WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«А. А. ЯБЛОКОВ Там, где кончаются тропы Душанбе «Адиб» Б Б К 84 Р7-5 Я 14 Фото А. А. Яблокова, С. И. Вялова, Л. Н. Ульченко, В. И. Иващенко Яблоков Александр Александрович. Я 14 Там, где кончаются ...»

-- [ Страница 1 ] --

А. А. ЯБЛОКОВ

Там,

где кончаются

тропы

Душанбе

«Адиб»

Б Б К 84 Р7-5

Я 14

Фото А. А. Яблокова, С. И. Вялова, Л. Н. Ульченко,

В. И. Иващенко

Яблоков Александр Александрович.

Я 14 Там, где кончаются тропы.— Душанбе: Адиб, 1988.— 176 с.

Новая книга А. А. Яблокова состоит из документальной повести «Первопроходец» и четырех очерков. Герои книги — люди трудных и интересных судеб,

чья жизнь посвящена работе в горах, изучению стихийных сил. Их, представителей разных национальностей, объединяют увлеченность своим трудом, любовь к природе, верность дружбе и мужество. Книга написана сочным, живым языком.

Могучи реки, прочны скалы и высоки вершины нашей республики. Но сильнее рек, прочнее камня и выше всех вершин дружба между таджикским и русским народами. Этой дружбе я и посвящаю свою книгу.

Автор.

ПЕРВОПРОХОДЕЦ

Повесть На афганской границе И на китайской границе Видел я Ваши солнцем сожженные Лица...

Это русские люди — Как вас называли — Иваны — С нивелиром прошли Водоемы, Хребты И барханы...

Приносили подмогу и братство В забытые страны...

Вы, идущие В дальние дали Ряды Молодого народа, Вспоминайте почаще Товарищей старших Тридцатого года.

Владимир Луговской КУХИСТАН Поздней осенью тридцатого года вниз по Амударье, направляясь к Термезу, шел небольшой катер. Река эта капризна и коварна, часто меняет фарватер, поэтому на носу судна стоял матрос, измерявший длинным шестом глубину.


Однако как ни старался капитан дипломатично держаться своего, правого берега, мели иногда заставляли отходить к середине реки, ближе к сопредельной стороне. Тогда все на катере замирало: и матросы и пассажиры с тревогой посматривали на афганский берег, откуда в любой момент мог ударить из камышей басмаческий выстрел. Хотя с самим Афганистаном отношения были мирными и дружественными, но на его территории нашел убежище бухарский эмир Алимхан со своими головорезами.

Разговаривали на катере редко и вполголоса. Тишину нарушал лишь глухой стук двигателя, плеск воды за бортом да шорох камышей у берега.

Несколько раз все же сели на мель. Тогда пассажиры переходили на корму, звучала негромкая команда «Задний ход!» и легкое судно вновь выходило на глубину.

Среди пассажиров катера находился среднего роста крепкий юноша, о возрасте которого можно было бы сказать словами Конан-Дойля, что это мальчик-полумужчина или мужчина-полумальчик. Открытый, прямой взгляд уверенного в себе человека.

Он в задумчивости стоял у борта катера, глядя на проплывающий мимо высокий густой камыш, беззвучно мурлыча себе под нос: «Казаку пора в дорогу, завтра снова жаркий бой»... Но вспоминалась ему другая река, другие берега, иные волны...

Родная река — Урал, родной, единственный, неповторимый гор о д — Оренбург. Детство небогатое, но радостное самим существованием на свете.

Семи лет пошел Сережа Чертанов в школу, но тут все вокруг заговорили о революции, о какой-то новой советской власти, а вслед за этим пулеметными очередями, конским топотом ворвалась в Оренбург гражданская война, долгая и жестокая.

Однако не смена властей, не артиллерийская дуэль через Урал — это было любопытно и ничуть не страшно,— а лютый голод двадцать первого года навсегда остался в памяти Сережи.

Семья — четыре сына и две дочери, а отец с войны империалистической пап ал на гражданскую, приходилось надеяться только на самих себя. Продали небольшой домик, где жили, перешли на квартиру, однако вырученные деньги не помогли, так как скоро вышли из обращения. Да о каких деньгах речь, если стакан семечек стоил полмиллиона рублей?! Ели смесь лебеды с древесной корой и просяной шелухой. Младшая сестра умерла, остальные каким-то чудом выжили. А в двадцать втором году вернулся с фронта отец: жить стало легче.

Сергея тянуло к знаниям, однако, закончив в восемнадцать лет семилетку — в гражданскую войну было не до учебы,— он понял, что надо идти работать, помогать семье. Короткое, но самое главное в жизни слово «надо» он усвоил с детства. Никакого тяжелого и грязного труда он не боялся: разгружал вагоны, копал котлованы, работал на маслозаводе, строил аэродром. Кончил трехмесячные курсы, стал штукатуром-бетонщиком.

Появился постоянный хороший заработок. Сам приоделся, родным помог, самостоятельным человеком себя почувствовал. Вступил в комсомол, участвовал в «Синей блузе», много читал. Молод, здоров, силен, впереди бесконечная жизнь.

Но не хватало еще чего-то...

Оренбург стоял на границе Европы и Азии. Сюда везли товары из Москвы и Нижнего Новгорода, гнали гурты из казахстанских степей, приходили караваны из Хивы, Бухары, Самарканда. На улицах можно было встретить арабов и армян, персов, и башкир, русских и татар, узбеков И! украинцев. В Оренбурге располагался большой Гостиный двор, а за Уралом находился так называемый Меновый двор с амбарами и лавками.

Через город проходили многие экспедиции, направлявшиеся вглубь азиатских просторов, поэтому еще в 1868 году возник Оренбургский отдел Русского Географического общества. Пржевальский выступал здесь с рассказами о своих, третьем и четвертом, путешествиях в Центральную Азию. В 1904 году, на радость торговому и промышленному миру, вступила в строй железная дорога Оренбург—Ташкент. А после гражданской войны Оренбург некоторое время был даже столицей Казахстана. Поэтому и оренбуржцы жили интересами не одной своей улицы или квартала, а находились в курсе событий, развернувшихся на тысячеверстных пространствах.

В конце двадцатых годов появилось непривычное еще слово «пятилетка», стали поговаривать о Магнитке, Днепрострое, Кузбассе, Турксибе, автомобильные и тракторных заводах. Все это волновало молодое воображение, манило за горизонт.

Но было и кое-что иное. С тех пор, как Сергей научился читать, книги неодолимо влекли его к себе. Он записался в городскую библиотеку, а начав зарабатывать, стал покупать книги. Жюль Верн, Конан Дойль, Брет Гарт, Джек Лондон, Фенимор Купер, Майн Рид, затем Семенов-Тяньшанский, Пржевальский, Обручев... И все сильнее разгоралось желание посмотреть мир...

Приезжавшие из Туркестана, где разворачивались большие ирригационные работы, рассказывали об удивительном крае, где почти не бывает зимы, где растут хлопок, гранаты, виноград, где такие огромные пустыни, такие высокие вершины! И заработки — тоже!

Сергей задумался: тут можно, как говорится, одним выстрелом уложить двух зайцев—и семье помочь, и... Экономика и романтика далеко не всегда соперники, нередко с их сочетания и начинается биография. Был декабрь двадцать девятого года...

В Термезе, дальше которого поезда еще не ходили, Сергей оказался безработным. Зима, мороз хоть и небольшой, но все строительные работы остановились. С трудом добрался до Шаартуза, что в Бешкентской долине, устроился в рабочую артель, расчищавшую старые каналы и прокладывавшую новые. Молодые мышцы истосковались по работе, перекуров Сергей не признавал и вскоре стал одним из лучших землекопов, а затем и старшим артели. Заработки и в самом деле оказались немалые, работать бы и работать, да уж слишком неподходящей оказалась компания — уголовники, бродяги. Сергею претил блатной жаргон, презрение к труду, к семье, ко всему, что он с детства привык ценить и уважать. На заработанное покупали у спекулянтов водку, резались в карты. И вот случайно Сергей услышал, что его собираются ограбить или, как более деликатно об этом было сказано, «распечатать». Часть денег он высылал родным, остальное клал на сберкнижку, оставляя себе лишь на пропитание. Однако кое-кто думал, что все заработанное он хранит при себе. Пришлось исчезнуть, благо ночь была томная, безлунная...

На окраине Шаартуза находилось только что организованное опытное поле филиала научно-исследовательского хлопкового института, куда Сергей устроился фенологом-наблюдателем. Надо же где-то работать, а потом видно будет. А когда при опытном поле открыли (метеостанцию, он стал по совместительству и метеорологом. Думал ли он тогда, что вступает на Главную Тропу своей жизни?

Вначале работники гидрометслужбы смотрели на Сергея с некоторым недоверием: парень сильный, работал землекопом, деньги получал немалые, вряд ли удержится. Ведь труд метеоролога однообразный, оклад крошечный, зачем же учить человека, который все равно завтра уволится. И все же Сергей им чем-то приглянулся, в него поверили. За неделю он ознакомился с основами науки о погоде, различными наставлениями и руководствами, атласами и таблицами. Наука о погоде оказалась интересной, увлекательной, захватывающей, как приключенческая книга. И если раньше Сергей трудился главным образом для заработка, то теперь он шел на работу потому, что это было ему интересно.





Метеорологическая площадка располагалась в полукилометре от дома, тропа туда шла через высокий хлопчатник, и на пути можно было негаданно встретить какого-нибудь представителя местной фауны, чаще всего кабана. Невольно вздрагивал, когда в темноте из-под самых ног с возмущенным хрюканьем кидалась в сторону тяжелая туша, шурша травой и с треском ломая кустарник.

Сергей быстро освоил новую профессию, все у него шло хорошо, как вдруг он получил вызов в Сталинабад, в Гиметком — Гидрометеорологический комитет, руководящий всей службой погоды республики.

