобождение, на то, что жива советская власть, что она нас спасет.

Зимой, правда, появилась надежда: люди заговорили о какой-то Рудобелке, будто бьются там наши с врагом. Подтверждали эти разговоры длинные обозы с ранеными немцами, потянувшиеся мимо нас. Мы жадно ловили каждый звук, особенно отчетливые глухие толчки земли, когда к ней приложишь ухо. Где-то идет бой, значит, наши сражаются, значит, живы. И наша борьба за жизнь приобретает смысл.

Но вот давно уже не стонет земля под глухими ударами.

То ли никого не осталось в живых и нет давно Москвы, то ли летом земля не такая гулкая. От этого временами наша борьба за жизнь кажется бессмысленной. Зачем, если враг победил и наших нет. И в который раз приходит мысль о насильственной смерти, чтобы разом рассчитаться с жизнью.

Но они, отец и мать, братья, о чем они думают? И как я могу думать только о себе? Ведь я их опора и надежда. Нет, не имею права. Веня стал совсем безрассудным, норовит ввязаться в бой, благо немцы раскатывают буквально мимо нас. Стоит большого труда удержать его.

Нервная напряженность последних дней несколько притупляется, мама даже днем, сидя у костерка, вздремнула и во сне вскрикнула: ей приснилось, что она потеряла меня. Была суббота. Я вынуждена пойти в деревню. Голод гонит к людям, несмотря на смертельную опасность. Я особой опасности не предчувствую. Зато мама сегодня особенно встревожена. Ей что-то слышится, чует сердце. Просит меня прислушаться, внимательно посмотреть вокруг, ей слышатся шаги, движение. Я же, глаза и уши семьи, ничего подозрительного не слышу и не вижу. Отойду подальше — послушаю, посмотрю — ничего подозрительного. И так несколько раз. «Все спокойно, мама, — говорю, присев подле нее, — скоро пойду». Она просит подождать.

И вдруг мимо нас кто-то пробегает. Мы от неожиданности даже не шелохнулись. И разом с противоположной стороны застрочил пулемет. Мы бросились бежать кто куда, братья бегут вместе. И тут меня схватил за ворот полицай, одетый во все немецкое. И хотя он спрашивал на ломаном немецком, кто я и как меня зовут, я узнала Василя Садовского. Когда он привел меня к нашему костерку, двое других расправлялись с отцом. Он лежал рядом, не смог сделать даже нескольких шагов.

Они избивали его прикладами. Отец с хрипом еще стонал. Раздались крики: «У него наган!» Василь передал меня другому полицаю, а сам побежал за мамой и братьями. Тот, который меня держал, хотел застрелить, но с криком: «Сидеть!» оставил меня, а сам побежал помогать расправляться с отцом.

В это мгновение меня как будто кто-то толкнул, и я бросилась бежать прямо на них. Кажется, не бежала, а летела, не касаясь земли. Непостижимым образом мелькали деревья, кусты, рвы, а вслед выстрелы и крики: «Уцякла… уцякла», то есть убежала. И… о ужас! Навстречу мне на выручку бежит мама. На бегу кричу: «Мама, беги,папу схватили…» — и снова свист пуль и крики: «Его жена!» В горячке выбегаю в чистое поле, не соображаю, что лес кончился и начинается деревня. Поворачиваю к речке по разлившемуся черному лугу, она не вошла еще в свои берега. И хотя ночь лунная, вода и кусты черные. Полицаи мечутся по сухому, видно, не хочется в воду лезть, стреляют по кустам мне вслед, по воде. Я же сходу, не различив, где кончается болото и начинается река, бултыхнулась в воду и стала тонуть, не почувствовав под ногами опоры. Удалось ухватиться за нависшие над водой ветви кустов и выбраться. Села на пенек, вода стекает с одежды, с сапог. Сижу. Полицаев не слышно. Ищут или отстали? Вдруг доносится характерный всплеск весел по воде: ошибки нет — кто-то гребет, уже близко. А я совсем рядом, над самой водой. Пригибаюсь, чтобы слиться с черным кустом, перестаю дышать. Неужели заметили? Нет, гребут мимо, дальше. Слышу: «Утопла, где ей тут быть?» Разворачиваются, гребут, чуть не задев меня.

Вечер, суббота. Окраина деревни Мерабели. Поют девчата. Вышли гулять, радуются весне — жизнь идет по своим законам. А мое сердце колотится, кажется, вот-вот разорвется от боли, обиды и страха за себя и семью. Не знаю, что с нашими, кто бежал, как их найти. Куда идти? А ночь тихая, природа спокойная, не реагирует на человеческие трагедии. Постепенно стихают песни, но слышны еще приглушенные голоса влюбленных.

Вода стекает с меня уже тише, не потоками, а струйками.

Совсем тихо — молодежь разошлась. А мозг сверлит одна мысль: «Куда идти?» В который раз перебираю в памяти знакомых, и каждый раз их становится все меньше. Появляться у них нельзя — опасно: они уже на подозрении. Мысль сама собой привела к Ларисе Григорьевне Пашковской, молодой нашей учительнице русского языка, преподававшей в школе до войны. Она жила с отцом и матерью. У них мы прятались всей семьей. Но к ним больше нельзя. При последней нашей встрече Лариса Григорьевна сказала, что можно пожить у ее дяди Мазуркевича. Дом рядом. Выждав еще немного, пока разошлась молодежь, выбираюсь из болота и прямо по селу иду в деревню Загорины за семь километров. Стараюсь идти смело, чтобы не привлекать к себе внимания, насколько это возможно; выдают размокшие сапоги, и вода буквально чавкает при каждом шаге. Не все, оказывается, разошлись. Парочка так занята собой — целуется, что не обратили на меня никакого внимания. Решаю подойти к дому Мазуркевича огородами, чтобы не идти по улице. Но как же не ошибиться, не попасть к чужим? Припоминаю: кажется, с улицы под окнами растет огромное дерево. Пробираюсь осторожно. Вот он — огород и дерево. Собаки нет. В окнах свет — не спят. Стучусь в дверь.

На вопрос хозяина: «Кто там?» — отвечаю: «Я, Маруся». Напряженно жду. Дверь тихонько открывается, и взволнованным голосом Мазуркевич говорит, что в доме немцы, приехали днем, расквартировались в деревне.

Помедлив немного, командует:

«Проходи, быстро на печь, расстели пальто на горячий черен, просушись, затяни занавеску». Это он заметил, что я вся мокрая. Я успеваю сказать несколько слов о случившемся.

На печке тепло, по-домашнему уютно. Раздеваюсь, сушусь.

Из комнат доносится шумное веселье немцев, громкие голоса.

Они укладываются спать. Хозяйка, наверное, чтобы скрыть волнение и страх, несет еще несколько подушек фрицам.

Под утро хозяин разбудил меня, выходим и направляемся к сараю, взбираюсь по лестнице на сеновал. «Зарывайся в сено и сиди тихо, — говорит мне хозяин и сует в руки узелок с хлебом и салом. — А я попытаюсь разузнать, что с вашими». И уходит. Когда рассвело, вижу в сарае несколько немецких лошадей, хозяйскую корову, поросенка. Хозяин несколько раз заходит в хлев, дверь которого, думаю, умышленно не закрывает. Я же осязаемо, кажется, чувствую, как он волнуется. Немцы периодически заглядывают в сарай, присматривают за своими лошадьми. Понимаю, какая опасность грозит мне и всей семье Мазуркевича. Стоит лишь фрицу подняться на полати за сеном — и тогда конец. Выхода не вижу, разве что немцы скоро уберутся. К вечеру и ночью напряжение спадает. Приходит хозяин с ужином, рассказывает, что удалось узнать. Отца расстреляли и увезли в Мозырь для доказательства того, что задание выполнено. Мать, Венька и Нмка скрылись, говорит он. Но положение почти безнадежное: готовится усиленная облава. Помолчав немного, добавляет: «Переночуешь еще у нас, я постараюсь уточнить, где ваши, чтобы собрать всех вместе», и бесшумно растворяется в темноте.Остаюсь со своими мыслями, которые роятся в моей голове; мысли в основном печальные. С первых дней войны, но не сразу, когда пришлось уяснить нацистскую бесчеловечную идеологию, для нас совсем новую и неожиданную, у меня появилось новое чувство зависти. Я стала завидовать детям, которых не ловят, не преследуют, не расстреливают, которые спокойно живут дома. Почему? Кто так распорядился, кому предоставлено право решать за меня? А родители? Как они могли допустить, чтобы мы родились? Неужели они тоже не подозревали либо просто не задумывались? Как же? Есть же виновные в этом кошмаре. Припоминаются смутно рассказы матери о бывших погромах, которые мы слушали вполуха, да и не понимали таких слов. Мама рассказывала как о чем-то очень далеком. Еще о том, что многие знакомые и родственники уехали из России тогда еще, подальше от черносотенцев и антисемитов. Уехали ее братья, жених, а они, отец и мать, остались и не жалеют. Теперь же это все забытое, страшное вернулось из небытия и стало реальностью.

Чутко прислушиваюсь к тому, что происходит вовне, ни на минуту не забывая и в душе восхищаясь гражданским мужеством наших людей. Ведь я в их руках. На весы поставлено все: и я, и их семьи. Что перетянет? Но я им верю.

Днем улавливаю едва различимый гул самолета, самого его не видно: высоко летит, но знаю, чувствую — это наш. Куда он летит? Есть ли еще где-нибудь наши? Живы ли, сражаются ли? А может, все уже кончено, как у нас. Пусть бы он хоть сбросил листовку, одну-единственную. Мы узнали бы правду. Нет, улетел.

На следующую ночь ничего нового Мазуркевич не мог сообщить, не удалось узнать, где наши. Он советует мне уйти подальше от наших мест, попытаться найти честных людей, связаться с партизанами и, возможно, спасти маму с братьями. Настоятельно внушал эту мысль, не находя другого выхода. «Иначе им не поможешь, — говорит он, — погибнете все».

Соглашаюсь. Послушалась.

Еще было темно, когда он провел меня за деревню и, вручив сверток (торбочку) с харчами, показал рукой на запад и сказал: «Иди в люди, в свет». И растворился в темноте. Легко сказать «иди в люди». Стою одна, а кругом мир кажется страшным, враждебным. Не могу сдвинуться. Постояла-постояла и пошла по направлению, куда он указал рукой.

Я, деревенская девчонка, и мира-то этого не знала, дальше своей деревни и гетто в городе Мозырь нигде не была. Пока шла лесом, было спокойнее — лес мне уже как родной, даже нежность и теплое чувство к нему испытываю, как к живому.

День в лесу, второй, уже третий, заканчиваются харчи. А я боюсь людей. Выхожу на лесную дорогу: как только услышу голоса людей, скрип колес — ныряю в кусты, прячусь. Днем вот так иду, а ночью отсыпаюсь. Казалось мне, что зашла уже на край света, очень далеко. Но, делать нечего, надо выходить к людям. Долго стояла на опушке незнакомого леса, приглядываясь к видневшейся вдали деревне. А что увидишь? Вроде все спокойно. Осмелев, выхожу на дорогу и шагаю бодро. Вот и деревня. Я отвыкла от всего. Деревню и людей видела лишь ночами. Спрашивать, какая это деревня, не решаюсь. С чем же я к людям приду? За время скитаний в лесу придумала себе и выучила легенду, на сколько хватило фантазии. Иду по деревне, а ноги, как, бывало, говоривала мама, тянут обратно. За спиной слышится шорох, похожий на звук велосипедных шин.

Напряжена до предела. Так и есть. Крепкий, еще молодой мужчина поздоровался со мной, продолжает ехать рядом. Я, как принято, отвечаю: «Здравствуйте». «А я думал, скажете Здгавствуйте, — прокартавил он и продолжает: — Недавно, говорят, расстреляли под Мозырем жидовскую семью, некоторые разбежались, — оживленно сообщил он. — Я подумал…» — и, не договорив, покатил дальше. Механически продолжая идти, понемногу прихожу в себя. Кажется, пронесло, экзамен выдержан. Первая встреча с людьми днем. Решаю: раз я сирота, нанимаюсь в няньки, работницы, прислуги, надо зайти в хату, предложить свои услуги, попытать счастья.

В душе, понятно, надежда на сострадание простых людей. Учитывая кругозор деревенской девочки, совершенно не знающей географии, местности и многого другого, я смогла придумать только такую версию: я сирота, родом из Паричского района, из деревни Ивановка, Ивановского сельсовета, Чайковская Мария Ивановна, жила с бабушкой, мать умерла еще до войны. Отца с первых дней войны призвали в армию. Когда партизаны напали на деревню, сожгли ее, мы с бабулей пытались спасти хоть какие-то пожитки, сильно покалечились и обожглись. Для подтверждения своего рассказа я демонстрировала обожженные колени, и слова мои от этого сильно выигрывали. Женщины начинали всхлипывать и вытирать слезы. На сомнения в достоверности своей версии и доказательств не было времени, изменить уже ничего нельзя, да и лучшего сочинить ничего не умела. Но то, что рассказ был правдоподобен и убедителен, было видно по реакции людей. Каждую ночь повторяла про себя свой рассказ, со всеми подробностями. Боялась что-нибудь забыть. Но! Были причины для беспокойства. Об этом потом.

Итак, вхожу в крайнюю хату. О, боже! Черная, закопченная, с земляным полом хата, за столом седой, изможденный до прозрачности старик то ли читает, то ли молится. А вокруг, вдоль стен, лавок до самых дверей стоят черные гробы с крышками. Я остолбенела, и мир показался мне нереальным.

Поздоровалась, что-то бормочу — хоть беги. Старик медленно поднимается, молча подходит ближе. И столько тепла и доброты в его глазах, что немного успокаиваюсь. Быстро повторяю, что сирота, бездомная, ищу работу. Молчит, только отрицательно покачивает головой. И вдруг глухим голосом в каком-то раздумье говорит: «Идем со мной. Не должна отказать». И, словно что-то вспомнив, предложил: «Дай я тебе погадаю!» В словах ни хитрости, ни подвоха, но я испугалась.

Испугалась, что узнает правду и ложь, пусть даже ложь во спасение. Я, возможно, слишком поспешно отказалась.

Оставив незапертой дверь, он повел меня за руку. Заходим в дом, новый, просторный и чистенький. Здоровается с хозяйкой, совсем еще молодой женщиной, аккуратно, по-городскому одетой, и говорит: «Лидо! Вазьми ету сиротку, за ето дитя бог тебе пришле спасение, приде твой Василь, май бога у сэрцы». Женщина явно растеряна, колеблется, краем глаза разглядывает меня и, словно что-то вспомнив, негромко произносит: «Хай астаецца». Старик исчез незаметно, словно растворился. Я коротко рассказываю свою историю-версию, уже второй раз в этот день. По реакции не могу судить, поверила ли хозяйка. Но работы по хозяйству в селе всегда много, и я с рвением ее выполняю, благо все умела. Нянчу трехлетнюю Нюрочку, хозяйка садится за кросны — ткацкий станок. Она большая мастерица, ткт настоящие ковры с яркими дубовыми листьями.Впервые вижу такие шерстяные ковры, в нашей деревне ничего похожего не ткали. Оказывается, она ткт по заказу и этим кормится. Муж-тракторист на фронте, известий о нем никаких. Жили до войны хорошо, но запасы давно кончились. Живет этим ремеслом, а оно нелегкое. К вечеру, как водится в деревне, потянулись люди, чтоб послушать новости, узнать, что делается на свете. Ведь ни радио, ни газет не было, радиоприемники запрещены и изъяты. А тут такое диво — прибилась девочка-сиротка. Вот и потянулись к нам в избу мужчины, степенно рассаживаются на лавках, притулившихся к стенам от самых дверей до образов, и на угол кроватей. Женщины купкой присели на услончиках ближе к печке.

Слезаю с печки, понимаю важность момента, чувствую на себе взгляды этих людей и, хотя никто не задает вопросов, знаю, что ждут моего рассказа, объяснения, если хотите. Рассказываю свою историю и демонстрирую обожженные, в красных пятнах колени. Верят, это видно по скорбным лицам женщин и потянувшимся к глазам фартухам. Но, думаю, это не вс: главное, чтоб мужчины поверили. Они же опытные, бывалые. Женщины обычно дальше своей деревни не бывали.

А мужчины могли знать местность, которую называю. А если ее нет вообще?! Это самое уязвимое место моей версии. И откуда я взяла эти злополучные Паричи? А сельсовет Ивановский? Посоветоваться-то было не с кем. Надо же было говорить с Мазуркевичем об этом. А мужики, понурив головы, смалят самокрутки, молчат. По лицам тут уж ничего не прочтешь. Я их боюсь, меня просто трясет. Но вида не подаю. По возрасту, вижу, должны быть в армии. Как оказались здесь, какие пути привели каждого домой? Бежали с фронта, наверное, как и все.

Мужики нашей деревни уже в августе почти все были дома, кроме тех, кто, вооружившись листовкой-пропуском, отправился к немцам в плен. Надымив так, что сизый дым пластами повис под потолком, они засобирались по домам. Негромко бросив «добранач», один за другим уходят. Уходят торопливо и женщины. Первый экзамен, выдержала ли? Тревожно. Будет видно. В доме тихо. Хозяйка замкнута, разговаривает мало.

Что-то ее угнетает. Я вида не подаю. Залезаю на печку, повторив весь рассказ, засыпаю в настоящем доме. Проходит несколько дней в хлопотах по дому,чтобы хозяйка могла спокойно заниматься кроснами. Замечаю, что к нам зачастили соседи, используя любой предлог. Вечером хозяйка, не поднимая глаз, сказала, чтоб я уходила, что ей тяжело, что ей и с дочкой нечего есть. Наутро покидаю деревню (а это были Мелешковичи), иду дальше «в свет». К вечеру была уже в другой деревне, Турбинки Петриковского района. Захожу в крайнюю хату, предлагаю опять свои услуги, коротко рассказываю о себе. Чувствую себя немного увереннее. Выслушав меня, женщина советует пройти к Михаилу Лузану, дом которого стоит ближе к середине деревни. Ему вроде нужны работницы, он и побогаче, а они сами едва перебиваются без мужчины. Иду дальше, нахожу указанный дом. Захожу, здороваюсь и все выкладываю сначала.

Хозяйка ничего не ответила, позвала мужа:

он все решает в доме. Выходит присадистый, розовощекий, еще не старый мужчина, явно призывного возраста. Выслушал с какой-то хитрой улыбкой мой рассказ. «Оставайся, у меня работы хватит, — был ответ. — Бульбу кидать умеешь?» Не замечаю, как появляется откуда-то куделя, обычная, которую прядут в зимнюю пору, а не в такую горячую пору сева. Догадываюсь — меня проверяют. На мое счастье, я дома интересовалась всякой крестьянской работой. И хотя наша мама не пряла, не ткала, я всему этому научилась у соседей, многодетных Кошеровых, Кирилловых. Теперь мне все ох как пригодилось. Вечером хозяйка говорит: «Растопи, Маруся, печь», — а сама наблюдает, как дрова кладу, всякую мелочь замечает.

Поужинав, все, в том числе и дети, встают и, повернувшись на кут (угол), где висят иконы, громко читают молитвы и крестятся. Как же мне быть? Вот чего не предвидела. Никогда не знала ни одной молитвы. Наш отец по праздникам вроде молился своему еврейскому богу, были у него и причиндалы для случая, лежавшие в кладовке. Но делал он это как-то застенчиво, незаметно. Может, потому, что и сам был таким. Мы, дети, относились к этому с уважением, но как к пережитку. В нашей деревне до войны никто не молился, тем более дети. А взрослые соседи, что-то пробормотав, торопливо осеняли себя крестом. Вот и вся молитва. Вспомнив лишь начало молитвы «Иже еси на небеси…», я громко, чтоб слышали хозяева, всякий раз усердно молюсь и, подсмотрев, как делают другие, крещусь.

И так три раза в день. Я бы охотно и молитвы выучила, но как?

Хозяин явно доволен мной: работница и послушница. Время идет. Начинаю присматриваться и прислушиваться — я ведь среди людей, а что за люди мои хозяева? Однажды за ужином услышала, как злорадствовал хозяин по поводу кого-то в деревне. «Сегодня полиция приехала, трясется уже Тодор Галицкий», — говорит. К нам соседи почему-то не заходят. Вредный он человек, настоящий шакал. Стараюсь выглядеть как все дети, беззаботной. Вечерами, после работы нам разрешают погулять на пятачке. Детей много. Однажды, во время игры в прятки, какая-то девочка потащила меня за рукав в сторону, приговаривая: «Мама велела привести тебя к нам». Я испугалась, вырвалась и присоединилась к своим двум хлопчикам.

На второй день повторилось то же. В следующий раз я послушалась, так настойчиво она умоляла меня. Иду за ней. В глубине двора огромный дом, по-видимому бывший помещичий.

В комнатах темно, а она ведет меня дальше и, оставив меня перед какой-то дверью, убегает. Дверь открылась. Из глубины комнаты ко мне направляется женщина, молодая, лет тридцати, красивая. Ведет меня к окну, в руках держит сверток, разворачивает тряпки и, заливаясь горькими слезами, достает фотографию.

Давясь приглушенными рыданиями, говорит:

«Это был мой муж, еврей. Командир партизанского отряда. Его выследили, когда он шел от нас, и казнили». Больше она из-за рыданий говорить не могла. А я? Что мне делать? А если это подвох? А если провокация? Я поворачиваюсь и на ходу отвечаю: «Бьют евреев и хорошо делают». И пошла оттуда. На ходу я услышала слова: «Нас не надо бояться». Сердце мое сжималось от жалости к этой прекрасной и несчастной женщине. Но я бросила ей в глаза жестокие слова, которые слышала не раз.

Иначе я не могла. Нельзя мне расслабляться. Мне надо найти партизан и спасти маму и братьев. Не могла же я еще тогда знать, что это та самая семья Тодора Галицкого, по поводу которого злорадствовал мой хозяин. Это были честные и смелые люди, особенно мать этого огромного семейства, состоящего из восьми дочерей, двух замужних, и четырех внуков.

Мариля, так звали мою знакомую, с двумя детьми жила в страхе за их жизнь. Прятала их при малейшей опасности. Мать этого семейства, высокая худая женщина, вся в черном (ее прозвали старухой Изергиль), несмотря на смертельную опасность, поддерживала связь с партизанами. Полиция устраивала засады, дом окружали пешие и конные полицаи, но тщетно.

Наутро выводили всю огромную семью и ставили к стенке.

С огромным пристрастием допрашивали старика Тодора, семидесятилетнего человека. Тодор искренне клялся, божился, что никого не было, не видел. И говорил правду: он не знал и не видел. Знала и осуществляла связь старуха. Она не втягивала старика в опасное дело, не верила, что выдержит пытки. Все взяла на себя. А когда при неосторожном стуке лесных людей старик просыпался с вопросом «Кто там?», старуха отвечала спокойно: «Спи, я котов выпустила». Об этом и еще о многом другом я узнала позже. А теперь появилась у меня какая-то надежда: не все, значит, здесь сволочи, как мой хозяин, есть и честные люди, которые боятся полицаев и фашистов. Несколько раз еще эта девочка во время игры шептала мне, что мама просила зайти к ним. Мне, честно говоря, интуиция подсказывала не торопиться и открыто с ними не водиться.

Весна в разгаре, работы невпроворот. Земля, лес, луг стали собственными. Хозяйство большое, крепкое, можно сказать, кулацкое. Каждая пара рабочих рук нужна. В это время уже несколько раз прибегали два мальчика-брата — один как я, другой поменьше — со словами: «Дядько, казау наш батько, чтоб вы Марусю к нам отпустили, у нас работы много». И убегали. Хозяин, хмыкнув в усы, миролюбиво отвечает, что у него у самого в хозяйстве еще много дел. И вот после очередного визита этих посланцев хозяин и говорит: «Пойдешь, Маруся, до Павла Гуцька, поможешь управиться. У них вот два мальца, а девочек нет». Взяла я свой узелок и с братьями иду к новому хозяину. Добротный, новый, на четыре комнаты дом стоит у самого леса, точнее, лес начинается сразу за сараями. Встречают меня молчаливая женщина с добрым лицом и высокий хмурый мужчина. Ни о чем не спрашивают, видимо, все знают обо мне. В доме ощущается неопрятность, запущенность, которая обычно бывает при отсутствии женского глаза. Приступила сразу к делу. Взялась грести, наводить порядок и чистоту. В доме стало светло и уютно. Двери, окна, полы, отмытые от пыли и грязи, светились чистотой и пахли деревом и лесом.

Мальчики сразу ко мне потянулись, будто родные. Отмыла и их самих. Стали симпатичные ребята. Всем было хорошо. Хозяйка, очень добрая женщина, относилась ко мне прекрасно.

Бывало, с самого раннего утра она натянет на босые ноги старые мужнины туфли и пойдет по соседям. Это в деревне, когда работы по самое горло! А Маруся управляется одна с огромным хозяйством и семьей. И когда подоены коровы и выгнаны в поле, испечены блины и завтрак на столе, хлопцы громко зовут по селу: «Мама, казала Маруся, кааб шли снедать».

Она заметно похорошела, поправилась, стала розовощекой и неустанно рассказывала на селе, что Марусю ей бог послал за ее муки, как спасение. «Маруся не сидит ни минутки, день на ногах. Вот кому-то счастье будет». Вся деревня уже обо мне знала. Было мне у них спокойнее и еще по одной причине.

Павел Гуцько на селе был заметной фигурой. Бывший председатель сельсовета, отсидевший срок перед войной. Крепкий хозяин, дом в центре села. Немцы, гестаповцы, полицаи — все, кто приезжал из властей, останавливались у Павла. И, как ни страшно было принимать и обслуживать этих негодяев, я была в относительной безопасности. Его в деревне побаивались — и на него не донесут.

Чтобы особенно не маячить перед глазами у подонков, при любой возможности убегала в огород, в поле, на луг. Если же нельзя отлучиться, то вместе с мальчиками залезала на печку и начинались беззаботные игры. На нас подвыпившие гости не обращали ни малейшего внимания. Тяжело было слушать, когда пьяные холуи хвастались своими «подвигами». Однажды хозяин, приятно пораженный новостью о том, что Гитлер, мол, не любит деревянных домов, как у нас, радостно нам сообщил, что немцы уничтожат наши деревянные дома и построят новые, кирпичные. Радостный и возбужденный, он добавил, прищелкнув пальцами: «Вот это сила!» Все шло вроде неплохо.