До Термеза доплыли благополучно, а оттуда по только что вступившей в строй железной дороге уже ходили поезда в молодую столицу Таджикистана.

Небольшой паровоз —«овечка» тянул короткий состав то среди камышей долины Сурхандарьи, и в окна вагона заглядывали бархатистые верхушки рогоза, то по выжженной, прокаленной солнцем степи. Жители кишлаков выходили посмотреть на едущий поезд, который был здесь еще в диковинку, а ребятишки долго бежали следом, что-то восторженно крича. На остановках к вагонам и паровозу робко подходили дехкане, осматривали, покачивая головой, иной раз даже решались притронуться к пышущей жаром «шайтан-арбе». Ехали долго, путь был новый, балласт еще не слежался.

Сталинабад Сергею понравился, хотя город на крутом берегу бурного Варзоба по-настоящему еще только строился: на каждом шагу встречались котлованы, фундаменты, еще не подведенные под крышу здания, размечались будущие улицы, проспекты, площади. Уже работали небольшая электростанция, хлопкоочистительный и маслозавод. Тут бы пригодилась и его специальность строителя, но Сергей был уже всерьез захвачен новой профессией.

Гидрометеорологический кабинет размещался в центре города, в однокомнатной пристройке к зданию Совнаркома.

Начальник комитета, еще сохранивший выправку бывший морской офицер Николай Сергеевич Трухманов, крепко пожал Сергею руку.

— Рад познакомиться лично! Вызвали вас вот зачем. Вы показали себя на работе с самой лучшей стороны, поэтому решено направить вас в Ферганскую долину начальникам метеостанции Исфара. Правда, станции еще нет, вам самому придется ее организовать. Справитесь, я уверен. Пока неделю постажируетесь по актинометрии, аэрологии и агрометеорологии у нас, на республиканской метеостанции. Ее начальник Константин Никитич Еремин — замечательный специалист, у него многому можно поучиться. Что, интересно? Я не сомневался, что вы согласитесь.

Жить пока тоже будете при станции. А потом — в путь. Конечно, будет трудно, но мы вам окажем всю возможную помощь.

Желаю удачи!

Он, Сергей, недавний землекоп, вчерашний рядовой наблюдатель-метеоролог, проработавший в службе погоды несколько месяцев, должен организовать и возглавить метеостанцию, и не такую, как в Шаартузе, а с гораздо большим объемом работ?..

Но не отступать же!

Добравшись до Исфары, небольшого районного центра, Чертанов поселился на квартире. Бланки и приборы привез с собой, земельный участок получил через райисполком. Установил будки, флюгер, дождемер, испаритель. Барограф и анероид стояли в комнате на столе. В феврале тридцать первого на метеостанции Исфара начались наблюдения. Теперь нужно было здание, нельзя же помещаться государственному учреждению на частной квартире.

Райземотдел помог строительными материалами, но на строительство средств не было. Сергей вызвал из Оренбурга семнадцатилетнего брата Николая, и они вдвоем за лето возвели из сырцового кирпича-самана небольшой, но уютный двухкомнатный домик. Профессия строителя всегда пригодится! От дополнительной оплаты Чертановы отказались, попросив лучше доукомплектовать станцию приборами, которые полагаются лишь станциям первого, самого высокого разряда. В Гиметкоме поняли их инициативу, поддержали. Вскоре Исфара получила гелиограф, актинометр, анеморумбограф и даже небольшую библиотечку технической литературы. А когда обзавелись собственным штампом, круглой печатью и даже телефоном, вовсе почувствовали себя солидной, авторитетной и представительной организацией.

По телефону сведения о погоде сообщали в райком и другие местные учреждения, по почте отправляли сводки в Ташкент и Сталинабад. На главной площади Исфары поставили фанерную витрину, где помещали предупреждения об опасных для сельского хозяйства явлениях, сводки погоды.

Исфара —столица абрикосов. Третья часть садов всего Северного Таджикистана находится в Исфаринском районе, и почти все они — абрикосовые. Этим Исфара обязана своему чудесному климату, одновременно немного горному и немного долинному: плодовые деревья цветут здесь несколько позднее, чем в долине, а потому гораздо реже страдают от неожиданных поздних заморозков, дождей или снегопадов. Местные сорта абрикосов признаны лучшими в мире, превосходящими знаменитые калифорнийские.. Еще до революции французские коммерсанты скупали здесь сухие и свежие абрикосы, вывозили за рубеж.

Гиметком объявил Сергею Чертанову благодарность за инициативу, находчивость, самостоятельность. Он уже мечтал о там, как славно они с ф а т о м будут жить и работать здесь, среди исфаринских садов. Однако жизнь прожить Сергею Петровичу Чертанову было суждено отнюдь не под райской сенью абрикосовых кущ.

Пришел приказ: Сергей Чертанов переводится на должность инструктора-инспектора Северного района Таджикистана, на его место назначается Николай Чертанов, а сама станция Исфара становится опорной — на ней будут стажироваться и обучаться кадры для всех метеостанций Северного района.

Вся территория республики делилась Гиметкомом на четыре района. Северный район включал в себя таджикистанскую часть Ферганской долины и страну гор — Кухистан: Туркестанский, Зеравшанский, Гиссарский хребты, их отроги, лежащие между ними долины и ущелья.

А инструктор-инспектор отвечает за порядок и дисциплину, за качество наблюдений на метеостанциях, за своевременный ввод в строй новых станций, короче — за все, связанное с метеорологией в его районе. Большая честь, но и немалая ответственность.

Как вкусны были исфаринские абрикосы!..

Начало 30-х годов выдалось тяжелым: неурожай, местами голод, хлеб и продукты по карточкам. Зарплату Сергей высылал родителям, себе оставлял лишь полевые. Ничего, он молод, здоров, выдержит.

Поезда приходилось брать штурмом; спасибо, силой природа не обидела. А жизнь состояла из сплошных поездок. Однажды на тендере привез потихоньку даже трехпудовый моток колючей проволоки для ограды новой станции Нау, на ходу сбросил и сам спрыгнул. А что? Раз для дела надо...

Когда требовалось, Сергей и сам принимал участие в строительстве станций, учил подчиненных не только метеорологии, но и строительному мастерству. В жизни ему не приходило в голову считать, что физическая работа унижает человека, подрывает авторитет руководителя. Напротив, он считал, что каждый начальник обязан уметь делать все, что умеют подчиненные, только лучше. Иначе никогда не заслужишь уважения.

Не хватало приборов, оборудования, строительных материалов, кадров. Но Сергей не отступал, не жаловался, сам искал выход из трудного положения.

Именно тогда он и познакомился с горами.

Ленинабад, Ура-Тюбе, Исфара, Пенджикент, Ашт, Нау и другие населенные пункты, где он восстанавливал или организовывал станции, располагались в долинах, давно обжитых, перерезанных железными и шоссейными дорогами. А к югу от них начинался неведомый Кухистан, удивительная страна гор.

Фандарья, точно разрубившая поперек Зеравшанский хребет.

Ягноб, ныряющий в бездонную черную пропасть, чтобы затем вновь явиться на свет из таинственных каменных глубин... Единственные пути сообщения здесь—крутые и узкие тропы, причудливо петляющие по склонам. Местами на отвесных скалах устроены овринги — искусственные карнизы из жердей, арчевых сучьев и плит сланца. Мосты узкие, без перил, под ногами прогибаются, раскачиваются — непонятно, как держатся. Летам — сели, зимой — лавины, а камнепады круглый год.

Но именно этот суровый и грозный мир гор навсегда очаровал и покорил Сергея. Чем? Многим, но в первую очередь своей неприступностью. Здесь можно было по-настоящему испытать не только знания и умение, но и волю, силу, выносливость, отвагу.

Но дело было не только в самоутверждении. Чертанов полюбил устремленные в бездонную высь величественные громады, яростные реки, холодный разреженный воздух. Он уже давно не жалел, что расстался с Исфарой, поняв, что его настоящее место здесь, среди скалистых теснин Кухистана...

Шли, мчались, летели трудные, легендарные годы первой пятилетки. Вставали новые фабрики, заводы, колхозы, электростанции. Страна Советов, точно самолет на взлете, брала разбег для долгого и дальнего полета сквозь годы и десятилетия.

Сергей был доволен: за полтора года без отпуска и почти без выходных сумел восстановить или организовать в своем районе семь метеорологических станций: Исфару, Ворух, Исписар, Нау, Ашт, Сангистон, Пенджикент. И сам стал серьезнее, взрослее. Все чаще и чаще его теперь величали по отчеству, Сергеем Петровичем.

Почти полтора десятилетия существовала на планете Страна Советов, а ее враги все никак не желали, не хотели, не могли с этим примириться.

В марте тысяча девятьсот тридцать первого года из-за рубежа в южные районы Таджикистана вторглись хорошо вооруженные банды Ибрагим-бека, давнего и непримиримого врага советской власти. Там, где еще вчера Сергей в тишине ходил на метеорологическую площадку, загремели выстрелы, потек по тугаям голубой пороховой дым. Избегая открытого боя с пограничниками и частями Красной Армии, басмачи стремились как можно быстрее пробиться вглубь республики, надеясь на поддержку со стороны населения. Вскоре их банды появились даже в Гиссарской долине, неподалеку от столицы республики, а затем и в горах Кухистана.

Там, где басмачи чувствовали свою силу, они беспощадно расправлялись с коммунистами, комсомольцами, работниками советской власти, женщинами, посмевшими сбросить паранджу, точно предчувствовали, что недолго длиться их последнему кровавому походу, что через несколько месяцев Красная Армия при поддержке всех трудящихся республики навсегда покончит с басмачеством в Таджикистане. В других местах басмачи запугивали, вредили, распускали провокационные слухи, били из-за угла.

Сергей долго был уверен, что слухи о басмачах, как это нередко бывает, преувеличены. Он знал, что в верховьях Зеравшана от рук бандитов погибли молодые гидрологи Игорь Анучин и Магомед Омаров. Но это произошло в глубине гор, а большинство «его» станций было расположено в Ферганской долине, центр которой, — Ленинабад, город пролетарский, с семнадцатого года советский, его даже в гражданскую войну враги не смогли взять. Чего же бояться теперь? Уверенности придавал так же и полученный Чертановым в управлении гидрометслужбы небольшой пистолет системы Коровина.

Но как-то раз Сергею пришлось заночевать в небольшой чайхоне, служившей одновременно и гостиницей, возле паромной переправы «Чиль мухрам» через Сырдарыо. Соседом оказался молодой жизнерадостный таджик, возвращавшийся после окончания партийной школы домой в Шайдан — районный центр, куда был направлен на ответственную политическую работу. Почти ровесники, они быстро нашли общий язык и беседовали до полуночи.

Сергей рассказывал собеседнику, как нужны для выполнения пятилетнего плана, для построения социализма сведения о климате, о реках, о ледниках, и снегах, о различных стихийных явлениях. А тот в ответ с увлечением вспоминал о своей учебе в совпартшколе, о товарищах — молодых коммунистах, о родителях-дехканах, о любимой девушке, по которой очень соскучился за время разлуки, и лучше которой для него не было никого на свете, о недавно прошедшем учредительном съезде компартии республики, о принятой на последнем съезде Советов Таджикистана новой Конституции.

— Ты коммунист? — спросил он Сергея.

— Нет, беспартийный.

— Почему?

— Не знаю... Молод еще.

— Так это и хорошо, что молод! Молодой, грамотный, смелый. В партии, знаешь, как сейчас такие люди нужны! Мало еще коммунистов в нашей республике, к тому ж среди них много верных, преданных народу, но неграмотных. А неграмотный — как слепой. Вот и открыли партийные школы, а в Сталинабаде даже камвуз. Я обязательно постараюсь туда поступить. Когда у нас в Таджикистане устанавливали советскую власть, то чтобы стать коммунистом, достаточно было смелости и ненависти к врагам трудящихся, к эмиру, к басмачам. Но сейчас этого уже мало...

А ты опытный специалист, на высокой должности, работу свою знаешь и любишь. А главное — молодой. Нам с тобой жить долго надо, впереди еще столько дел!.. Ты, Сергей, обязательно должен вступить в партию!..

— Ладно,— кивнул Чертанов,— если примут.

— Примут обязательно, вот увидишь! Мы с тобой когда-нибудь снова встретимся, и ты скажешь, что я был прав.

Уснули они рядом на потертом старом ковре в углу чайханы в метре друг от друга.

Утром Сергей протянул в полумраке руку, чтобы растолкать своего разоспавшегося нового знакомого — вставать пора, скоро паром через Сырдарью! — и вздрогнул: тот был мертв.

На пробитом виске запеклась кровь.

АЛТЫН-МАЗАР

Прохладным сентябрьским утром тридцать второго года из Оша в направлении Памира выступил небольшой караван: четырнадцать лошадей, пять человек. Впереди на невысокой, но крепкой киргизской лошади ехал Чертанов. В переброшенной через плечо полевой сумке лежали мыло, полотенце, бритва, деньги экспедиции и ее документы, среди которых было предписание: «Гидрометеорологический комитет Таджикистана возлагает на Вас организационную работу по установке высокогорной метеорологической станции в Алтын-Мазаре. В Ваше распоряжение высылаются наблюдатели, коих надлежит использовать для работы на станции». К предписанию было приложено командировочное удостоверение с просьбой ко всем организациям и учреждениям оказывать содействие начальнику экспедиции С. П.

Чертанову, направляющемуся организовывать на Памире новую метеостанцию по (программе Второго Международного Полярного года. И больше — ничего, даже карты по которой можно было бы представить, где находится этот самый неведомый и загадочный Алтын-Мазар, и что он из себя представляет. Точно в сказке: поди туда, не знаю куда. Перед отъездом лишь удалось выяснить, что это крошечный кишлачок, находящийся у истоков реки Муксу в горах Северо-Западного Памира, где еще недавно располагались последние «белые пятна» на карте республики. Добираться туда верхом недели две, через несколько перевалов.

Но молодость не знает сомнений. В Оше Чертанов встретил будущих зимовщиков, оформил необходимые документы и нанял караван для перевозки приборов, продуктов и снаряжения.

Получил в банке деньги, навьючил лошадей — и в путь!..

Теперь он незаметно, но внимательно присматривался к своим спутникам, будущим строителям и зимовщикам высокогорной станции.

Николай, а точнее просто Коля Чеколовец особого доверия не внушал: еще совсем мальчишка, лет семнадцати, физически слаб. В экспедицию его привела мальчишеская романтика. Маловато: нужна еще твердая дисциплина, умение повиноваться, спокойно выносить тяготы и лишения дальнего пути, трудолюбие, привычка к порядку. А всего этого, как заметил Чертанов, самому молодому участнику экспедиции еще не хватало. Зато, кажется, больше повезло с Михаилом Прониным, человеком достаточно взрослым, лет двадцати пяти, до армии был даже председателем сельсовета, службу проходил в Сталинабаде, там же после демобилизации кончил курсы метеонаблюдателей. Вон какие руки—большие, тяжелые, мозолистые. Такие руки все умеют, никакого труда не боятся. Впрочем, время покажет, кто на что годен.

Из большого поселка Гульчи Сергей Петрович дал своему руководству в Сталинабад последнюю телеграмму «Все порядке зпт караван пути». Дальше не было ни телефона, ни телеграфа, связь прерывалась до возвращения экспедиции. Когда-то также уходили в море корабли...

Что их ждет? Лишь бы не нарваться на басмачей. Совсем недавно, в мае тридцатого года прорвавшаяся из Кашгарии через границу банда Ады-Ходжи в базарный день налетела на Гульчу. Другая банда неподалеку от селения Суфи-Курган напала на геологов, одного убили, двух взяли в плен. Чудом пленникам удалось бежать. Несколько рабочих геологической партии были убиты басмачами в верховьях какого-то Сауксая. Почти в тех же местах бандиты растерзали двух ботаников — мужа и жену. А вооружение экспедиции — всего лишь «дамский» пистолет и охотничье ружье. Другие отряды отправляются на Памир, так почти у каждого наган или винтовка, иной раз красноармейцы для охраны приданы. Но не возвращаться же: мол, басмачей боюсь...

За каждым поворотом открывалось что-то новое, незнакомое, невиданное.

Сбылось то, о чем когда-то Сергей мог лишь мечтать, склонившись над книгой в тихом читальном зале Оренбургской областной библиотеки: есть где-то на свете такая горная страна — Памир, далекая и неведомая... А теперь вот сам двадцатидвухлетний начальник экспедиции едет во главе отряда по дороге, которой ходили многие знаменитые землепроходцы. Упругий, пахнущий горной прохладой ветер в лицо, шорох щебня под копытами, поскрипывание сбруи, фырканье усталых коней.

Видимо, его считают неплохим организатором и опытным специалистом, раз доверили организацию первой в Таджикистане «высокогорий». И он оправдает это доверие!..

Через полвека, вспоминая об этом походе, Сергей Петрович лишь укоризненно качал головой: сколько же тогда было в нем молодого легкомыслия и самонадеянности! Караванщики восседали в седлах, закутанные в теплые халаты, а Чертанов и его спутники были одеты по-летнему легко. Уже по этому было ясно, что они не представляли, куда едут, что их ждет в пути. Это только в долинах сентябрь — летний месяц...

И все же сколько силы и отваги дает человеку эта молодая самоуверенность!

Неторопливый, мерный перестук копыт.

Несколько раз караван останавливался — впереди рвали скалы: шло строительство Памирского тракта. На других участках строители вручную расширяли и выравнивали уже готовое полотно.

Постепенно поднялись выше трех тысяч метров над уровнем моря. Днем, несмотря на яркое солнце, было прохладно, а ночью морозец заставлял укрываться всей имеющейся одеждой.

После очень длинного серпантина караван вышел на перевал Талдык и перед путниками распахнулась туманно-зеленая чаша Алайской долины. А за ней гигантской каменной стеной, белея вечными снегами, вставал закованный в ледники Заалайский хребет. Прозрачный разреженный воздух позволял без бинокля за Десятки километров четко различать отдельные ледники, морены, массивы скал.

На перевале у дороги лежало несколько больших камней. Самый легкий пудов на пять, а есть и на все десять. Это была «палванташи» — «камни для богатырей», на которых проезжающие могли испытать свою силу.

После Талдыка караван свернул с главной дороги и по узкой, чуть заметной тропе, сокращая расстояние, спустился в Алайскую долину. Там Памир дал о себе знать всерьез. Когда поднялись на рассвете, после ночлега, вокруг, обжигая глаза ослепительным белым сиянием, лежал снег. Это смутило караванщиков, и они завели разговор о том, что дальше ехать не стоит, что лучше вернуться в Ош, а то дорога впереди скользкая, опасная, к тому же у спутников нет теплой одежды. В ответ Чертанов заявил, что возвращаться не намерен, что обязан выполнить то, что ему доверено, что снег скоро растает, что им самим ничуть не холодно. Он ругался, грозил, упрашивал. Уговорил. Караванщикам, людям крепким, видавшим виды, нравился этот горячий русский парень, которого не смущали ни холод, ни высота, ни расстояние. Порой вспыльчив, но на то и начальник. Зато вместе со всеми помогает вьючить коней, ставить палатки, готовить еду. Ну что ж, давай, рискнем!.. И они с шутками принялись загружать караван. А чтобы не жег глаза ослепительно белый снег, надергали у лошадей из грив и хвостов тонкие длинные пучки волос, повязали себе на глаза, протянули спутникам. Импровизированные солнцезащитные очки помогли, но — вперед наука...