Но конкретно что-нибудь узнать о партизанах не удавалось.

Более того, о партизанах рассказывались всякие ужасы, их стали бояться люди, в том числе и я. Говорили, будто они убивали всех, кого встретят в лесу, старых и малых, жестоко, бутылками по голове. Наивные люди верили, не подозревая, что во все времена преступники пользовались и пользуются клеветой и провокациями. Большое беспокойство мне доставляли два пленных, живших в деревне. Их звали Иван Черный и Иван Белый. Иван Белый был примаком, жил с немолодой женщиной. Иван Черный жил у соседки Мани, пожилой женщины, помогал ей по хозяйству. Вечерами мужики собирались у нас во дворе, рассаживались на завалинке, на скамейке, курили и медленно беседовали. Говорили чаще местные. Иваны молчали и, как мне казалось, внимательно следили за мной. Меня это выбивало из равновесия. Мне казалось, что они догадываются, кто я, но почему-то тянут. Кто они? Те ли, за кого себя выдают? Однажды в субботу, когда вся деревня гуляла свадьбу, я столкнулась нос к носу с Ящиковской — сестрой соседки Мани, которая пришла погостить из Загорин. Имя ее я забыла. Ящиковские — наши знакомые, у них было семеро детей, большинство девчат, и мы учились вместе. Даже несколько дней они меня прятали, так что мы им доверяли. Она вышла за мной во двор, шепнула: «Не бойся меня, живи смело, — и добавила: — Вчера расстреляли твою маму и Нмку.

Веня бежал». Конец вечера плохо помню, но уйти сразу не решилась. Нельзя было показывать вида. Вскоре Ящиковская ушла в Загорины — от Турбинки это километров 50, — сдержав свое обещание молчать. Но вскоре появилась опять, пришла к хозяину и выложила вс обо мне: кто я, откуда, как зовут. Как только арестовали Веньку, она и заявилась, осмелела. В доме воцарилась гнетущая тишина. Хозяева мои, правда, не поверили ей. Павел даже накричал на нее и выгнал со словами: «Иди-иди, не жвенькай!

Захотела крови напиться. Хиба ж яурэйскае дите умее так рабиць?» Она не сдавалась. Угрожала, что пойдет в скригаловскую жандармерию, найдет на него управу. В деревне, естественно, уже все знали, я думаю. Но люди там были хорошие, ни одного полицая. Я даже замечала, что проезжавшие мимо мужики опускали голову.

Когда Ящиковская вторично заявилась к нам и повторила вс, я, глядя ей прямо в глаза, сказала:

«Я вас не знаю». Хозяин, выгнав вторично ее из дома, принял решение: «Как только закончим полевые работы, запряжем жеребца и поедем в тот Прудок». Я отвечала согласием, понимая прекрасно, чем мне такая поездка грозит. Но другого не могла придумать.А что я могла ответить?

Работы было невпроворот. Дом, семья, хозяйство, огород, огромные поля, луг. Вс сами. Людей не нанимал. Но мне было хорошо еще и потому, что хозяйка ко мне очень хорошо относилась. И я ей, наверное, чем-то помогла: она помолодела, поправилась, похорошела. Она все Бога благодарила за меня и людям рассказывала. И надо сказать, что нередко, как только появлялись полицаи, жандармы, гестаповцы, она почему-то отсылала меня за чем-нибудь в лес, на луг, в поле. Находила работу вне дома. Догадывалась ли о чем-нибудь? Не знаю. Както в поле мы пололи овес. Поляна. Мы вдвоем, кругом тишина.

Она и говорит: «Маруся, мне сегодня приснилась твоя мама».

Как можно спокойнее, чтоб не выдать волнение, спрашиваю:

«А как снилась?» Она начинает рассказ: «Стою у печки, блины пеку. Открывается дверь, и входит еще не старая женщинаеврейка и обращается ко мне: У вас живет моя дочь. Сберегите ее, прошу вас. Бог вас не покинет, воздаст за добро. И с этими словами исчезла». Внутренне собравшись, спокойным голосом произношу фразу, которую слышала не раз: «Все будет хорошо, говорят, если евреи снятся». Она ничего не ответила. Что это было, не знаю.

По-соседски мне часто приходилось бывать у Галицких.

Зерно на муку мололи на жерновах, которых у нас не было.

И была причина и возможность поближе с ними познакомиться. Вскоре произошел случай, который свел еще ближе. Когда на выгоне я пасла гусей, пригнала гусей и Нина Галицкая, моя подружка, моложе меня, правда, года на два. «Маруся, у нас ночью были партизаны», — выдохнула она, приблизившись ко мне. По-видимому, слова вырвались у нее помимо воли, потому что не успела я еще осмыслить услышанное, как с ней случилась истерика. Она билась головой о колоду, на которую присели, рвала волосы и сдавленным полушепотом повторяла: «Что я наделала! Что я наделала!» В ее глазах, расширенных от испуга, застыли ужас и мольба. Никто из наблюдавших не смог бы понять, что происходит между нами. Присев на корточки, она продолжала кружиться вокруг моих коленей, повторяя: «Что я наделала! Меня мама убьет!» Слез не было.

Они, наверное, застыли от испуга.

Когда дошел до меня смысл сказанного Ниной, появилась надежда на спасение, на встречу с теми, кого искала, мечтала встретить, и я потеряла бдительность. Наверное, эта сцена самоистязания и отчаяния тоже толкнула меня на такой шаг.

Я прижала ее голову к себе и поведала свою тайну, кто я и откуда, со словами: «Меня не надо бояться, я еврейка». И тут я почувствовала, что почва уходит из-под моих ног, что я предала себя, что все кончено. Напрасны были все страдания, борьба и надежды. Душа моя разрывалась, и я зарыдала навзрыд. Захлебываясь слезами, я повторяла: «Все кончено, все кончено». Теперь Нина стала меня успокаивать, уверять, что никому не скажет, что ее маме можно верить, что если я не хочу, то она и маме не скажет. Я знала уже, что она обязательно расскажет маме, сердцем почувствовала и, как ни странно, успокоилась. И не ошиблась. Это были настоящие, честные люди, семья Галицких из деревни Турбинки. Я почувствовала искренний интерес к себе, озабоченность моей судьбой, хотя внешне это никак не проявлялось.

По-прежнему я боялась пристальных взглядов Ивана Черного. Иван Белый жил подальше и реже бывал у нас. Историю Ивана Черного и Марии я узнала много лет спустя. Однажды они меня предупредили, что партизаны обещали забрать меня в отряд, но пока не могут, надо подождать. А когда Ящиковская в третий раз заявилась и стала угрожать, Галицкие обдумывали план переправки меня в деревню Камень за рекой, где живут штунды, верующие, как говорили, святые. Они меня перекрестят в свою веру. Там никого не убивают. Я была, естественно, согласна. Но не получилось почему-то. Встречаться с ними открыто и дружить было нельзя. Общались только по делу, хотя и жили напротив. Ночами я почти не спала. Натяну, бывало, постилку на голову, сожмусь в комочек и леденею от страха, когда слышу топот лошадиных копыт и крики полицаев, окружавших дом Галицких. С Марилей мы нашли способ общаться. Уходили в лес порознь за ягодами и там «случайно»

встречались. Леса же там нескончаемые. В лесу мы говорили не таясь. Говорила больше она. «Если доживу до освобождения, я влезу на крышу дома и буду кричать, пока не разорвется мое сердце».

Когда затея с отрядом, с крещением сорвалась, а кольцо вокруг меня сжималось, Галицкие решили, что единственным выходом для меня является отправка в Германию по вербовке вместо какой-нибудь хозяйской девочки. Но и этому плану не суждено было сбыться. А тут новая беда: осложнились отношения в семье, точнее с хозяином. Не знаю, стоит ли пересказывать эту историю, о которой я рассказала только хозяйке и моему мужу.

Я уже рассказала, как пришла в эту семью. Трудилась по совести. Порядок в доме, в хозяйстве. Дети вымыты, даже стригла их. Они привязались ко мне как родные. Хозяйка расцвела, стала красивой женщиной и очень довольной. И мне было неплохо. А вот о хозяине я ничего не знала и ни о чем не подозревала. Потом узнала, что он развратник, за что и сидел, кажется за изнасилование, так хозяйка сказала. Он изменял жене, любовницы у него были в каждой деревне. Периодически оставлял нас, уходил к любовнице. Мы с Семеном и Алентием, бывало, повыбиваем окна любовнице и возвращаемся. Через неделю-полторы приходит. Работа ждет. Сначала, говорила хозяйка, он не обращал на тебя внимания, и она успокоилась.

Однажды вечером, как обычно, намечались работы на завтра. Хозяйка с ребятами поедет в Скригалов к зубному врачу.

Маруся займется хозяйством, а хозяину надо пересушить рожь, вытаскать из бочек, расстелить по постилкам. Позавтракали, и каждый за свое. Я по хозяйству, он таскает зерно. Топится печь, готовлю обед. Он часто заходит на кухню, слегка журит, что долго вожусь. И я заметила какую-то странную улыбку.

Почему-то она меня покоробила. Закончила. Убираюсь. Заходит и обращается: «Маруся! Я хочу тебе что-то сказать. Только тетке не говори». Я, глупая, думаю, что какой-то секрет о партизанах. Как говорится, голодной куме пироги на уме. Я горячо его заверяю, что ничего не скажу. Отвечает почему-то: «Ты не понимаешь». Я стараюсь заверить, что все пойму и никому не скажу. Из кухни почему-то направляется в зал и дальше в спальню. Почувствовала что-то неладное. Взялась за ручку двери и, когда он с улыбочкой стал подходить, с шумом ногой отворила дверь — и бегом через огород к соседке Мане. Села, трясусь. Она за кроснами, не поднимая головы, спрашивает, управилась ли я уже. Ответить не могу, язык не повинуется.

Кстати говоря, от этого ли или чего другого стала заикаться и Маня лечила меня от испуга (шептала), не зная, конечно, причины испуга. Слышу шаги босых ног хозяина, стучит в окно, спрашивает: «Маня! Маруся у тебя?» «Тут», — отвечает.

«Пусть идет домой». Выскакиваю и огородами, выломав большой дубец, вбегаю в хлев и, дубася гусей, быстро выгоняю их на выгон. Сижу на колоде. Что предпримет хозяин дальше?

Мне видны и дом, и двор. Появляется хозяин и продолжает работу. Размышляю, как быть. Пора домой, обед в печке, надо его посмотреть, долить, иначе весь сгорит. Свиньи, куры взаперти — надо же их досмотреть. Боюсь идти домой. Буду ждать возвращения тетки. А если вернутся вечером? Но в послеобеденное время, смотрю, едут. Встречаю, как избавление. Но как себя вести, как поведет себя хозяин? Въезжают во двор. Я вхожу следом. Принимаю беззаботный вид. Смотрю, хозяин тоже доволен, улыбается. Садятся обедать. Достаю из печки то, что не сгорело, и кающимся тоном заявляю, что провинилась сегодня, загулялась на выгоне и забыла посмотреть обед. Все принимают мою неудачу в шутку. Хозяин доволен. Напряжение ликвидировано, убедился, наверное, что я не пожаловалась. Так начался поединок между ним и мною. Я отчетливо понимала, что мы в разных условиях, как говорится, в разных весовых категориях. Но я догадалась и о его уязвимом месте — это разоблачение. На этом мне удавалось играть. Но знала, что придется рассказать хозяйке. Пока мне удавалось расстраивать его планы. И когда я, вроде шутя, расстраивала его очередной план (например, он планирует поехать со мной на гречку или в лес, а я нахожу причину не остаться с ним наедине), он не перечил, соглашался, видимо, боялся настырничать. Уже несколько раз собиралась пожаловаться тетке, но, к счастью, находился выход. Думаю, это еще и судьба — везло. Несколько раз уже было так: «Мы с Марусей поедем в Скригалов (это местечко такое), пусть ей выпишут паспорт», — заявляет однажды. Мне понятна его цель. Кроме того, из жандармерии уже не вернусь: меня там запутают легко. Молчу. Тут выручает хозяйка: «А нашто ей гэты пашпарт, вунь у дзевачак няма пашпартоу». И вс. Не настаивает. И так много раз. Но знала, что придется рассказать хозяйке, если не будет другого выхода. Оттягивала, пока могла. Надеялась и на то, что она какнибудь сама догадается и оградит меня. Почему я оттягивала?

При всем моем шатком положении у них я была в относительной безопасности. Идти было некуда, здесь и люди неплохие, а в соседней деревне аж пять полицаев. И вот настал момент, когда я не могла больше рисковать: это очередь пасти скот (чарга). У нас пять голов скота, значит, пять дней пасти. Леса там бесконечные. Хозяйка ни о чем не догадывается. На первый день сумела выкрутиться. Осталось еще четыре дня. Пасем по двое. При всей моей изобретательности один день придется пасти с ним. И я решилась, зная, что подписываю себе приговор, но другого выхода не видела. Мы с нею в поле. И я ей рассказала. Она голосит. Причитает и рассказывает о его похождениях, что он и сидел за это. Я же ее умоляю, чтобы он не узнал, чтоб она не выдавала меня. Он ведь предупредил меня, что сам застрелит и никто за меня не заступится, если я проговорюсь хозяйке. Она мне твердо обещает молчать, придумать способ уличить его без меня. Мне ничего не оставалось делать, как поверить. И надо сказать, к чести ее, она старалась меня защитить и оградить, не возбуждая его подозрения. Игра шла, игра трех исполнителей, режиссерами которой были мы сами. Не было лишь зрителей. Раньше была игра двоих, теперь подключился третий. Со стороны все выглядело пристойно. Шутили, разговаривали, за столом весело. И каждый при этом считал, что его секрет не раскрыт. Все его выходки и попытки она очень умело разрушала и рассказывала мне. Положение усугублялось еще и тем, что хозяйка — женщина слабая здоровьем — бытом, хозяйством как-то не интересовалась, запустила было все. Да и поведение мужа, по-видимому, было причиной этого. Как-то само собой все заботы легли на мои плечи. Но чувствовала, что долго так продолжаться не может. Он наглел. Она не смогла найти способ приструнить его. И настало время, когда она предложила отправить меня. Такая процедура продолжалась довольно долго.