Действительно, снег скоро растаял.

Караван шел вниз по Алайской долине вдоль быстрой мутной реки Кызылсу. Справа живописный Алайский хребет, багровые скалы, мелкая темная россыпь арчи на склонах, слева хмурый пустынный Заалай.

В пути встречались юрты, похожие на тюбетейки великанов, гурты пугливых овец, табуны лошадей, стада лохматых полудиких яков. Путники настороженно присматривались ко всем встречн ы м — не басмачи ли? — но встречали их приветливо, открыто и радушно.

Постепенно широкая и просторная долина стала сужаться, горы точно сближались с обеих сторон, становясь все выше и круче. И вот далеко впереди показалось большое селение, единственный поселок на всю долину, «столица Алая»—районный центр Дар аут-Курган. Все приободрились, даже кони зашагали веселее, предчувствуя скорый отдых.

На окраине Дараут-Кургана грозно высилась старая крепость:

мощные зубчатые стены, приземистые башни на углах. Хотя она была сооружена из глины, многометровые стены могли противостоять не только пулям, но и снарядам. Местные жители уверяли, что этой цитадели больше ста лет. В крепости располагался небольшой красноармейский отряд, командир которого, суровый приземистый киргиз, сообщил, что путь на Алтын-Мазар открыт, так как недавно разгромлена последняя басмаческая банда в округе. Басмачей окружили и блокировали в урочище Мын-Теке, и при попытке прорваться частично уничтожили, час т и ч н о захватили в плен. Правда, подобное сообщение не слишком успокоило: а вдруг кто-нибудь из бандитов еще скрывается в горах? Но до цели оставалось уже недалеко, авось и на этот раз повезет...

Самая трудная ночевка ждала путников на последнем перевале Терс-Агар. Высота около четырех тысяч метров над уровнем моря, ледяной пронизывающий ветер, мелкий колючий снег.

То ли от усталости, то ли от нервного напряжения Чертанов первый раз в жизни испытал горную болезнь. Мучили тошнота, слабость, болела голова, долго не приходил сон. Еще хуже было Чеколовцу. Небольшой костер из кизяка давал больше дыма и вони, чем тепла. Бодрости придавала только мысль, что впереди Алтын-Мазар, тепло, уют, конец похода...

А когда поднялось солнце, перед путниками открылся такой вид, что невольно забылись и холод, и усталость.

Увешанные и увенчанные сверкающими, искрящимися голубыми льдами, залитые золотистым утренним светом, впереди высились гигантские причудливые скалы, подножье которых скрывала лиловая тень, а острые вершины вонзались в прозрачное небо. Это были «Алтын-Мазарские Альпы» — часть хребта Академии Наук с шеститысячниками Музджилга, Сандал, Шильбе.

Глубоко и далеко внизу лежала долина Муксу. Широкая пойма тускло желтела. На километровой глубине, еще не озаренной солнцем, с трудом можно было различить какие-то строения.

Вниз вел крутой каменистый спуск.

Как обычно бывает, в действительности все оказалось не таким, как представлялось.

Чем ниже по извилистой тропе спускался караван, тем становилось тише, теплее, проходили головная боль и вялость, возвращалась сила. Постепенно исчезли пятна снега, появилась трава, затем кустарник, а впереди, на дне долины, совсем по-летнему зеленели целые рощицы ив. Слышались птичьи голоса. Из-под ног передней лошади, заставив ее вздрогнуть и испуганно отпрянуть, выскочил заяц, отбежал недалеко, встал столбиком, с любопытством разглядывая караван. Звонкий стук подков по камням стих, кони ступили на мягкую землю.

— Алтын-Мазар! — указал кто-то из караванщиков.

На правом склоне долины под огромными рыжими скалами стоял небольшой глинобитный мазар-гробница какого-то местного святого, которому своим названием были обязаны и урочище, и кишлак. Мазар был щедро украшен хвостами яков и рогами горных козлов.

Несколько рек, сливаясь в один поток, образовывали широкую и бурную Муксу.

Неподалеку от мазара располагался кишлак — несколько приземистых кибиток. Вот она, цель экспедиции! Но что это?!.

Чертанов с изумлением оглянулся на своих спутников, однако и те были удивлены ничуть не меньше его.

В кишлаке, вопреки ожиданиям, отнюдь не царила патриархальная тишина. У коновязи выстроились несколько десятков лошадей, лежали какие-то вьюки, мешки, ящики, доски. Но главн о е — люди, совсем не похожие на местных жителей: в шинелях, полушубках, шлемах, фуражках.

В свою очередь и те, заметив приближающийся караван, с интересом смотрели на приезжих.

Вместе с недоумением Чертанов невольно почувствовал и досаду: старались, пробивались в горную глушь, а тут, оказывается...

Неожиданно он натянул поводья и спрыгнул с седла.

— Боев! Иван Андреевич!

— Чертанов?..

Боева, сотрудника Гидрометеорологического комитета Таджикистана, Чертанов видел несколько месяцев тому назад в Сталинабаде, и вдруг такая неожиданная встреча на Памире.

— Какими судьбами, Сергей Петрович?

— Направлен руководством организовать здесь, в АлтынМазаре высокогорную метеорологическую станцию.

— Это с таким-то штатом?—собеседник недоверчиво окинул взглядом караван.

— А вы что здесь делаете? — в свою очередь спросил Чертанов.

— Как? — искренне изумился Боев.— Ты не знаешь? Серьезно?

Не ожидал нас здесь встретить? Вот это здорово! — и обычна серьезный даже несколько флегматичный Боев расхохотался так громко и искренне, что Сергей Петрович не мог сдержать улыбку.— Здесь трудятся две экспедиции Второго Международного Полярного года. Одна—экспедиция Среднеазиатского Гидрометеорологического комитета по строительству обсерватории на леднике Федченко, самой высокой в мире. Все лето сюда груз из Ош перебрасывают...

— Что же мы их в пути не встречали?

— А ты как ехал? Через Талдык? А они более коротким путем ходят, через перевал Тенгизбай... Для обсерватории уже и площадку расчистили, и фундамент приготовили. А я — с о т р у д ник второй экспедиции, гляциологической. Строители строят, а мы ледник изучаем, климат. Командует нами Владимир Иванович Попов, профессор Государственного гидрологического института. Специалистов не хватало, вот и взяли некоторых, в том числе и меня, из местных гидрометкомитетов. Мы только что с ледника спустились, закончили полевой сезон. Как же вышло, что ты о нас не слышал?

— Я направился сюда прямо из Исфары, в Сталинабаде не был давно. Да и там, видимо, не знали, какие работы здесь уже развернулись. Что значит ведомственная разобщенность... А что тут у вас военные делают?

— Наша охрана. Сам знаешь, время тревожное, только недавно здесь последнюю банду ликвидировали. А вы что же, прямо так?.. Отчаянные люди!

— Ничего, как видишь, добрались живыми и здоровыми. А кто строительством обсерватории руководит?

— О, интереснейший человек, скажу тебе, и организатор, каких поискать — Иван Емельяновым Бойков. Опытнейший специалист, хотя — но это строго между нами!—говорят, что он из бывших, до революции казачьим офицером был. В двадцать девятом году на Тянь-Шане в верховьях Нарына руководил строительством высокогорной гидрометеорологической обсерватории.

Сейчас он в отъезде, вернется через несколько дней. А это мой начальник, знакомьтесь!..

К ним подошел высокий чернобородый человек средних лет, широко улыбнулся, протянул руку.

— Гостей прежде накормить надо, а уж потом беседовать,— заметил он.— Разгружайтесь, умывайтесь — и к столу!..

Разговор продолжили за завтраком.

— Значит, хотите подробнее узнать о Международном Полярном годе? — Попов поудобнее устроился на вьючном ящике.— Ну что ж... Полвека назад, во время Первого Международного Полярного года люди убедились, как много может дать содружество ученых разных стран, их совместная работа. И вот недавно, в августе текущего года начался Второй МПГ, период одновременного наблюдения за погодой, водами и льдами всей планеты по единой программе и методике силами ученых многих стран. Правда, сейчас в странах капитала кризис, на новые станции и обсерватории денег нет, поэтому они лишь ввели дополнительные наблюдения на уже существующих станциях. У нас же в работах по программе Второго МПГ принимают участие девяносто шесть станций, из них тридцать три новых, в том числе и обсерватория на леднике Федченко, и та, которую вы приехали строить...

В разговоре неожиданно выяснилось, что отряду Попова не на чем спускаться в Ош. Своих лошадей у них не было, для работы временно брали у строителей. Зато имелись неиспользованные, взятые с запасом продукты. Все сложилось как нельзя кстати: у Чертанова деньги были, а вот продовольствия на предстоящую зимовку явно недоставало. Он тут же приобрел у обрадованного Попова сахар, муку, сухие овощи, консервы, масло. Переговорили с караванщиками, и те согласились взять на обратном пути ученых.

В кишлаке пустовали две большие глинобитные кибитки. О д ну из них занимали красноармейцы охраны, а во второй, где жили строители обсерватории, временно выделили комнату Чертанову и его спутникам. Правда, трудно было назвать комнатой помещение без окон, с дырой в потолке для выхода дыма, с неоштукатуренными стенами из глины и камня, с земляным полом. Но для начала и это было неплохо.

Дав лошадям отдохнуть на зеленой траве Алтын-Мазара, караванщики двинулись в Ош. С ними спустились ученые из отряда Попова, а также Николай Чеколовец, которого постоянно мучила горная болезнь, хотя кишлак находился на высоте всего две тысячи восемьсот метров над уровнем моря. Вместо него Попов обещал прислать своего знакомого Орленко, человека крепкого и надежного, давно мечтавшего о горах. Чертанов передал для него деньга на покупку лошади, чтобы было на чем добраться до Алтын-Мазара.

В кишлак вернулся Бойков. Он внимательно выслушал Чертанова и пообещал помочь. Был он чуть рыжеватым, лет за сорок, среднего роста. Пристальный изучающий взгляд прищуренных глаз из-под густых низких бровей подчеркивал и нерасположенность к праздной болтовне и одновременно внушал доверие. Одет он был довольно скромно: ватная куртка, бумажные брюки, фуражка, ботинки — но с голенищами от сапог наподобие краг, чтобы не натирать икры при длительной верховой езде. У некоторых работников экспедиции было личное оружие — как правило, наган. Имел револьвер и Бойков, но в отличие от других участников экспедиции, особенно молодых, бравировавших своим воинственным видом, он свое оружие никогда никому не показывал. Иван Емельянович умел быть спокойным и сдержанным в любой обстановке, умел гасить конфликты, улаживать отношения. Однако за этой внешней мягкостью чувствовалась стальная воля — повиновались ему беспрекословно. А его внешне неказистый конь обладал необычайной выносливостью: выехав ранним утром из Алтын-Мазара, Бойков ночевал уже на берегу Исфайрама, то есть мог отмахать за день по горам более восьмидесяти километров, преодолев при этом два перевала высотой около четырех тысяч метров через Заалайский и Алайский хребты. К передней луке приторочена неразлучная полевая сумка, за седлом в переметных сумах всегда припасен фураж — все это невольно выдавало бывшего кавалериста, но о своем прошлом Бойков не вспоминал никогда.

Чертанов принялся за организацию станции.

В первую очередь неподалеку от кибитки выбрал достаточно ровный участок под метеорологическую площадку. Затем с Прониным соорудили ограду, установили будки: психрометрическую с сухим, смоченным, максимальным и минимальным термометрами, волосным гигрометром и с самописцами — термографом и гигрографом. Рядом поставили флюгер, нефоскоп для наблюдения за скоростью движения облаков, дождемер, снегомерные рейки, положили напочвенные термометры.

В комнате повесили анероид, поставили на полку барограф.

Часы фирмы Павла Буре не подведут, лишь бы наблюдатель не проспал. Жаль, что будильника нет.

В один из дней с вершин «Алтын-Мазарских Альп» донесся незнакомый нарастающий гул, постепенно переходящий в громовые раскаты. Между вершинами Шильбе и Сандал появилось плотное белое облако, тускло поблескивавшее на солнце. По мере своего снижения оно клубилось, увеличивалось. Это была лавина-обвал снега и льда. Падая, точнее низвергаясь по узкому крутому лотку меж скал, она постепенно превратилась в гигантскую клубящуюся белую тучу, которая, вырвавшись из каменной щели, заполнила долину. Только что был ясный и теплый осенний день, и вдруг солнце померкло, все окуталось холодным туманом, резко похолодало — на ленте термографа появилась глубокая ложбина... Через несколько минут снежная пыль осела, мгла рассеялась. Сергей увидел на противоположной стороне долины огромный белый конус, доходивший до берега Муксу.

В дальнейшем Чертанову не раз приходилось слышать грозный, зловещий рык лавин, видеть снежные конусы намного больше этого. Но почему-то именно та алтын-мазарская лавина запомнилась лучше других. Словно именно ему, Сергею Чертанову, бросила она вызов.

В конце октября начались наблюдения: высокогорная метеорологическая станция Алтын-Мазар приступила к работе. Можно было наконец заняться и хозяйственными делами, бытом.

В те далекие годы, когда молодой стране Советов предстояло или погибнуть, или ценой невероятных усилий догнать развитые капиталистические страны в экономическом и научном отношении, на первом месте всегда и везде была работа, быт — на втором.

Пронин заготовлял на зиму дрова, а попутно ловил силками зайцев, которых в окрестностях станции водилось видимо-невидидимо, наверное из-за отсутствия хищников, поэтому не только в котле ежедневно была зайчатина, но можно было насолить мяса и впрок. Жестянщик, из строителей обсерватории, сделал железную печку, у них же выпросили несколько досок, сделали стол и стулья — у запасливого и хозяйственного Пронина был с собой набор плотницких инструментов: от клещей и рубанка до топора и пилы. Это немного напоминало деятельность Робинзона Крузо: почти все приходилось организовывать, строить, изготовлять буквально на пустом месте.

Не окажись рядом таких солидных, обеспеченных соседей, вряд ли удалось бы Чертанову сделать так много за короткое время. Пригодилась ему и собственная профессия штукатурабетонщика. Комната с каждым днем приобретала все более жилой и уютный вид. Навесили дверь, настелили на пол кошмы — тоже у строителей разжились, а когда раскочегарили печку и засветили керосиновую лампу, стало совсем уютно...

А рядом шло строительство обсерватории. Вот это была работа, это был размах! Сергей Петрович старался как можно больше узнать о леднике Федченко, его открытии, исследовании, о будущей обсерватории. Он расспрашивал о нем сначала Боева и Попова, затем Бойкова, но многое узнал только возвратившись из экспедиции.

Это было увлекательнее любого приключенческого романа...

Открытие этого ледника произошло случайно и не вызвало сенсации в ученых кругах.

Во второй половине прошлого века Туркестан, как тогда было принято называть Среднюю Азию, присоединился к Российской империи. При этом часть Памира вошла в Туркестанское генерал-губернаторство, а часть осталась в подчинении эмира Бухарского, вассала русского самодержавия. Возникла необходимость исследовать новые территории, составить ка;рты, изучить природные ресурсы.

Летом 1878 года тридцатичетырехлетний энтомолог Василий Федорович Ошанин, возглавлявший экспедицию Туркестанского отдела Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, проводил обследование Гиссарской долины, Каратегина и Алая. Это были последние годы путешественников-универсалов, когда один и тот же человек был одновременно и географом, и геологом, и топографом, и зоологом, и ботаником, и этнографом, и начальником экспедиции.

Поднявшись вверх по Сурхобу, а затем по Кызылсу до поселка Дараут-Курган — «Алайской столицы», Ошанин решил пройти к верховьям реки Муксу. Через перевал Терс-Агар он преодолел Заалайский хребет и спустился в урочище Алтын-Мазар. Муксу образовывалась слиянием рек Сауксай, Каинды, Баляндкиик и Сельдара. Долины первых трех рек были тесны, скалисты, труднопроходимы, и Ошанин направился вверх по Сельдаре, самой крупной из этих рек. Тогда-то он и обнаружил, что Сельдара берет начало из гигантского ледника, каких Василию Федоровичу еще не приходилось встречать.

Хотя Ошанин по образованию был энтомологом, специалистом по насекомым, и привык иметь дело с мелкими объектами исследования, он отважился подняться с двумя спутниками на язык неведомого ледника. Они с большим трудам преодолели каменный хаос конечной морены и увидели огромный поток льда, теряющийся где-то в неведомой дали. Погода портилась, опускались хмурые облака, в воздухе закружились снежинки, и путешественники повернули назад. Ошанин пришел к выводу, что исследование подобного ледяного великана «возможно только для человека сильного, здорового и имеющего значительную опытность в путешествиях по глетчерам и снежным горам».

Василий Федорович решил, что ледник имеет в длину не менее двадцати верст — на большее у него просто не хватило фантазии, хотя старый охотник из кишлака Алтын-Мазар рассказывал ему, что ходил в молодости на этот ледник охотиться на горных козлов-кииков и что, по его мнению, ледник никак не короче пяти «ташей», то-есть сорока верст.

Обо всем этом Ошанин написал в статье, которая была опубликована через два года в «Известиях Императорского Русского Географического общества». Как ни странно, на это сообщение почти никто не обратил внимания, и одно из крупнейших географических открытий прошлого века прошло незамеченным как для ученых, так и для общественности. Впрочем, и сам Ошанин так, к сожалению, никогда и не узнал, что именно он открыл. Факт в истории открытий не единичный, не напрасно говорится, что труднее всего видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Колумб, открывший Америку, был уверен, что всего лишь достиг Индии «с другой стороны». Отважный мореплаватель Джеймс Кук, пробившийся на утлых судах сквозь айсберги к берегам Антарктиды, «не заметил» шестого континента.

В 1893 году вышел в свет шестнадцатый том энциклопедии Брокгауза и Ефрона, в котором была помещена статья о глетчер а х — так в те времена было принято величать ледники. В статье были упомянуты, хотя и очень кратко, ледники Саян, Алтая, Тянь-Шаня. Более подробно описывалось оледенение Кавказа.

Больше всего говорилось об альпийских ледниках. А вот о ледниках П а м и р а — н и слова. Ни одного слова о районе крупнейшего горного оледенения планеты, хотя к этому времени уже многие памирские ледники были нанесены на карты геологами Мушкетовым и Ивановым, зоологом Северцовым, географом Грум-Гржимайло и другими исследователями. Зато приводилась делая таблица зарубежных, альпийских глетчеров: Алечский — шестнадцать километров в длину, сто двадцать квадратных километров площадь; «Ледниковое море», стекающий со склонов Монблана,— девять километров в длину, тридцать квадратных километров площадь. Да по сравнению с этими «морями» открытый пятнадцать лет назад Ошаниным ледник выглядел океаном льда.

Лишь в 1897 году на страницах двадцать первого тома этой энциклопедии в статье «Памир» было впервые упомянуто, хотя и очень кратко, об открытом в истоках Муксу леднике, или «массиве Сель-тау», как об одном из районов «наибольшего скопления льдов и снегов». И все...

Причин такого равнодушия к изучению памирского оледенения было несколько. В царской России вообще умели многое из своего «не замечать», считая, что все наиболее выдающееся, интересное, достойное внимания находится только за рубежом.