Закрывались хозяин и хозяйка в комнате. Она в который раз предлагала отправить меня. Он же не рассеивал ее мучительных сомнений, говоря, что пусть-де поступает как хочет, Маруся выполняет ее работу. Дети поднимали такой рев, что она, бедная, опять велит остаться. И так длилось несколько недель.

И я ушла к третьему хозяину — Галене Михаилу. А прежняя хозяйка частенько прибегала с вопросом, не видела ли я дядьку. Значит, сомневалась все же.

Новый хозяин, молодой, но изможденный хворью (наверное, туберкулез) человек, был тихим, работящим. Жена — молодая, здоровая женщина — вечно была не в духе; они часто дрались между собой, она уходила на целые дни к матери. Вечером возвращалась и скандалила. Была у них дочка трех лет.

Через дорогу жили родители хозяина, очень хорошие, приветливые люди. Для них не было секретом, как живется их сыну, да и мне. Но это все ничего. Главное, что я была совершенно беззащитная. Да и Павел мог отомстить. А предатели всякие у них бывают, всегда под рукой. И жених мой не появляется, лапти стоптались, я почти босая, а по утрам уже холодно.

А дело было так. Славу работящей, послушной мне создала хозяйка. Вот в конце лета, как-то вечером, заявляются к хозяину, Павлу еще, сваты. Парень был по соседству, высокий такой, чуть старше меня. Я, конечно, уже ничему не удивлялась: весь мир был перевернут. А Павел был благородно возмущен, как, у него, что ли, сына нет или он хуже кого. И вдруг заявляет: «Вот закончим работу, управимся со всем и отгуляем свадьбу». Сваты извинились перед хозяевами и ушли. Немая сцена. Кто же этот жених? Сма, мой ровесник, нам скоро по 15. Я-то, зная его притязания, оценила сразу эту выходку.

А Сма же поверил. То мы дружили, вместе гуляли, на печку залезали. Мне было как-то смелее с ними. Смотрю, Сма меня сторонится, стесняется. И вот я совсем ушла. Возле пенька, куда пригнала быков пасти, лежат новые лапти, аккуратно связанные. Это от Смы.

Итак, я у Галени. Тревожное чувство не покидает меня.

Я даже осязаю, почти ощущаю опасность. Видела, как проехали полицаи прямо к Павлу. Я на лугу, пасу быков, дело к вечеру. Домой не хочу возвращаться. Уйти в лес — тоже не выход:

без людей не проживешь. Смотрю с тоской на лес. Поздно уже пригоняю быков, хозяйка недовольна. Она легла в постель, хозяин ушел к родителям, я сижу на припечке, где обычно спала. Собака лает, с цепи рвется, значит, чужие. Я дверь на запор. Слышу — двое подбегают к двери, громко стучат. Молчу.

Стучат еще громче. Открываю. Врываются двое в немецком обмундировании, вооружены. Заглядывают во все углы. Один из них приближается ко мне, и я совершенно неожиданно для себя выпаливаю: «Дядя, у нас полицаи». Он вскрикнул: «Кто ты? Ты комсомолка?» Хозяйка закричала: «Не, дядечка, яна не камсамолка». Они и говорят: «А вы знаете, кто мы? Мы народные мстители». Во всяком случае, мне уже сердце подсказало, что это свои. Стало легко, вся гнетущая боль в сердце ушла.

Попросили хлеба и уходят. Закрывают дверь за собой и не велят выходить. Как мне быть? Не могу же я вслух сказать, кто я, что хочу уйти с ними. Должна. Бегу все-таки за ними. На ходу объясняя, кто я, почему здесь, прошу взять меня. Один из них остановился, зовет другого, который впереди: «Иди, послушай, что говорит эта девочка». Послушали еще раз мою просьбу, опустив голову, молчат. А хозяйка кричит, чтобы шла в дом.

Отвечаю ей, что объясняю, где наш хозяин. Помолчали, говорят: «Иди в дом, одевайся и жди, мы доложим командиру» — и скрылись. Вернулась в дом. Надо каким-то образом, не вызывая подозрения хозяйки, одеться потеплее. Я-то знаю, что значит зимовать в лесу. Одеваю свое праздничное сатиновое платье. Поверх черный шерстяной андарак с полотняной кофточкой — весь свой гардероб. Вся дрожу, хорошо, что в хате темно: лучину не зажигали.

— Зачем платье святое надеваешь? — спрашивает хозяйка.

— Чтоб не сгорело, если подожгут деревню.

Молчим. Как же обуться? У меня обуви нет. Одни сапоги в доме. Она в них.

Выжидаю какое-то время и просительно тяну:

— Цетка, дайце чобаты.

— Нашто табе чобаты?

— Дык колка ж будзе бегчы па пожни, кали гэтыя падпаляць хату.

Не отзывается. Затем незлобливо сбрасывает с ног в самый порог один, за ним второй сапог. Покорно поднимаю сапоги, натягиваю на босые ноги. Вот и все сборы. В узелочке лежит полотняная сорочка, и на гвоздике висит старое мое, еще довоенное пальто. Собралась. Жду. Не идут. «Не придут.

Не взяли», — стучит в голове. А если это и были те полицаи, которые приезжали днем? А я все рассказала, поверила. Плакать нельзя, держусь, шум в голове. Даже не могу сказать, сколько длилась эта пытка.

И вот дверь отворилась, в хату вваливается одна группа людей, вторая группа, еще и еще. Народу набилось! Веселые, разговорчивые. Совсем невоенные, очень гражданские люди.

Многие в немецкой форме. Много пожилых, обросших. Шумно здороваются. Свои чувства радости храню глубоко — еще рано, а сама счастлива:вот они, родные, пришли, вернулись.

Они мне все пока на одно лицо. Когда вошли, кто-то из них спросил шутя: «Где же молодые?» Хозяйка показывает на меня.

Глядя на меня, трудно было угадать девочку: широкий самотканый андарак, полотняная кофточка, косы, платочек на голове. Я поняла, что им нужна я, им сказали, что здесь девочка.

Хозяйка веселая, молодые ребята шутят с ней. Оказывается, они отвлекали ее. А двое — это был командир Мищенко Антон и комиссар Черноглаз Зусь Яковлевич — стали в углу за печкой и расспрашивают меня обо всем: кто, откуда, как попала. Я же села так, чтобы и им отвечать, и лучинку подкладывать, и с другими якобы беседовать. Долго они меня уговаривали, убеждали, что не могут взять с собой в отряд, что наступает зима, предстоят большие трудности, что они будут наблюдать за мной, когда смогут — заберут. Я же умоляла взять меня, нельзя мне здесь оставаться больше, что я не боюсь холода — мы уже зимовали в лесу, что меня заберет гестапо, что если не возьмут, то я все равно догоню их. Кто-то из них сказал: «Ладно». Не поняла — отказали или возьмут. В это время командир берет свой вещмешок, в нем дырка, просит заштопать. Я же, не зная их решения, заберут меня или оставят здесь, не рискую нарушить принятые обычаи. Грех шить, зашло воскресенье — была суббота, но уже зашло солнце — грех шить, и мы свято выполняли эту заповедь. Поэтому я сказала: «Не могу выполнить вашу просьбу, зашла нядзеля, вялики грэх, не магу узяць на сваю душу». Хозяйка восприняла мой отказ как должное. Что тут произошло, трудно передать. Взрыв гомерического смеха просто испугал меня. Некоторые смеялись до коликов в животе. А когда Мищенко опять попросил зашить все-таки мешок — я опять отказываюсь. И снова взрыв смеха, катаются по полу, смеются до слез. Я уже поняла причину их смеха: они ведь знают, кто я. Только хозяйка ни о чем не догадывается. И все-таки она велит мне починить мешок: «Ну, Маруся, зашей». Я же ей в ответ: «Хорошо, зашью, но по вашей воле, следовательно — и грех на двоих». И хохот возобновляется с новой силой. Надо сказать, что этот случай с так называемым грехом послужил причиной того, что в отряде меня называли великой грешницей. Особенно не пропускал случая командир, чтобы не пошутить: «Дык можа сення нядзеля?» — и скакал на коне дальше. Замечаю тем временем, что партизаны незаметно уходят один за одним. И вдруг вводят под конвоем хозяина. Мы ничего не понимаем, перепуганы насмерть.

Хозяина допрашивают:

— Ты кого держал?

— Людечки! Какую-то сиротку. Я же не первый. Она у Гуцько жила.

— Где она днем сегодня была?

— Я… я… не знаю.

Тут вмешивается хозяйка:

— Дома была, пол мыла, просо толкла.

— Она — шпионка, на связь ходила, — кричит Черноглаз.

— Ой, кто-то наговорил, ой, Марусечка! — голосит хозяйка.

— Замолчи, хозяйка, — вмешивается Мищенко.

Я, как и хозяева, совершенно сбита с толку, не понимаю, что происходит. Чувствую, что пришел конец всему, что тайна раскрыта. А это враги, хитрые и коварные. Я уже под конвоем. Меня выводят, я оглядываюсь, дуло упирается мне прямо в спину. «Иди, иди, не оглядывайся», — произносит конвойный. Дверь громко захлопывается, хозяевам приказывают не выходить. Слышно, как голосит хозяйка: «Ох, Марусечко, ох, божечко…»

Ведут меня по деревне. Вот и последняя хата. За ней по правую руку вдоль дороги растут кусты, затем начинается поплов и луг. По другую сторону растут редкие деревья и начинается темный, густой, как стена, лес. Вот сюда и привели меня лесные люди. Привели, я стою, пораженная, что их так много лежит на траве. А те, мои конвоиры, попадали на землю и опять хохочут. И все за ними. Такого смеха эта земля, думаю, не слышала никогда. Да и партизаны, наверное, не смеялись так давным-давно. Многие подходят, светят фонариками, разглядывают меня. Диво! Недоумевают, как столько времени смогла прожить при немцах. У меня странное чувство. То, что это свои, я уже поняла. Но после этого ареста как-то не по себе. И мне все равно непонятно, зачем они устроили этот спектакль с арестом. Но как бы то ни было, я среди своих. Сбылась мечта, но как поздно! Нет уже ни отца, ни матери, ни братьев. И они уже никогда об этом не узнают. Тем временем партизаны тронулись в путь. Рядом со мной оказался тот партизан, которому отказывалась мешок зашить. Это и был командир отряда Антон Мищенко.

Завел беседу:

— Что, Маруся, побьем мы немцев?

Подумав, отвечаю:

— Трудно будет. Сильно укрепился немец, люди говорят.

— Не веришь? Побьем обязательно. Вот в отряд придем, Москву послушаешь. Верно говорю. Даю слово.

Я ушам своим не верю. Неужели правда, что жива Москва?! Только бы она была, только бы знать, что она есть, живет, борется. Душа переполнена радостью. Идем всю ночь. Стараюсь не отставать, хотя под утро глаза слипаются, будто смазанные медом. Большую часть дороги иду рядом с партизаном, который взял меня в отряд. Он невысокий, подвижный, с мягкими чертами лица и тихим голосом. Говорит на чистом белорусском языке. Это и был комиссар отряда, секретарь подпольного райкома партии — Черноглаз Зусь Яковлевич. Потом я его хорошо узнала. Идет легко, несмотря на большой вещмешок. Как-то незаметно для себя рассказала ему всю свою историю, настоящую фамилию. Он, кстати сказать, один в отряде и знал, что мое настоящее имя — Миндлина Мария Григорьевна, а не Чайковская, и это обстоятельство сыграло однажды определенную роль.

Люди заметно устали. Уже рассвело. Давно идем по болотным кочкам, на которых клюквы видимо-невидимо. Хочу скорее увидеть партизанский лагерь, укрепления, доты, дзоты. Так я себе представляла лагерь партизан. И когда в редколесье мы прошли мимо человека с винтовкой, я даже не поняла, что это стоит часовой. Меня ожидало большое разочарование. Никаких спасительных укреплений. Лес. Кругом лес. Партизаны вдруг один за другим снимают с затекших плеч тяжелые ноши и буквально валятся под деревьями. Деловито, по-хозяйски сбрасывает с плеч свой мешок и мой попутчик, удобно растянувшись под деревом. А мне, указывая на другое дерево, говорит: «Располагайся, Маруся!» Вот и лагерь. Я-то думала, что сделали привал, остановились отдохнуть. Расстроилась ужасно. Вот тебе укрепления и спасение! Не соответствовало увиденное моим детским представлениям о партизанах. Заметив, видимо, мое настроение, комиссар говорит: «Не надо переживать, привыкай».

А привыкать мне особенно и не надо было:

не из дому пришла. Закалилась. На дворе осень, я в сапогах на босу ногу. Как-то отзывает меня Черноглаз, протягивает сверток и смущенно говорит: «Это брюки, снял с себя, выстирай их, над огнем пропарь и надевай. Да-да, надевай. — Заметив мое покрасневшее лицо, произнес: — Извини, чулок нет, а зима есть зима, — и твердо добавил: — Отныне ты боец».

То, что он был честным, знали и помнили все, кто с ним общался, кому выпало счастье его знать. Его уважали, с ним было спокойно и уютно. Непонятно, как его хватало на вс и на всех. Он был и остался человеком, с кого делали жизнь. Он был лучшим представителем из людей. Немцы за поимку Черноглаза обещали целое состояние. Наш связной Шевченко, бывший по заданию партизан старостой в Скородном, возвращаясь с совещания у бургомистра, заворачивал в лес, угощал настоящим куревом и шутя говорил: «Дорого же ценят хозяева и их прихвостни твою голову, Яковлевич». За Мищенко тоже обещали немалую сумму. Черноглаз знал хорошо район и людей — был секретарем райкома партии до войны. Все бюро райкома и составило ядро отряда с первых дней войны. В Белоруссии таких отрядов организовано было много, но выжили буквально единицы. Начинался отряд с 11 человек, а к концу нашей партизанской деятельности была уже 37-я Ельская партизанская бригада, состоящая из четырех отрядов. Я была в первом отряде — «Большевик». Черноглаз был комиссаром, коммунистом, истинным (не перерожденцем и приспособленцем), отцом, братом, другом. Его знал весь район. И надо сказать, в трудное для отряда время, в тяжелое глухое время неудач на фронте люди, простые селяне помогали, несмотря на опасность, верили Зусю Яковлевичу. Он был совестью отряда.

Мне он чем-то напоминал фадеевского Левинсона из «Разгрома». А после освобождения Ельска в 1944 году райком сразу же приступил к восстановлению Полесья. И опять люди тянулись в райком к Черноглазу.

В отряде были в основном местные, из окрестных деревень. У многих семьи находились здесь, а у некоторых — в эвакуации. Связи с ними, естественно, давно уже не было.

В начале боевой деятельности вступать в открытый бой с немцами отряд не мог. Зато засады, внезапная атака получались превосходно. Настоящей бедой было отсутствие связи с Большой землей.

Люди нуждались в известиях, сводках с фронта. Как воздух нужны были листовки, написанные хотя бы от руки. Листовки писались и распространялись среди населения. Потом, когда мы соединились с Ковпаком, связь была установлена. Большую роль в борьбе с врагом играли связные. От связных, например, стал точно известен маршрут движения гебитскомиссара фон Гарке, который направлялся из Ельска в Наровлю. Операция прошла блестяще. Ликвидирован был палач двух районов и много охраны. Кроме того, никак не удавалось убрать начальника полиции. Пошли на хитрость. «Случайно»

обронили записку с благодарностью начальнику полиции за оказанную помощь в ликвидации фон Гарке. Начальника вскоре расстреляли, а от верных людей было отведено подозрение.

Вначале народ и партизан донимали не столько немцы, сколько предатели. Немцы вообще боялись соваться в лес — боялись партизан. Выедут, бывало, за деревню, откроют шквальный огонь из всего имеющегося у них оружия и возвращаются. А в объявлениях, листовках широко вещают о том, что такой-то отряд разгромлен и перестал существовать. Большой вред был от предателей-полицаев. Они ведь местные, знают и местность, и людей. Главный свой удар они наносили в первую очередь по преданным партизанам людям, по семьям партизан. А отряд ведь жил не сам по себе, народ и партизаны защищали друг друга. Недаром партизан называли народными мстителями.

Многие полицаи внимали предупреждениям партизан и переставали лютовать. Других приходилось убирать.

О боевых делах отряда можно говорить много. Запомнился мне первый день в отряде. Отдохнули после перехода, разожгли костры, стали готовить еду. Густой суп с мясом показался очень вкусным. А хлеб с маслом был необыкновенным. Оказывается, бидон, который тащили партизаны, был с маслом, позаимствованным на молокозаводе. Раскраснелись, стало тепло.

И вдруг появились, будто подкрались, немецкие самолеты. Налет был неожиданным, все бросились врассыпную подальше от костров. Только один партизан не бросил есть, продолжая, как ни в чем не бывало, работать ложкой над котелком. Это был редактор подпольной партизанской газеты Иосиф Каплан, большой оригинал. Он мог на посту простоять всю вахту не двигаясь, не сходя с места, не переминаясь с ноги на ногу. Остряк и шутник, он как бы припечатывал очень точные клички.

Это с его легкой руки меня стали называть «партызанкай сваей гадоули», то есть самими выращенной. Жизнь и быт в отряде трудны для всех, но я особенно не страдала. И вообще мне иногда казалось,что это не я, что где-то прочла о ком-то другом. Казалось, что нас две, одна из которых жива. Обстановка в 1942 году была тревожной, отряд подолгу не задерживался на одном месте. Переходы были тяжелыми, шли ночами. Уставали так, что валились с ног, спали на снегу. Но мне было не привыкать. Я уже зимовала вот так и еще хуже. Теперь при всех трудностях есть старшие, которые думают за меня, решают. Только тогда я была с мамой, папой, братьями. Их уже нет, не плачу. Плакать разучилась. Не плакала даже, когда на моих глазах папу убивали.

Надо мной взял опеку Иосиф Кравец, бывший третий секретарь райкома. Мне почему-то казалось, что опека надо мной — это его партийное поручение. Он был честным, порядочным человеком, относился ко мне как отец. Меня и называть стали Кравцева Маруся. Спали мы с ним вместе.

Обычно снег сгребаем, стелем на землю еловые лапки, на них деревенскую постилку, получалась постель мягкая и душистая. Другой постилкой накрывались с головой, дышали, чтоб стало теплее. Когда я обычно сворачивалась калачиком и ему не хватало места, он командовал: «Выпрямляйся, Маруся», — а сам дышал мне в спину. Он был мягким и теплым.

Вспоминаю, как привыкли к походным условиям, научились обходиться без удобств, постелей, подушек, мебели, квартир и домов. Сидя у костра, взрослые рассуждали о том, что до войны неправильно жили, занимались ненужными делами, заботами, расходами, покупали мебель, постель, много лишнего.

Вещмешок, оказывается, хорошая подушка, а сон на свежем воздухе — что может быть лучше.

Забегая вперед, скажу, что когда в январе 1944 года мы освободили Ельск и расквартировались по домам, то первое, что сделали, — это открыли окна. С закрытыми окнами не могли уснуть. Хозяйка взмолилась, чтобы хоть двери закрывали.

Самым тяжелым все-таки были ночные переходы, походы в деревню. Появилось чувство зависти к детям, которые спят и живут дома. В хате разморишься от тепла, уснешь, а меня будят — пора собираться, дорога-то неблизкая. Вот тогда мне просто хотелось умереть. Но я заставляла себя подняться — и в путь. Идешь нагруженная и спишь на ходу. Даже сны сняться. Главное — не потерять впереди идущего.

В отряде ко мне хорошо относились, все меня любили.

Я чувствовала это. Почти каждый старался порадовать меня чем-нибудь. Мне сапоги даже сшили по размеру. Был у нас такой старик-сапожник Менаш Гутман. Спасаясь от партизанской кары, предатели уже боялись жить в деревне поодиночке. По этой причине они укрепились в одной из деревень, человек пятьдесят. Настоящий боевой опорный пункт. Из него группами шастали по округе, бесчинствовали, лютовали. Группой-то оно смелее. Необходимо было каким-то образом эту их укреп-деревню уничтожить. И придумали. Операция была подготовлена и разыграна как по нотам. Но прежде я должна рассказать о нашем докторе — Михаиле Ильиче Галицком, великолепном враче и человеке. Одессит, заброшен специально для партизанской борьбы. Человек честный, принципиальный, бескомпромиссный. Он иногда конфликтовал даже с командованием. Я у него работала. Причины конфликтов я не знаю. Он лечил все и всех. В основном народными средствами, тем, что в его распоряжение предоставила природа. Были кое-какие лекарства (очень мало), инструменты, которые он таскал на себе, никого не просил помочь. Человек образованный, высокий, светлый, в пенсне — словом, настоящий ариец. Вот этотто доктор и был главной фигурой в операции по уничтожению укреп-района полицаев. Роль переводчика при докторе, якобы гебитскомиссаре, выполнял Кирушкин из особого отдела. Здесь пригодилась форма уничтоженного гебитскомиссара фон Гарке, которую одел на себя доктор Галицкий. С тростью, в перчатках, в коляске фона въехали в укреп-деревню для «инспекции полицейского участка». Говорил доктор (в основном на латыни), «переводил» Кирушкин. Всем было приказано собраться на плац, даже часовым. Комиссар-де намерен проверить состояние боеготовности полицейских. Посыльные собрали всех. Жители деревни встретили с хлебом-солью. Комиссар высказал недовольство состоянием и боевым видом полицаев, их неумением бороться с партизанами, их внешним видом, выправкой, пьянством. Раздавал пощечины, полностью использовал свою власть над холуями. Долго маршировали.

Заставил-таки попотеть. А в это время отряд скрытно залег на опушке леса, ждет только условного сигнала. Для проведения беседы «комиссар» велел всем собратьсяв доме. Оружие в козлы. Рассаживаются. В это время ракета. Отряд уже в деревне.

Дом окружили. А «комиссар» продолжает в это время свою роль. Достает маузер и громко, выразительно по-русски говорит: «За измену Родине — расстрел!» Сначала — шок, тишина. Потом доходит. Крики: «Пан, товарищ!» Входят партизаны, забирают оружие, припасы. Выводят по одному, и тут же приговор. Расстреляли не всех. Некоторых отдали на поруки родителям. Слезы, мольба. Из помилованных некоторые одумались, но не все. Например, младший брат нашего старейшего партизана, партизанившего еще в Гражданскую войну, Козинцева, не одумался, и его пришлось спустя какое-то время все же расстрелять. Был у нас и такой случай. Во время карательных экспедиций против партизан каратели, с местными полицаями в качестве проводников, расправлялись с местными жителями. Партизаны благодаря своей мобильности были малоуязвимы, а вот местные жители страдали страшно от карателей. Полесье к тому времени было почти полностью сожжено. Оставшиеся в живых, а это в основном женщины, дети и старики, жили в куренях. Деревень не было. Был проводником у карателей, казнивших местных жителей, брат нашего партизана, возчика санчасти, которому было 76 лет. Брату-предателю было около 70. Его арестовали партизаны, привели в отряд, привязали к дереву и допрашивали. Каждый мог подойти и плюнуть ему в лицо. Как невыносимо больно было тем, у кого погибли семьи от рук таких палачей. Самосуда не было. Предателя осудили и расстреляли за лагерем. Приговор исполняли обычно или доктор, или Константин Никодимович Драчевский.

О партизанской семье Драчевских стоит рассказать особо. В этой семье было трое сыновей и три дочери. Жили в Скородном. Константин — лейтенант Красной Армии, участник боев с Финляндией, в Прибалтике — в партизанах с самого начала войны. Радист, вся ответственность за связь с Москвой лежала на нем. Казалось невероятным, что с такой аппаратурой он умудряется записать последние известия, сводки Совинформбюро.

На него чуть не молились. Кроме обязанности радиста Драчевский выполнял и обязанности разведчика. Невысокий, чернявый, с хитринкой в черных живых глазах. Одет во все немецкое, очень подвижный,весь в делах. Говорит с украинским акцентом. Ответственный и очень серьезный товарищ, редко улыбается. Сестра, Рая Радько, с мужем в отряде. Младшего брата Николая расстреляли, когда ему было 16 лет. Он был пойман с поличным при печатании листовок. Выдал их провокатор. Мать с внучкой — дочерью Раи — расстреляны.

Жива была еще одна сестра, Серафима Дегтярева, с четырьмя малыми детьми. Муж Серафимы, Яков Дегтярев, офицер Красной Армии, — на фронте. Сима — высокая, стройная, очень красивая, с роскошными волосами. Я тогда считала, что спасает она не своих, а чужих детей, потому что мне она казалась девушкой. Происходили с нею невероятные вещи. Когда каратели схватили брата Николая, мать с племянницей четырех лет, Сима со своими детьми сумели уйти. Стоило ей заметить малейшую опасность — она со всем своим выводком уже в канаве, на болоте, в кустах. Она никого не ждала, ни на кого не надеялась, никому не доверяла. В отряд ее из-за детей не брали, сколько за нее ни просили. Но отряд ей помогал, подкармливал. Когда сожгли их деревню, она жила, подолгу не задерживаясь, по всему району. Когда мы узнавали, что сожгли в очередной раз деревню вместе с жителями, в которой мы оставили Симу с детьми или она сама там остановилась, то трудно, конечно, было верить в чудо. Нам ничего не оставалось, как ждать. В конце концов выяснялось, что Сима с детьми опять спаслась. Невероятно, но факт. Однажды мы стояли в деревне, где и Сима остановилась. Внезапно налетели самолеты. Партизаны спокойно занимались своими делами, считая налет случайным. Так и оказалось. Но Сима! Смотрим: она уже по бороздам ползком с детьми, в огороде, между ботвы и листьев и… дальше в лес. Никого не ждала. Дети, да и взрослые боялись смерти с неба. Для детей авианалеты были самым страшным. По звуку узнавали еще едва уловимый гул самолета. Даже совсем крошки вс понимали. Буквально чернели от страха и плача. И, помню, самым трудным было привыкнуть к тому, что самолеты и небо бывают мирными. Долго вздрагивали взрослые и бежали прятаться дети при звуке самолета.