Во-вторых, исследованию Памира мешало сложное политическое положение в этом регионе: происки британского империализма, опасавшегося усиления влияния России на Востоке, что вызывало порой пограничные инциденты. Сказывались отдаленность и труднодоступность Туркестана — ведь железная дорога в Ташкент была проложена только в 1904 году. Все это и послужило причиной, что со дня открытия самого большого памирского ледника до его изучения (фактически — второго открытия) прошли долгие и долгие годы.

Местные жители—киргизы называли открытый Ошаниным ледник «Муз-тау» или «Муз-таг», что означало просто «Горы льда». Такое название применимо к любому глетчеру, поэтому Василий Федорович решил дать леднику конкретное имя. Он вспомнил своего друга, неутомимого путешественника и талантливого ученого Алексея Павловича Федченко, незадолго до этого трагически погибшего в горах. Так на карте Памира появился ледник Федченко.

Ледник был открыт, получил имя, но до признания было еще далеко. Тридцать лет после Ошанина никто из исследователей не приходил к ледяному гиганту.

Закончился нелегкий, тревожный девятнадцатый век, наступил двадцатый. В науке сменилось целое поколение ученых, да и сама она стала иной: на смену универсалам пришли специалисты одной профессии. Вступали в строй новые железные дороги, от Петербурга до Ташкента больше не надо было добираться на перекладных несколько месяцев. В Туркестане появилась своя геофизическая обсерватория, росла и расширялась сеть гидрометеорологических станций и постов.

Летом 1908 года к леднику Федченко пришла экспедиция Генерального штаба, руководимая капитаном Н. И. Косиненко.

Как и положено военному командиру, был он человеком решительным и мужественным. В середине лета, когда на горных реках в самом разгаре половодье, вопреки предупреждениям местных жителей, он сумел пройти к леднику, подняться на него. Косиненко решил пройти по глетчеру как можно дальше и выше, узнать, не соединяется ли он с бассейном Ванча. Он первый исследовал ледник Федченко на протяжении тридцати километров и понял, что тот имеет в действительности гораздо большие размеры, чем предполагал его первооткрыватель. Косиненко открыл большой левый приток ледника Федченко и дал ему название — ледник Бивачный. Здесь его отряд базировался целую неделю.

«Жутко было ступать по этой неведомой, никогда не знавшей человеческих следов области, где ожидало нас много опасностей, свойственных этому царству льда»,— писал впоследствии Косиненко. Лошади проваливались в глубокий и рыхлый тающий снег, под которым таились трещины, и капитан со своими спутниками двинулся вверх пешком. Они сумели подняться выше четырех тысяч метров над уровнем моря до перевала КашалАяк, но дальше путь в долину Вуча им преградил обрыв...

Если бы кто-нибудь сказал в то время Косиненко, человеку умному, решительному и храброму, что пройдет чуть больше двух десятков лет, и на скалистом уступе-ригеле возле этого перевала поднимется здание, в котором разместится целая обсерватория — капитан бы этому вряд ли поверил.

Так в конце первого десятилетия нашего века нижняя половина ледника Федченко была наконец, обследована и нанесена на карту. А его верховья еще ждали своих первопроходцев.

В тысяча девятьсот десятом, четырнадцатом, двадцать четвертом и двадцать шестом годах к леднику приходил первый среднеазиатский гляциолог профессор Николай Леопольдович Корженевский, изучавший ледники бассейна реки Муксу. По поручению Туркестанского отделения Географического общества он наблюдал за изменением положения конца ледника — продвигается ли он вперед или, напротив, отступает. Глетчер вел себя довольно спокойно.

Так сложились обстоятельства, что к концу двадцатых годов нашего столетия, когда были уже покорены оба полюса планеты, и на ее поверхности почти не осталось неисследованных мест, ледник Федченко продолжал оставаться почти во всех отношениях огромным «белым пятном».

Прокатились над Средней Азией грозы Октябрьской революции и гражданской войны, на ее территории возникли советские социалистические республики. И хотя еще не было окончательно разгромлено басмачество, молодая страна Советов взялась за изучение природных ресурсов этих республик.

В 1928 году начала работу комплексная Памирская экспедиция Академии Наук С С С Р, которую иногда еще называли Советско-Германской:

своих специалистов не хватало, и в экспедиции принимала участие большая группа немецких ученых и альпинистов. Задачей экспедиции было изучение природы Памира, а так же топографическая съемка, еще не нанесенных на карту районов.

В ее состав включили наиболее опытных, уже работавших в горах специалистов. Среди них — топограф И. Г. Дорофеев, работавший до этого в Гиндукуше, астроном Я. И. Беляев, метеоролог и аэролог Р. Р. Циммерман, группа альпинистов под руководством Н. В. Крыленко, будущие академики Д. И. Щербаков и О. Ю. Шмидт. Возглавил экспедицию Николай Петрович Горбунов, человек удивительной судьбы, сочетавший в себе любознательность ученого, мудрость государственного деятеля и отвагу альпиниста.

Летом семнадцатого года, сразу после окончания Петроградского технологического института, он вступил в партию большевиков. После Октябрьской революции Горбунов стал секретарем Совнаркома — первого на земле правительства рабочих и крестьян — и одновременно личным секретарем Владимира Ильича Ленина. Такое высокое доверие двадцатипятилетний инженер заслужил глубокими и обширными знаниями, огромной работоспособностью, серьезным отношением к любому порученному делу и преданностью революции. В восемнадцатом году Николай Петрович заведовал научно-техническим отделом Всероссийского Совета народного Хозяйства и сумел привлечь к сотрудничеству с советской властью многих ученых, инженеров, различных специалистов. В годы гражданской войны Горбунов был членом Реввоенсоветов 13 и 14 Армий, воевал с Деникиным, на польском и врангелевском фронтах, за проявленное при этом мужество был награжден орденом Боевого Красного Знамени. После войны его назначили управляющим делами Совнаркома. На этой должности в июне 1921 года он вместе с Лениным подписал декрет о создании в стране метеорологической службы. В течение шести лет Горбунов был ректором Московского высшего технического училища имени Баумана, затем — членом Госплана С С С Р.

Химик по образованию, секретарь, управляющий, ректор — почему же именно он встал во главе такой экспедиции? Видимо, в глубине души Горбунов был еще и исследователем, первооткрывателем...

Тщательно обследовали участники экспедиции «Необследованную область», как величали они ледник Федченко с примыкающими к нему ледниками и хребтами, поэтому так много удалось им сделать. Да и что на свете интересней, чем быть первопроходцем? Высокая и трудная честь стереть с карты Родины последние «белые пятка» выпала на долю топографа И. Г. Дорофеева, который первым произвел топографическую съемку верховьев ледника Федченко.

Полученные цифры поразили ученых:

семьдесят семь километров в длину, до пяти километров — в ширину. Подобные ледяные гиганты есть только на Аляске, но она много севернее, к тому же и ледники там лежат на уровне моря. А здесь, в самом центре Памира неторопливо текла огромная ледяная река, начинавшаяся на склонах пяти- и шеститысячников и заканчивавшаяся на трех тысячах метров над уровнем моря. У ледника Федченко оказалось около ста притоков, общая площадь оледенения — более шестисот квадратных километров. Вот где настоящее «ледяное море», а не в Альпах! Рождавшаяся здесь талая вода текла в Сельдаре, Муксу, Сурхобе, Вахше, Амударье, орошала поля, бахчи, сады и виноградники трех республик, заканчивая свой путь в Аральском море.

В условиях орошаемого земледелия самое важное, самое главн о е — вода. Развивающемуся социалистическому сельскому хозяйству среднеазиатских республик требовались точные и своевременные гидрологические прогнозы— основа урожая, а для этого нужны были сведения о том, сколько осадков выпадает в верховьях рек, на ледниках и на склонах, какая их часть стекает в реки, а какая становится льдом, испаряется или просачивается в почву. Экспедициями такие сведения не получить: одно Дело найти и нанести на карты новые ледники, вершины, реки, перевалы, но совсем иное — регулярно обеспечивать народное хозяйство необходимыми гидрометеорологическими сведениями.

Тогда и пришла Горбунову мысль об организации на леднике гидрометстанции, а еще лучше — целой обсерватории. Он поделился своими мыслями с Дорофеевым, тот с ним согласился. Однако время для этого не пришло.

Строительство обсерватории развернулось только в начале тридцатых годов, в дни Второго Международного Полярного года, когда наряду с изучением Арктики решено было взяться и за горные ледники. Особым постановлением Комитета С С С Р по проведению МПГ была образована специальная комиссия по наблюдению за горными ледниками под председательством Горбунова. Еще до начала МПГ на заседании этой комиссии в Государственном гидрологическом институте было решено построить на леднике гляциогидрометеорологическую обсерваторию. После долгих обсуждений выбрали для нее место — на левом борту ледника возле перевала Кашал-Аяк, где имеется скалистый выступ-ригель со сравнительно ровной площадкой наверху. Высота более четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, до конца ледника — тридцать два километра. Споров было немало, кое-кто предлагал в целях экономии разместить обсерваторию в юртах, однако Горбунов настоял на строительстве капитального здания, чтобы зимовщикам было уютно жить и удобно работать.

Уже морзянкой звучали в эфире позывные высокогорной гидрометстанции Дехауз в верховьях Зеравшана, уже работала у истоков Нарына высокогорная гидрометеорологическая обсерватория «Тянь-Шань». Дошла очередь до ледника Федченко.