Началась карательная кампания против белорусских партизан. Нас заранее предупредили из Москвы. Даже боевые немецкие части, предназначенные дляпередовой, были временно задействованы в этой операции. Слишком большие потери несли немецкие войска от боевой деятельности партизан. Покоя немцы на оккупированной земле не знали ни днем ни ночью. А рельсовая война буквально парализовала работу их транспорта, движение эшелонов к фронту основательно застопорилось. Это было лето 1943 года, приближалась Курская битва. Да к тому же несколько недель подряд шли непрерывные дожди. Впечатление такое, будто начался великий потоп.

Кругом была вода. Болота и луга затоплены, даже лес стоял в воде. Немцы шли густой цепью, рукава и брюки закатаны, под касками большие сине-зеленые платки от комаров, с автоматами на животе. Выглядели они довольно живописно, можно было испугаться одного их вида. Били и минометы. Цепи карателей движутся. Партизан уже давно след простыл. А куда деться женщинам с детьми? Сидят в болоте, дрожат и молчат, приучены. Сима заталкивает их в воду по самую шею, а в рот горсточку зерна. Прошли каратели мимо — спасены. Кого немцы нашли в болоте — не расстреливали, гнали в деревню и живыми бросали в колодцы.

Нам тоже доставалось. В воде уже несколько недель, босиком, ноги от воды белые, как бумага, а между пальцев — раны, сочится кровь. Когда попадет между пальцев стебелек или травинка — слезы брызжут из глаз.

Идем, а на купине ребеночек, еще живой, поднимет головку и снова исчезнет. Я туда, а командир: «Назад!» Отворачиваюсь, чтобы не видели мою слабость.

Бегала, бегала Сима по болотам, и настигли ее немцы. Четверо у нее, от восьми до двух лет. Двое мальчиков впереди, один за спиной, а Галя под мышкой. Вещей никаких, за пазухой узелок с горсткой ржи. Вот она бежит, а немцы, зная, что ей никуда не деться, смеются, кричат: «Матка! Матка!» Она бежит, на пути ров, полный воды, через этот ров положена партизанская кладка — перекладина, круглая ольховая ветка. Оглядывается, немцы немного отстали, но не стреляют.

Немного потоптавшись, она с горячки перебегает ров, а мальчики остались на противоположном берегу. Бегом обратно, переводит старших по перекладинке. Сама возвращается, хватает Марата за ноги, разгоняется и забрасывает на тот берег.

Таким же манером перебрасывает и Галю. Плакать не моги.

Так Сима в который раз вышла победительницей в жестоком поединке против смерти за жизнь. Это настоящий подвиг матери, на все у нее хватило сил, а когда пришли наши, нервы сдали — у Симы отнялись ноги. Детей сдали в детдом. С фронта вызвали мужа — майора Якова Дегтярева. И он стал возить жену по госпиталям, долго лечилась, поправилась, только немного тянула правую ногу.

Для сравнения с подвигом матери во имя детей надо рассказать другую историю, которая произошла в то же время в отряде. Надо сказать, что по мере приближения наших войск в отряд стали приходить сдаваться полицаи, сначала рядовые, не очень запятнавшие себя. Это была как бы разведка. Затем наше командование посылало некоторых из них побеседовать с теми, кому было из-за чего бояться партизан. И так в конце концов явился сам начальник полиции Цалко с женой и двумя детьми. Для партизан он был просто неуловим. За ним специально охотились, но безрезультатно. Оказывается, в его доме был подземный ход в сарай, а из сарая прямо в лес. Таким образом он уцелел.

Так вот, во время карательной экспедиции, когда Серафима одна самоотверженно боролась за жизнь своих детей, Цалко с женой потеряли или бросили своих детей:

мальчика семи лет и девочку четырех лет. После одной атаки они вернулись без мальчика, затем не стало и девочки.

Цалко была отведена отдельная землянка, которая охранялась партизанами от тех наших мстителей, у которых он уничтожил всю семью или брата, отца, сестру, мать. Руки палача были обагрены по локоть народной кровью. Правда, он старался искупить свою вину, был подрывником, рвался на задания. Но прощения он не мог получить, и он об этом, разумеется, догадывался. Надо уж закончить о нем. Фронт приближался, наша армия успешно наступала. Уже нередки были встречи с нашими армейскими разведчиками, такими родными и долгожданными. Впервые увидели солдатские погоны.

Настроение у нас приподнятое, немного тревожное: готовимся к боям за освобождение нашего Ельска. В одно морозное утро отряд построен на поляне. Начальник особого отдела Шилов зачитывает приговор по делу бывшего начальника полиции Цалко. За тягчайшие преступления перед народом, за измену Родине, за собственноручноеуничтожение многих взрослых и детей Цалко приговаривается к расстрелу. Сцена была тяжелая, хотя возмездие и справедливое. Цалко идет впереди, доктор за ним. Тяжело, привыкнуть к такому нельзя.

Доктор возвратился один. Смеркалось. Подрывники лежат на нарах. Жарко топится печка, в землянке тепло. Медленно открывается дверь в землянку, и входит Цалко в нижнем белье, сам белый, как полотно. Переступает меленькими шажками и направляется к печке, медленно опускается на колени и потирает руки, приговаривая: «Ох, холодно, хлопцы, меня доктор не застрелил». Ребята обмерли со страху, потеряли дар речи. Коля-москвич — в дверь и к доктору. «Доктор, плохая работа», — говорит. Михаил Ильич сразу понял, потом говорил, что рука дрогнула. Пришел в землянку и с порога: «Цалко, на место!» Медленно поднялся Цалко и босой по снегу пошел на прежнее место. Больше он не возвращался.

В это время произошло вроде незаметное событие, но могло оно, наверное, изменить что-то в моей жизни. В 1943 году партизанское движение в Белоруссии сильно выросло. Были партизанские районы, планировались согласованные действия нескольких отрядов, созданы партизанские соединения, проводились крупные операции. С одного такого совещания руководителей нескольких соединений партизан Черноглаз привез для меня записку от брата Бориса, который перед войной был в ФЗО в г. Мариуполе. Это была узенькая полоска бумаги в клеточку, на которой рукой Бориса, почерк которого ни с кем нельзя спутать, было написано: «Миндлиной Марии Григорьевне от Миндлина Бориса Григорьевича». Больше ничего. Удивительно то, что записку передал Черноглазу какой-то связной. Откуда связной, из какого отряда, Зусь Яковлевич не знал. Хорошо, что записка попала в руки Черноглаза, который один и знал мою настоящую фамилию. Так как нельзя было найти концов, то я и не стала их искать. Я отнеслась к записке очень своеобразно, адекватно своему уму и пониманию. Во-первых, решила я, Бориса давно нет в живых, и на этот счет у меня были свои соображения. Когда я жила в деревне, в соседней расстреляли паренька-подростка, который пробирался домой. И я решила, что это наш Борис. Во-вторых, решила я, кто-то вырвал дома из нашей школьнойтетради такую записку и рассылает.

Каково? Выбросила я эту записку и забыла.

Вообще в отряде считали, и я в том числе, что у меня из родных никого не осталось. И когда наладилась связь с Большой землей и все стали писать письма своим близким, я никому не писала. Рассуждала: если папа, мама и меньшие братья погибли дома, то старшие, бывшие на фронте, погибли уже давно и нечего беспокоить людей. А они были живы, все трое, два в армии, а Борис в партизанах. И только в 1946 году, когда мы встретились с Борисом после его демобилизации, я узнала, что он рассылал записки, по всем отрядам искал меня. Но почему? Как он узнал обо мне? Откуда мне было знать, что он добровольно, подав заявление в ЦК комсомола и закончив спецшколу, был заброшен в Белоруссию. Их было 37 человек– организаторов комсомольско-молодежного отряда им. Гастелло, которым командовал Казимир Пущин. Отряд их совершил рейд по тылам немцев и вошел в Минское партизанское соединение, которым командовал ставший впоследствии Председателем Президиума Верховного Совета БССР Василий Иванович Козлов, заместителем которого по работе среди молодежи был Кирилл Трофимович Мазуров.

А происходило все следующим образом. Борис был командиром подрывной группы, вместе с которой возвращался с операции по взрыву моста через реку Птичь. Эта крупная операция проводилась совместно Полесским и Минским соединениями партизан и предусматривала помимо взрыва моста разгром нескольких вражеских гарнизонов. Кстати, за эту операцию Бориса наградили орденом боевого Красного Знамени.

Когда партизаны после успешного проведения операции готовились разъехаться по своим отрядным базам и коротали ночь у костра, Борис вполуха слушал рассказ незнакомого партизана о себе и какой-то девочке. Сначала брат не обратил внимания на рассказ, уснул, готовясь в дорогу. Но вскоре проснулся от тревожного чувства. Пытался снова уснуть, ворочался с боку на бок. Никак. «Почему не спишь, командир?» — поинтересовались бойцы. Огонь погас, стало прохладно. У костра только его группа, остальные разъехались. А брат спрашивает: «Из какого отряда тот партизан, который рассказывал историю девочки? Мне кажется, что это моя сестра Маша».

Стали расспрашивать партизан. Только один знал про тот отряд и его расположение. Не дожидаясь утра, Борис оседлал своего коня и поехал искать. Долго плутал, но к обеду разыскал того партизана, расположившегося со своей группой в деревне. Поехали вместе после того, как тот признался, что сам знает мало, а подробно может рассказать его жена, живущая недалеко в деревне. К вечеру приехали, вошли во двор дома. Из дома выходит немолодая беременная женщина и сразу: «Вы — Марусин брат!»

Она рассказала все, что знала обо мне, и что я ушла в отряд, но какой — она не знала. Вот потому он рассылал записки по всем отрядам, как говорится, «на деревню дедушке», надеясь на чудо. А партизаном, рассказавшим обо мне, был Иван Черный.

Его жена — Мариля Галицкая. Они поженились. Оказывается, что в ту же ночь, когда я ушла в отряд, им удалось, выскочив в окно, спастись, и они оказались в партизанах. Я же об этом не знала. Я уже упоминала, что семья Галицких жила напротив нас в огромном доме, а Иван Черный по соседству с Маней. Мне несколько раз доводилось наблюдать такую картину: как только появлялась опасность для Марилиных детей, она хватала их — и в лес. В это же время Иван Черный с косой, граблями на плече направляется по хозяйским делам куда-то в лес, на луг. Связать эти события вместе, наверное, никто, в том числе и я, не догадался. А они, оказывается, вместе спасали этих несчастных детей. Любовь! Обо всем этом я узнала в 1946-м. Но еще до этого я узнала кое-что о Борисе. Вот как это произошло.

Сразу после освобождения Минска в июле 1944 года я поехала в штаб партизанского движения за получением своей награды. Минск лежал в руинах, дым и пепел застилали город, танки, войска двигались на запад, фронт был еще близко. Фашисты бомбили Минск. Штаб располагался в каком-то дощатом строении, окна которого находились очень высоко. Сведения можно было получить, подтянувшись к окну. Внутрь почемуто не пускали. Подложив под ноги какой-то ящик, я поднялась к окну и попросила найти мою фамилию. Назвала, естественно, отряд. И когда женщина читала списки партизан вслух, она произнесла «Миндлин Борис Григорьевич» и продолжала читать дальше. Услышав это имя, я закричала: «Тетя! Прочитайте ещераз предыдущие фамилии!» Она спокойно повторила фамилию, имя и отчество брата. Значит, я не ослышалась. Я умоляла ее уделить мне еще несколько минут, надеялась получить конкретные дополнительные сведения. Она деловым канцелярским тоном прочла: «1942 год, отряд имени Гастелло». На этом все. Надежда, вспыхнувшая было так ясно, погасла. Мне ли было не знать, как в этой мясорубке войны исчезали люди, семьи, сла. Иллюзий у меня на этот счет не осталось. И я забыла об этом эпизоде. И еще раз я услышала о Борисе в 1945 году, когда была студенткой мозырского педучилища.

Я всю свою жизнь была активной общественницей, коммунистом с детства. В партию меня приняли в нарушение Устава, когда мне еще не было достаточно лет. Бывая в горкоме комсомола, встречалась, естественно, с его секретарем Рудаком. Как-то он спросил меня, есть ли у меня братья. Я ответила, что были. Назвала Михаила, Аркадия и Бориса. Он сказал мне, что воевал с Миндлиным Борисом Григорьевичем, но давно расстались и больше он о нем ничего не слышал. Не знала я и того, что Борис после освобождения Минска и участия в параде 3 июля в составе своей бригады ушел в Ульяновское танковое училище, но, проучившись некоторое время, сбежал с еще двумя курсантами на фронт. Перед этим он побывал в Мозыре, убедился, что никого из нас нет в живых, и уехал.

Но все это произошло позднее, а пока шла война и гибли люди.

Наш отряд влился в соединение С.А. Ковпака, стал пятым батальоном. С боями шли мы в Западную Белоруссию.

В пинских болотах Ковпак потерял свою артиллерию. Там, в глухих лесах, непроходимых болотах, мы встретили сидящую у костра группу людей, большинство из которых были женщины. Это были евреи, спасавшиеся от фашистов. Они произвели впечатление по-хозяйски освоившихся в этих местах людей. Они остались там, мы же шли дальше, не останавливаясь, так как немцы шли по пятам. Какова судьба тех людей, мне неизвестно. Помню, как мы вышли к Красному озеру. Стояли в деревне. Замерзшее озеро расчистили под аэродром. Ожидали самолеты с оружием. Успеть надо было за ночь. Один сел и поднялся благополучно, второй самолет не смог улететь: попал колесом в трещину. Делать было нечего: немцы обнаружат обязательно. Придумали другое: построили за ночь несколько макетов самолетов, чтобы заставить сбросить бомбы на ложный объект, а людей вывезти и тем спасти. Так и сделали. Наш отряд выскочил, остановился за 18 км, только забыл о раненых и больных. По какой причине это случилось — не знаю.

Только доктор отправился в штаб поговорить о вывозе госпиталя, а тут — самолеты. Их было столько, что закрыли небо, стало темно. Я одна с ранеными и больными тифом, прикованными к постели. В деревне никого — жители тоже покинули дома. От беспрерывных взрывов бомб стоял сплошной гул и грохот. Снег исчез, земля — сплошная воронка. Самолеты едва не задевают крыши домов, их пулеметы строчат прямо по окнам. К тому же разлетевшимися оконными стеклами порезаны мои раненые и больные.

С крыши медленно падает связка гранат и шмякается под окном, но не взрывается. Нам показалось, что высаживается десант. В это же время тифозный больной криком кричит, что хочет есть, чтобы положила его напротив печки, и он бы видел, что я готовлю. Из соседнего двора несколько ковпаковцев стреляют по самолетам, так низко они летят. Партизаны постарше предлагают мне бросить их и бежать в лес. Молодые же, как только я возьмусь за дверную ручку, умоляют не оставлять их.

Все понимали свою обреченность. И вдруг взрывной волной разорвавшейся недалеко бомбы меня отбросило от порога, где в этот момент стояла, и я каким-то образом оказалась под полатями, на которых лежали больные, за деревянной ступой, в которой толкут просо, ячмень. Но этого я уже не слышала.

Когда ковпаковцы разряжали неразорвавшуюся связку гранат под окном, они обнаружили меня за ступой. Вспомнила лишь, как перед этим на нас всех напал смех. И они, прикованные к кроватям, и я, мечущаяся с ведром от двери к постелям (кое-кому как раз приспичило), корчились от какого-то истерического смеха. Приступы этого смеха сливались со сплошным грохотом и воем. Потом я поняла, что такой смех был реакцией обреченных, беспомощных в том безвыходном положении, в каком мы оказались из-за того, что нас забыли.

Потом была встреча с отрядом, приехавшим отыскать все, что от нас осталось. Мы были контужены, ранены, травмированы, но живы. На войне как на войне. Для моих больных я была и медсестрой, и поварихой, и нянечкой, и уборщицей. Они меня жалели и сочувствовали мне. Когда я от усталости буквально валилась с ног, они старались не тревожить меня. Только когда становилось невмоготу, они тянули: «Маруся, ражку!» (деревянная бадейка вместо ведра). Больные почему-то очень тяжелые, не поднять. Мне с трудом удавалось поставить его на ноги, подпереть, упершись в него головой, чтобы не упал. Тут и слезы, и смех, и грех, как говорится.

Наконец доктору удалось добраться до нас. Он был раздосадован, злился на начальство и в то же время счастлив. Он тискал нас, обнимал и, как всегда, то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Что же ты не дала нашему Петрику корочку хлеба, он бы и замолчал навсегда». Лечились-то по-народному. Заваривала клюкву, благо ее было в достатке, в больших чугунах, поила отваром, губы протирала им. Когда от усталости я совсем уже изнемогала, я завидовала больным. И я действительно вскоре заболела брюшным тифом. Мы тогда возвращались из Западной Белоруссии обратно в свой район, на Полесье.

Поступил такой приказ. Дело в том, что, когда наш местный отряд покинул свой район, предатели стали свирепствовать, начались жестокие репрессии. Надо было спасать людей. Мы возвратились, а Ковпак пошел в Карпаты.

Помню, что я шла куда-то, и вдруг перед глазами появились разноцветные круги и снег стал цветным. Больше ничего не помню. Сколько я была без сознания — не знаю. Когда пришла в себя, вижу, что я лежу на возу, мы едем лесом, молодым, свежим, зелененьким, и что-то в нем знакомое. Тепло, значит, весна. Тут подъезжает командир Мищенко на коне и прямо кричит: «Маруся! Подывысь, посмотри кругом, узнаешь?

Да это же твоя деревня, Марусина деревня!» Да, это был знакомый лес, дорога, я узнаю места. И какое-то теплое чувство, чувство благодарности ощутила я. Но я была еще слишком слаба, чтобы адекватно отреагировать, встретиться с преданными людьми, поблагодарить.

Я медленно, но поправляюсь. Учусь ходить сама, сначала поддерживал Менаш, самый старый партизан.

Постепенно улучшилась обстановка, налаживались связи с другими отрядами, фашистам и предателям пришлось потесниться. Народ вздохнул свободнее. Село готовилось к севу и, как обычно, надеялось на помощь партизан. Нередко можно было увидеть картину, когда за плугом, а то и впрягшись в плуг, идет партизан с винтовкой на плече. Партизаны помогали косить, убирать, копать картофель, готовиться к зиме.

В январе 1944 года совместными силами армии и партизан была освобождена наша местность, в том числе Ельск. Стала восстанавливаться советская власть. Люди потянулись из лесов. Город был разрушен, люди жили в землянках. Наши командиры, бывшие партийные и советские работники,причем местные, приступили к прежним обязанностям (Черноглаз — первый секретарь райкома и т.д.).

Трудное было время, голодное, но счастливое. Выгнали фашистов и продолжали гнать дальше.

Еще зимой, сразу после освобождения, наши командиры Мищенко и Черноглаз решили отвезти меня на мою родину, в деревню Редьки Мозырского района. Запрягли в санки пару прекрасных лошадей, положили сена, ноги укрылитулупом, я была одета по-военному — в сапогах, в ушанке, — и поехали.

До Мозыря, где мы переночевали, 60 километров. Затем в мою деревню Редьки. Встреча с соседями была неожиданной, одновременно и радостной и грустной. Им не хотелось верить, что это я, удивлялись, как я могла выжить. Все считали меня погибшей. Шла война, еще у многих родные и близкие на фронте. Крепла надежда, что и они встретят своих.

Друзья наши вспомнили, что в сельсовете получено письмо от Аркадия. Он разыскивает семью, родителей. Мы отбыли из деревни.

Заехали в сельсовет за письмом — и в путь.

Дорога неблизкая. Держу в руках небольшое письмецо и глазам своим не верю. Неужели Аркадий жив или БЫЛ жив?

Неужели у меня есть брат? Пока для меня это из области фантазии. Я уже свыклась с мыслью обратной. Читаю сухие строчки:

«...на территории Вашего с/совета жил мой отец Миндлин Григорий, мать, братья, сестра...» Не меньше радуются, кажется, мои командиры. Новость, что у Маруси нашелся брат, радует всех. Всем отрядом сочиняли ему письмо на фронт. Писал Зусь Яковлевич. Я, оглушенная новостью, вообще молчала.

Вскоре пришло от него письмо, где вперемежку были горе и радость. Заканчивалось письмо совсем непонятно: речь шла о детдоме, что Родина воспитает меня. Я думаю, что он просто не мог себе представить меня взрослой. Мне было уже 17 лет, а он все еще представлял меня пятиклассницей, какой я была, когда он призывался в армию.

И пошли письма, переводы, посылки от незнакомых мне людей. В один из дней я получила денежный перевод от Аркадия, пришла на работу, но настроение такое подавленное, что хочется плакать. Села, нагнула голову, чтобы читатели (в основном солдаты) не видели такой расстроенной. Грусть была абсолютно беспричинная. Вокруг военные. Ходит какой-то офицер взад-вперед, открывая и закрывая при этом окно, заделанное еще жестью. Оно громыхает невероятно. Мне это надоело. И я, обычно корректная с людьми и читателями, не поднимая головы, говорю ему: «Долго вы собираетесь так маршировать?» — и подняла глаза.

Передо мной стоял заросший, черный, в расхристанном кителе, офицер-танкист, с родными зелеными глазами Аркадия, и с усами отца. Он стоит, улыбается: он все-таки артист, а тут перед ним девушка. Он в ответ спрашивает: «Вы со всеми разговариваете не глядя?» С испугу я крикнула что-то таким голосом, что читатели-солдаты бросились к окну, ничего не понимая и не находя причины. Он тоже остался стоять на том же месте в недоумении. С криком «Он, он!» я мчусь в райком, врываюсь в кабинет Черноглаза, повторяя: «Он, он!»

Больше ничего не могла вымолвить, но показывала на улицу.

Выскочила на крыльцо, райкомовцы идут за мной, кричу, показывая на него. Военных уже собралось много. На кого я показываю? И я кричу издали: «Аркадий! Это ты?» Он бросает свой вещмешок на землю и с криком «Вот она!» бросается к нам.

Что тут творилось! Плакали все. А его наши, все, кто был на совещании, подхватили и начали качать. Обнимались, целовались и меня при этом расхваливали. Праздновали все, весь наш отряд. Каждый приглашал к себе. Возможно, такие теплые, искренние отношения к моему брату, боевому танкисту, командиру танковой роты, кадровому офицеру, объяснялись всеобщей любовью к армии. Это были незабываемые две недели, вместившие радость встречи и горечь потерь. Первое, о чем просил рассказать, — о наших. Как жили, как все случилось, о чем говорили отец, мать, на кого надеялись. Мы с ним поехали в нашу деревню. И самое непонятное — он оказался слабее меня. Он страдал страшно. Уходил один в лес, закрывался в комнате, откуда доносились стоны, он просто выл.

Я старалась успокоить его, как могла. Когда он просил рассказать о них еще и еще, я старалась объяснить, что погибло очень много людей, не одни наши, что выжили единицы. Я понимала, что бессильна отвлечь его от тяжких переживаний. Брат страдал и много пил. А наши ребята ему в этом помогали. Наш доктор продлил на свой страх и риск его краткосрочный отпуск на неделю. Больше не мог — шла война. Аркадий рассказал, что командование части разрешило ему встретиться с сестренкой, несмотря на то что часть находилась в наступлении, время горячее, а командир роты должен быть в бою с ротой.

Он не просил об этом, командование само так решило, зная, что произошло с семьей Аркадия. А произошло все так.

Когда брат получил письмо от командования партизанского отряда, из которого он узнал обо мне и о гибели родителей и братьев, подчиненные заметили его состояние. Они обратились к высокому начальству, которое отпустило Аркадия в краткосрочный отпуск на пять дней. Ехал он из-под Ясс на товарняках, на чем попало. Поэтому и прибыл весь в пыли, саже, заросший. Очень спешил. Когда увидел меня, взрослую девушку, решил, что я одна из его поклонниц по театральной деятельности. Поэтому улыбался. А я испугалась, когда увидела глаза Аркадия. Но Аркадий ведь совсем молодой, а этот офицер пожилой, заросший, с усами. И очень похож на отца. Две недели пролетели, и он должен возвращаться на фронт. Провожать его на станцию пришли почти все наши ребята. Я была почти невменяема: нашла одного из большой семьи, не имею права его потерять. Это будет несправедливо. На прощание наказывает: «Ты у нас счастливая, значит, должна найти Михаила и Бориса». Подошел поезд, он вскочил на подножку с вещмешком за плечами, и поезд исчез, увез моего брата, самого любимого в семье.

Он необыкновенно чуткий, тонкий, преданный человек, за что и любим всеми. Вот он был здесь, и нет его. Пустой перрон. Я застыла, окаменела, будто вынули из меня сердце. Опустошена, даже боли не чувствую. Такого горя и боли я раньше не испытывала. Какая-то новая боль — материнская. Мне кажется, только тогда я ощутила, что должна была испытывать наша мама. Для меня жизнь превратилась в сплошное ожидание: писем от него, сообщений Совинформбюро. Аркадий мне сказал, чтобы я слушала сообщения Совинформбюро, и если передадут, что в боях участвовала отдельная танковая армия под командованием генерал-полковника Свиридова, значит, я там был. Я буквально высохла, извелась до предела. Он писал, когда только мог, и я часто получала весточки от него. На обрывке оберточной бумаги сообщал: «Вышли из боя, остался жив только благодаря тебе, ты меня спасла, найди наших».

Весь смысл моей жизни, казалось, заключен в нем, брате.

Целый год, до самой Победы, меня ни на минуту не покидал страх потерять его. Он несколько раз был ранен, потерял три экипажа, горел и снова возвращался в строй. Его танк «Донской казак» был поставлен на постамент в г. Мелитополе как первый ворвавшийся в город танк при освобождении. Многие в Мелитополе помнят его, командира роты, пишут письма, приглашают на встречу ветеранов с жителями. Дружат и переписываются, встречаются оставшиеся в живых члены экипажа.

Дружат семьями. Он и теперь дарит людям тепло, к нему тянутся люди. Живет он в Минске, у него трое детей, три внука, жена. Он душевный, любящий муж, отец и дед. Дай ему бог здоровья.