Спроектировать здание обсерватории поручили талантливому молодому архитектору из Ташкента В. Р. Блезе. По его проектам уже были построены высокогорные станции «Чаткал», «Пскем», обсерватория «Тянь-Шань», однако все они стояли на террасах широких горных долин, новую же обсерваторию предстояло возвести на крутом скалистом «утесе» — ригеле. Требовалось учесть суровые метеорологические условия — жестокие морозы, ураганные ветры, глубокие снега, а также сложность доставки материалов к месту стройки — бездорожье, ледопады, крутые подъемы. И надо отдать Блезе д о л ж н о е — он сумел справиться с этой нелегкой задачей. Решение его было простым и оригинальным: он спроектировал дом по типу матрешки — внутри одного здания располагалось другое. Внешнее принимало на себя удары ветра, тяжесть снега, а внутреннее хранило тепло. Точно детская игрушка-конструктор, дом разбирался на сотни отдельных деталей, каждая из которых весила не более полуцентнера, чтобы можно было нагрузить на лошадь, верблюда или яка. В Ташкенте это уникальное, единственное в своем роде здание изготовили, собрали, чтобы проверить, все ли стыкуется, как надо, затем снова разобрали, погрузили в два железнодорожных вагона и отправили в Ош.

Строительство обслуживал конный караван из пятидесяти лошадей, однако для переброски дома на ледник было решено использовать двугорбых верблюдов-бактрианов, восемьдесят восемь могучих, выносливых, не боящихся ни холодов, ни дальних переходов животных...

И, по последним сведениям, караван уже вышел в путь. Ему предстояло идти по теснине Исфайрамсая, где еще сохранилась дорога, которую в 1915 году строили пленные австрийцы, а затем древней каменистой тропой подняться на гребень Алайского хребта, на перевал Тенгизбай, с которого шестьдесят один год тому назад Алексей Павлович Федченко первым из ученых увидел Заалайский хребет, спуститься в Алайскую долину, подняться к следующему перевалу, Терс-Агару, отдохнуть в Алтын-Мазаре я двинуться дальше, на ледник...

Действительно, через несколько дней все, находившиеся в кишлаке, услышали глухой, многоголосый рев, доносившийся откуда-то сверху. По тропе с перевала медленно спускался казавшийся бесконечным караван высоких лохматых верблюдов, ревевших то ли от усталости, то ли в предчувствии отдыха. Животные были нагружены деревянными деталями, которым предстояло стать самым «высокопоставленным» зданием в мире.

Это была величественная и торжественная картина: впереди верхом на осле ехал важный караван-баши, а за ним цепочками по восемь-девять верблюдов двигался караван. Весело позванивали колокольчики, висевшие на шеях верблюдов-вожаков.

Строители повеселели — теперь работа пойдет!..

Дав животным отдохнуть и набраться сил, их снова загрузил и — и длинный, почти километровый караван направился в сторону ледника.

Однако обстоятельства в жизни иной раз складываются так, что самые скрупулезно рассчитанные планы оказываются невыполненными. Верблюды благополучно перешли вброд обмелевшие к осени реки, в том числе и наиболее опасную Сельдару, поднялись на поверхность ледника. Впервые за всю его многовековую историю здесь, в царстве снега и льда, раздался верблюжий рев.

И как было не зареветь?! Там, где в главный ледяной поток слева вливается его левый приток Бивачный на пути каравана оказалось широкое пространство чистого скользкого льда, преодолеть которое верблюды не смогли. Сильные, выносливые «корабли пустыни» оказались неприспособленными для путешествия по ледникам: их ноги скользили, разъезжались, животные падали и не могли подняться без помощи погонщика. А каждый упавший верблюд надолго останавливал караван: нужно было разгрузить животное, поднять его, весящего около полутонны, поставить на ноги, отвести на подходящее место, снова уложить, подтащить снятый груз, навьючить, вновь поднять. И все это на высоте, где из-за разреженного воздуха каждое резкое движение, каждое значительное усилие вызывало сердцебиение и одышку.

Шум, крик, угрозы, ругань и проклятия на нескольких язык а х — ничего не помогало: верблюды падали один за другим. Наконец, весь караван остановился, сгрудившись на одном месте.

Всем стало ясно, что выше по леднику, как намечалось, верблюды пройти просто не в состоянии, их мягкие подошвы совсем не то, что твердое конское копыто с шипастой стальной подковой.

Пришлось сложить весь груз на леднике и вернуться в АлтынМазар. Там Бойков подарил каждому из караванщиков по отрезу цветастого ситца — супругам на платье,— и те, довольные, двинулись в обратный путь.

Оставшееся расстояние до ригеля детали дома с большим трудом перевозили на лошадях и яках, а на сам ригель затаскивали с помощью самодельной лебедки.

Возле устья ледника Бивачного было место с впечатляющим названием «Чертов гроб». Там имелся запас фуража и там ночевали конные караваны. Среди лошадей выделялась большая пегая кобыла, ставшая вожакам. Никогда никому из коней она не разрешала идти впереди себя — немедленно пускала в ход копыта или зубы. Настоящую ее кличку забыли, называли согласно духу времени Ударницей. Она шагала впереди каравана, старательно принюхиваясь: не затаилась ли под снегом трещина. Если путь оказывался опасным, она останавливалась и оглядывалась на кого-нибудь из людей. Не было случая, чтобы она ошиблась. Обычно караванщик обрушивал снег в трещину, а затем лошадь сама решала, что лучше: перепрыгнуть или обойти. Когда она погибла, ее похоронили возле ледника и на могильной каменной плите написали «Ударница».

Героизм будней... Не было в нашей стране места, где строительство только одного здания велось с таким напряжением, риском, требовало бы таких усилий. Ведь ледник не изменился, он оставался таким же, каким был десятки, сотни, тысячи лет назад, тем грозным потоком льда, по которому не решился пройти Ошанин, только половину которого прошел отважный капитан Косиненко. А теперь караванщики совершали «челночные операции», ежедневно. Вверх-вниз, вверх-вниз через глубокие трещины и колодцы, по рыхлому снегу, по скользкому льду...

А рядом с обсерваторией строили метеостанцию в Алтын-Мазаре. Чертанов со спутниками жил в кишлаке, как говорится, на птичьих правах, а станция — учреждение государственное, солидное. Надо было оформляться законным образом. Сергей Петрович прикинул: после отъезда строителей весь глинобитный «замок», в одной из комнат которого они обосновались, опустеет, так как его хозяин, точнее, хозяйка, давно живет в Дараут-Кургане. В тревожные дни басмачества жители кишлака поразъехались, поразбежались, осталось лишь несколько женщин и старух, занимавших другую, такую же многокомнатную кибитку. Если убрать ненужные пристройки, закутки, навесы, сараи, кое-что перестроить, отремонтировать, то получится вполне подходящий для станции дом: жилая комната, кухня, метеокабинет, склад. Однако прежде всего дом этот нужно купить. Значит в путь — в «столицу Алая»...

Торг через посредника-родственника, знавшего русский язык, был по-восточному долгим и упорным. Наконец, купчую скрепили подписи обеих сторон. Точнее, расписался Чертанов, владелица же дома, обмакнув палец в чернила, приложила его к бумаге — она была неграмотна. Сельсовет заверил куплю-продажу, райисполком подтвердил сделку гербовой печатью. Строение было приобретено Гидрометеокомитетом Таджикистана за тысячу рублей. Кроме этого Сергей Петрович добавил двенадцать метров ситца и полкило черного чая.

Вот теперь все было как положено: и своя территория, и площадка с метеоприборами, и дом...

И от каждого, с кем приходилось встречаться в жизни, вольно или невольно что-то передавалось Чертанову: знания, опыт, даже привычки, некоторые черты характера. На учителей ему везло всю жизнь.

Трухманов... Мореплавание неразрывно связано с погодой, метеорология для моряка одна из главных наук, и председатель Гиметкома был всей душой предан работе. Эта его преданность передавалась и другим. Одновременно Трухманов являлся образцом настоящего культурного человека, истинного интеллигента. В те еще недалекие от революции годы некоторые из «бывших» нарочной небрежностью одежды, грубостью манер и языка старались подчеркнуть свою «простоту», общность с трудящимися. При всей своей тактичности и деликатности Николай Сергеевич никогда ни под кош не подделывался, что ничуть не мешало ему пользоваться у подчиненных уважением и авторитетом.

Или Константин Никитич Еремин, чьему преподавательскому таланту, старанию и умению во многом обязана гидрометслужба Таджикистана своими первыми специалистами. Кого он только ни обучал на своей опорной метеостанции в Душанбе! И романтично настроенных, мечтающих о зимовках и экспедициях вчерашних школьников, и демобилизованных красноармейцев, и, малограмотных, нередко еще суеверных, но стремящихся к знаниям дехкан.

Обычно энтузиазм невольно связывается с молодостью. Но не менее важен был в те далекие годы и энтузиазм взрослых, опытных специалистов, передававших молодым свои знания.

Чертанов же находился еще в том возрасте, когда молодому человеку особенно необходим пример для подражания, «делать бы жизнь с кого». Хотелось быть и таким образованным, как Попов, и таким же решительным, волевым, как Бойков. К тому же было и просто любопытно: ведь ему тоже когда-то стукнет и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят лет, поэтому интересно присмотреться к людям этого возраста, какие они, что приобрели и что утратили за свою жизнь, что ждет его...

Обсерваторию на леднике Федченко в тридцать втором году так и не успели достроить, слишком рано пришла суровая высокогорная зима. Строители спустились с ригеля в Алтын-Мазар, где еще догорали последние теплые осенние дни.

Седьмое ноября, пятнадцатую годовщину Октябрьской революции Бойков объявил нерабочим, праздничным днем. Возле кишлака на большой лужайке разостлали брезенты. Сварили плов, напекли лепешек, вскипятили чай. За «столом» собрались строители, караванщики, красноармейцы из охраны, за исключением находившихся в дозоре, и соседи — Чертанов и Пронин.

Иван Емельянович произнес короткую речь, посвященную торжеству, затем зачитал приказ: наиболее отличившимся рабочим была объявлена благодарность, вручены подарки. Выпили по чарке разведенного спирта, сбрасывая груз усталости, тревог и забот. Было тихо и тепло, как бывает в горах поздней осенью перед ненастьем, лишь порой шелестел ветер, осыпая последние желтые листья, да изредка долетал рокот обмелевшей Муксу.