В 1945 году нашла я и Михаила, старшего брата. Он написал в сельсовет еще раньше Аркадия, но письмо его где-то затерялось. Только второе его письмо попало ко мне. Конечно, сразу же сообщила об этом Аркадию. Он верил, что найду и Бориса.

Михаил был под Москвой, служил в войсках ПВО, которые охраняли Москву от вражеских самолетов. Был он командиром позиции. Мы списались, он подробно расписал мне, как его найти, чтобы я обязательно приехала. Я училась в педучилище, директор которого очень беспокоился, советовал быть осторожной.

Москва была еще закрытым городом. В КГБ мне выдали пропуск. Купила на рынке деревянный чемодан, сложила в него свои платья — и поехала. Москва 1945 года. Победа. Идут эшелоны с первыми демобилизованными солдатами старших возрастов. В честь воинов-победителей играет оркестр. Я, понятно, растерялась, попав в такое людское море. И наметанный глаз хищницы, промышлявшей на вокзале, быстро определил меня, уверенно надеясь на поживу. Женщина перевела меня через площадь, довела до станции метро, рассказала, какой электричкой доехать до станции, уже не помню какой, а там и Усово. Естественно, все деньги, которые были со мной, перешли к ней. Забрала также и все продукты, это притом что получали продукты по карточкам. Но все-таки я добралась.

Пассажиры вышли на станции, направились тропинкой в сторону Усова. Я тоже иду. Дело было в июне. Красивые подмосковные места. Лес и речка, узкая, а вода чистая, светлая. Поставила свой чемодан, а сама в речку. Искупалась. А рядом рожь, высокая, душистая. Я не спала уже несколько ночей. В вагоне, в котором ехала, воры, блатные кутили всю ночь, пили, затем жестоко дрались. Думала, живой не доеду. Вот и решила выспаться: вокруг такая тишина и покой. Проснулась, когда уже вечерело. Иду. Вижу в лесу дом. У калитки стоит женщина. Спрашиваю, где воинская часть такая-то, военная академия. А сама рассказываю, что с поезда, ищу брата. Женщина с недоверием отнеслась ко мне, говорит, что пассажиры с электрички давно уже прошли. Я отметила про себя, что люди еще не отошли от войны, настороженны.

Наконец нашли моего брата, многие приняли в этом участие. Установили расположение его части. Но его на месте не было, находился в командировке. Меня приютили жители, которые его хорошо знали. Когда ему сказали, что приехала сестра, он спросил: с кем приехала, кто ее привез? Он бежал бегом, а я, увидев в окно бегущего военного, не подумала, что это Михаил.

Вбежав в дом, он бросил пилотку и проговорил:

«А сестренку я не нашел», не обратив на меня никакого внимания. Я его узнала по голосу, хотя мы не виделись восемь лет. «Миша, это я!» — только и могла вымолвить. Когда вел меня к себе, он еще не расстался с сомнениями. Остановит меня, обойдет... «Неужели это ты, Маша?» — скажет. Потом убедился, говорит, поворот головы мамин. «Да, это ты».

Был он талантливым человеком. Писал стихи, рисовал.

Очень любил и ценил природу. Был заядлым охотником. После демобилизации жил в Белоруссии — работал директором лесной школы, в Калининграде — директором колонии строгого режима. Затем уехал на Камчатку: директорствовал в школе, гороно, плавал на промысловых судах, строил первую геотермальную электростанцию. Умер Михаил в 1990 году. На Камчатке живет его большая семья: четыре дочери, четыре зятя, внуки и правнуки. А годом ранее умер Борис. Дождался годовщины Победы, в которую вложил немало сил и крови, и с шуткой на губах умер 10 мая 1989 года. Его дети — сын и дочь — живут в Штатах.

Когда мы пришли с войны, когда победили в жестокой борьбе с фашизмом и остались живы, все надеялись на счастливое будущее. Мы были сильны, и нам, казалось, не было равных.

Но жизнь оказалась жестокой, и с годами нас ожидало все большее и большее разочарование. К 1985 году из победителей мы без войны превратились в побежденных. Для этого не потребовался внешний враг… Закаленное в суровые годы войны, наше поколение смогло, преодолевая разруху, голод и холод, будучи переростками (четыре года не учились), засесть за учебники в нетопленых классах, чтобы наверстать упущенное, получить образование.

Мы жадно учились и честно работали.

Я училась в педучилище, затем в университете, закончила Гомельский пединститут. Мы были особенными студентами — фронтовиками. Учились в основном заочно, работали, рожали, были агитаторами, воспитателями и артистами.

Мы жили в Белоруссии, в г. Мозыре. Проработала 35 лет в школе.

Сейчас живем в Москве. Я — инвалид ВОВ. Муж тоже инвалид ВОВ. Френклах Владимир Григорьевич воевал с 16 лет, с 1941 года, бывший летчик и педагог. Сын — Френклах Вячеслав Владимирович, ветеран Вооруженных сил. Живет в Москве. Дочь наша — Ламми Людмила Вильевна, живет и работает в Финляндии.

Известно, что наша память избирательна, не все удерживается навсегда. Многое забывается, сглаживается, притупляется, и в этом, наверное, благо. Но отдельные моменты, картины, эпизоды пережитого запечатлеваются очень ясно и навсегда. Вот так и со мной.

1941 год. Зима. Лютый мороз. Лунная ночь. Оккупация.

Тихо-тихо. Земля укрыта толстым слоем уже спрессованного снега. Он искрится под холодным лунным светом. Небо чистое и высокое, кажется, оно сливается вдали с белой землей. Красота эта холодная и кажется неземной. И на фоне этой торжественной космической красоты и покоя в природе нас пятеро темных точек, нелепых и ненужных. Впереди большая точка, затем меньшая и меньшая. Это отец ведет нас в никуда. Идти некуда, идти нельзя: нельзя рисковать преданными людьми.

Я физически, кажется, ощущаю чувства отца и мамы — безысходность. И ноги не идут, будто чувствуют, что некуда. В это время я почему-то уставилась долгим-долгим взглядом на яркую холодную луну, подсознательно ощутив контраст между

Похожие работы:

«стр. 1 из 6 Протокол № 10-ТСИБ/ТПР/1-01.2017/И от 15.08.2016 УТВЕРЖДАЮ Заместитель председателя Конкурсной комиссии по СМР _ С.Е. Романов "15" августа 2016 года ПРОТОКОЛ № 10-ТСИБ/ТПР/1-01.2017/И заседания конкурсной комиссии ПАО "Транснефть" по лоту № 10-ТСИБ/ТПР/1-01.2017...»

«Стругацкие.Материалы к исследованию: письма, рабочие дневники 1972–1977 Стругацкие.Материалы к исследованию: письма, рабочие дневники 1972–1977 составители: Светлана Бондаренко Виктор курильский Принтерра-Дизайн Волгоград 2012 ББк 84(2рос=рус)6-44 С87 Литературно-художественное изда...»

«КАМИЛЛА ГРЕБЕ КАМИЛЛА ГРЕБЕ УДК 821.113.6-31 ББК 84(4Шве)-44 Г79 Camilla Grebe ALSKAREN FRAN HUVUDKONTORET С ерия " Масте ра саспенса" Перевод со шведского Екатерины Хохловой Печатается с разрешения автора и литературного агентства Ahlander Agency Оформление обложки Екатерины Елькиной Гребе, Камилла. Г79 На льду: [роман] / Камилл...»

«2011 ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Сер. 13 Вып. 4 ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ УДК 821.512.161 А. И. Пылев АХМЕД ХАМДИ ТАНПЫНАР И ЕГО РОМАН СПОКОЙСТВИЕ О НЕКОТОРЫХ СТИЛИСТИЧЕСКИХ ОСОБЕННОСТЯХ ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ ПРОИЗВЕДЕН...»

«Применение дидактических приемов структурносодержательной модели художественного познания хорового произведения направлено на активизацию и развитие следующих видов деятельности: творческая работа над партитурой, раскрытие образно-смысловой основы хорового произведения, анализ произведения, художественно-...»

«С именем Аллаха Милостивого, Милосердного О "сунне" праведных халифов Хвала Аллаху – Господу миров, мир и благословение Аллаха нашему пророку Мухаммаду, членам его семьи и всем его сподвижникам!А затем: Аль-‘Ирбад ибн Сария (да будет до...»

«И з д а и и е второе, сокращенное и переработанное Морозов И. К. М80 От Сталинграда до Праги. Записки коман дира дивизии. Волгоград. Ниж.-Волж. кн. издво, 1976. 208 с. с ил. Автор книги рассказывает о боевых действиях бывшей 422-й (81-й гвардейской) Красноградской стрелковой дивизии, которой командов...»

«IS S N 0 1 3 0 1 6 1 6 ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЛИТЕРАТУРНО ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ выходит с января 1931 года содержание 02/2010 февраль Памяти Григория Бакланова Константин Ваншенкин. Лампа, горящая днем....»

«kniga_2 4 18.09.2010 17:09 Москва, 2010 kniga_2 1 18.09.2010 17:09 Перевод: Р. Калыкулова Художественный редактор: А. Голубницкая, Р. Шамсутдинова Корректоры: А.Абылова, К.Алимова Канонический редактор: А.Фаттахов Художественное оформление: Х. Эрмиш, М. Калыку...»

«Две жизни Книга I Оккультый роман, весьма популярный в кругу людей, интересующихся идеями Теософии и Учения Живой Этики. Герои романа великие души, завершившие свою духовную эволюцию на Земле, но оставшиеся здесь, чтобы помогать людям в их духовном восхождении. По свидет...»

«Выпуск № 6, 25 февраля 2014 г. Электронный журнал издательства"Гопал-джиу" (Шри Виджая Экадаши) (Gopal Jiu Publications) Шри Кришна-катхамрита-бинду Тава катхамритам тапта-дживанам. "Нектар Твоих слов и рассказы о Твоих деяниях – источник жизни для всех страждущих в материальном мире." ("Шримад-Б...»

«Автостопом по Африке (Сергей Аверченко) Предисловие Эта книга – не роман и не повесть. Это описание моего путешествия автостопом по странам Африки. Путешествуя по Африке, я вёл дневник, в который записывал весь свой путь, и всё, что происходило со мной, и вокру...»

«42 "Вестник Одесского художественного музея" №2 А.Л. Яворская Коллекция работ членов и экспонентов Товарищества южнорусских художников в фондах Одесского литературного музея Одесские художники, члены ТЮРХа 1915 года....»

«Сообщение о существенном факте “Сведения о решениях общих собраний” 1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование эмитента Открытое акционерное общество "Русгрэйн (для некоммерческой организации – Холдинг" наименование) 1.2. Сокращенное фирменное наи...»

«ПРИМЕНЕНИЕ ВОЛНОВОГО МЕТОДА ОМП В РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫХ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ СЕТЯХ Закурдаев Р. Ю. Закурдаев Роман Юрьевич / Zakurdaev Roman Yuryevich – аспирант, кафедра электроснабжения, Юго-Западный государственный универ...»

«Конкурс Фэнфики по произведениям Стивена Кинга 2009 Организаторы: сайты Стивен Кинг.ру Творчество Стивена Кинга (http://www.stephenking.ru/), Stephen King Russian Site Русский сайт Стивена Кинга (http://stking.narod.ru/...»

«Калугин Роман Законы выдающихся людей "Законы выдающихся людей" 2006 (Р. Калугин) ВВЕДЕНИЕ Вы хотите подарить себе позитивный склад ума, любовь, дружбу, уважение, процветание, безопасность, мир и счастье. Что для вас наиболее насущно?...»

«ООО "Предприятие "Элтекс" Программа обучения по курсу Эксплуатационное управление ECSS-10 Версия документа: 1.2 Бачар Е.А., Романов А.Ю., Звонкович Н.В. 22.02.2013 ООО "Предприятие "Элтекс" Программа обучения по курсу версия доку...»

«Woody Allen Riverside Drive Three Plays Вуди Аллен Риверсайд-драйв Пьесы Перевод с английского Олега Дормана издательство аст Москва УДК 821.111(73)-2 ББК 84(7Сое)-6 А50 Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко Аллен, Вуди А50 Риверсайд-драйв : пьесы / Вуди Аллен; пер. с англ. О. Дормана — Моск...»

«Елена Д. Толстая "КТО ЗАЖЕГ ЭТОТ ОГОНЬ?" (О ТУРГЕНЕВСКОЙ ЕЛЕНЕ) Елена как возможность. Роман "Накануне" вызвал в обществе волну энтузиазма – и одновременно волну отторжения. Образ Елены обозначил для разных читателей массу самых разных представлений. Для консерваторов она воплощала стихию разрушения: она эгоис...»

«С.В. Шахраманян РОМАНИЧЕСКИЙ ЭПОС О МАДЖНУНЕ Огромный интерес представляет изучение арабских источников обширного романического эпоса Ближнего и Среднего Востока о Маджнуне и Лайле. Знаменитая легенда о Лай...»

«ПРОЕКТЫ РЕШЕНИЙ ВНЕОЧЕРЕДНОГО ОБЩЕГО СОБРАНИЯ АКЦИОНЕРОВ ПАО "УРАЛКАЛИЙ" (ПАО "Уралкалий", "Общество") 17 ноября 2015 года ВОПРОСЫ ПОВЕСТКИ ДНЯ: 1. Об утверждении Устава ПАО "Уралкалий" в новой редакц...»










 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.