Красноармейцы в длинных шинелях и остроконечных буденовках, караванщики в халатах, меховых шапках или чалмах, рабочие в ватных куртках и полушубках, усталые кони, пасущиеся неподалеку, уходящие в высокое небо скалистые пики и гребни, холодный блеск льдов в вышине... Чертанов смотрел вокруг и чувствовал, что вся его жизнь отныне и навеки связана с горами, с этим удивительным суровым и прекрасным миром, настоящее представление о котором он получил только здесь, на Памире, выдержав самый трудный экзамен — организовав «высокогорку» Алтын-Мазар.

В конце праздника красноармейцы произвели салют — ударили в воздух несколькими залпами. Однако одних винтовочных выстрелов для такого праздника командиру показалось маловато, и в кустах бухнули две гранаты. Эхо долго плескалось среди скал...

Строители покинули Алтын-Мазар, наступила странная, непривычная тишина.

Чертанов со дня на день ждал появления Орленко, с нарастающим беспокойствам посматривая на тропу, ведущую к перевалу. Если не появится второй зимовщик, придется оставаться на станции самому, пока не пришлют замену: на «высокогорке» жить одному запрещается. Но дни шли за днями, снег укутывал все вокруг белым покрывалом, а тропа оставалась пустынной.

И только в самом конце ноября показался вдали всадник с ружьем за плечами. Наконец-то!..

Орленко оказался энергичным жизнерадостным украинцем лет пятидесяти, самый подходящий товарищ Пронину по зимовке. Люди надежные, такие и сами не пропадут, и других не подведут.

Наступила пора прощаться с Алтын-Мазаром. Чертанов решил ехать напрямую в Исфару, через два хребта. Лошадь он взял у Орленко.

Грустно было расставаться с местом, к которому уже привык, с Прониным, с которым успел крепко подружиться.

Ведь людей по-настоящему сближает не застолье, а вместе пережитые опасности, трудности, общая работа.

В день отъезда все встали рано, было еще темно. Чертанов оделся, собрался, заседлал коня. Последние советы, наставления, пожелания, рукопожатия...

Знакомая панорама развернулась перед ним с Терс-Агара. Какими родными могут стать хмурые, суровые места, если им отдана часть твоей жизни!

На снегу возле станции чуть различимо темнели две фигуры.

Эхо донесло звук прощального выстрела...

Но это не было прощанием с Памиром.

Все только начиналось.

БАДАХШАН Сидя у окна, за которым виднелись облетевшие исфаринские сады, Сергей перебирал документы своей экспедиции, а перед глазами еще плыли то торжественно-грозные «Алтын-Мазарские Альпы», то широкая пойма Муксу, то зеленый простор Алайской долины. Теперь все пережитые тяготы вспоминались с удовольствием, точно все это было не с ним, а увидено в каком-то увлекательном приключенческом фильме, который он с удовольствием посмотрел бы еще раз... Медленно уходит вверх по Сельдаре верблюжий караван, скрываясь за поворотом. Почему-то именно эта картина чаще всего всплывала в памяти. Ледник Федченко, еще незнакомый, ни разу не виданный, звал, манил Чертанова...

Закончив отчет, он собрался идти за билетом на поезд в Сталинабад, но пришло задание: провести маршрутную снегосъемку в верховьях реки Исфары, то есть измерить высоту и плотность снега вдоль по речной долине. Это необходимо для составления гидрологических прогнозов. До этих пор маршрутные снегосъемки в Таджикистане не проводились.

Наняв лошадей и взяв старика-проводника, Чертанов выехал в горы. Спутник неожиданно оказался муллой, что делало поездку безопасной: скрывавшиеся в горах, в том числе и среди местного населения недобитые басмачи не решатся тронуть при таком провожатом. В кишлаках, через которые проходил их путь, проводник читал молитвы, выполнял различные обязанности священнослужителя. В самых истоках Исфары, на крутой осыпи, с которой уже видны были вдали накрытые снежным одеялом ледники Карасу и Аксу, лошадь споткнулась и сорвалась с узкой, обледенелой тропы, сдернув при этом под откос и Чертанова, который вел ее под уздцы. Он спасся чудом, ухватившись за оказавшуюся на пути арчу, лошадь разбилась насмерть. Пришлось в ближайшем кишлаке нанять нового коня, а за погибшего уплатить хозяевам.

По возвращении же в Исфару Чертанов узнал, что назначен инструктором-инспектором Восточного района республики и начальником экспедиции по организации высокогорных станций на Памире. А Восточный район — это вся Горно-Бадахшанская автономная область от Заалая до Ишкашима, от Сарыкола до Дарваза, почти шестьдесят четыре тысячи квадратных километров.

Впрочем, какие они квадратные? Это только на карте. В действительности же — высоты от пятисот метров до семи с половиной километров над уровнем моря.

По программе Второго Международного Полярного года в Таджикистане должны были вступить в строй семь метеостанций и обсерватория. В тридцать втором году были открыты станции Сангистон и Алтын-Мазар. Обсерваторию на леднике Федченко строил Средазмет. Чертанову предстояло организовать пять станций на Памире.

Разве можно было предполагать, что экспедиция начнется так трагически?

Басмаческое движение было разгромлено, с Ибрагим-беком покончено, шел тридцать третий год. И все же...

Имея опыт, Чертанов оперативно собрал необходимые приборы, снаряжение, закупил продукты и уже готов !был выехать с несколькими будущими зимовщиками на Памир, но задержался, слишком много всяких забот в связи с новым назначением свалилось на него. Чтобы не терять времени зря, он отправил зимовщиков одних, дав указания, что и как сделать до его приезда.

Сам же обещал через несколько дней прибыть к ним на попутной машине.

По только что вступившему в строй Памирскому тракту грузовик отправился в путь. Все шло хорошо. Проехали Гульчу, Суфи-курган. Но неподалеку от поселка Ак-Босого по машине сбоку, со скал неожиданно ударили выстрелы. Стреляли из охотничьих ружей. Один из выстрелов пришелся по кабине, где рядом с водителем сидел молодой метеоролог Валентин Егоров, и весь з а р я д — а вместо дроби была рубленая проволока—попал ему в живот. Егоров замертво свалился с сиденья. Остальные путники вместе с водителем залегли под машиной, и следующие выстрелы их не достали.

Плохо бы кончилось дело и для них, не появись на счастье машина с пограничниками. Те сразу поняли, что происходит, спешились, завязалась перестрелка. Басмачи бежали. Зимовщики с телом Егорова вернулись в Ош...

На душе было тревожно: а не ждет ли и его, Чертанова, басмаческая пуля? Автомашина — не броневик. Попросить охрану?

Но разве мало у пограничников своих дел? Прошлый раз, когда ехали на Алтын-Мазар, повезло, авось и на этот раз пронесет.

Эх, где наша не пропадала!

И вскоре из Оша в далекий путь снова вышла машина. В кабине рядом с водителем сидел Чертанов.

И действительно повезло. До берегов озера Каракуль, где предстояло организовать первую станцию, добрались без происшествий.

Оглядевшись, Сергей несколько растерялся. Место суровое:

холод, пронизывающий ветер, пустыня и одновременно вечная мерзлота. Из чего же строить? Так, как на Алтын-Мазаре, везет лишь раз в жизни. Никаких строительных материалов... Привезти? Далеко, средств не хватит, а с открытием станции нельзя задерживаться. Как быть?

По нагорью Восточного Памира кочевали киргизы со стадами овец и яков. Их юрты надежны, прочны, не боятся ни сырости, ни мороза, ни ветра — проверено веками. Чертанов решился:

купил две юрты. Установили их рядом на берегу озера, накрыли сверху большой брезентовой палаткой. Установили железную печку. Топливом должен был служить сухой терескен — местный кустарник. Не очень тепло, темновато, но жить можно. Метрах в тридцати от юрт поставили метеоприборы.

Первыми зимовщиками Каракуля стали начальник станции Иван Милютин, гидролог Иван Полиенко и повар-рабочий Коля Рязанцев из Исфары: родители уговорили взять трудного подростка в горы на перевоспитание.

А Чертанов отправился дальше.

В конце прошлого века в маленьком пограничном поселке Пост Памирский (теперь — районный город Мургаб) открылась первая памирская метеостанция, которая в тревожную пору гражданской войны, борьбы с басмачеством прекратила свое существование. Поэтому все пришлось начинать сначала.

Чертанов арендовал жилье для новой станции, разбил на выделенном сельсоветом участке площадку под приборы.

Наблюдателем здесь остался Алексей Чернышов, сам себе начальник и подчиненный. Невозмутимый, несколько меланхоличный, из тех людей, с которыми никогда ничего чрезвычайного не происходит. Самый подходящий характер при такой профессии.

Впрочем, скучать особенно и не придется: рядом дорожники, учителя, врачи, пограничники.

И снова в путь по холодным аличурским нагорьям. После спуска с перевала Койтезек в долину Гунта стало теплее. На горных склонах появилась арча, в кишлаках — сады. Западный Памир, Бадахшан совсем не походил на Восточный. Каменные теснины, отвесные скалистые кручи, гул водопадов — грозная, сказочная красота.

И от метеостанции, когда-то располагавшейся на территории хорогской крепости, практически не осталось ничего, поэтому, поразмыслив, Чертанов решил, что лучше организовать станцию на новом месте, в кишлаке Поршнев возле Хорога. Снова хлопоты, поиски участка, жилья, установка приборов. Первыми работниками этой станции стали молодожены Вера и Николай Лагуны.

В Хороге Памирский тракт закончился, а предстояло еще добираться до Ишкашима, на край советской земли. Чертанов нанял трех погонщиков с ослами, погрузил скарб и древней караванной тропой двинулся (вверх по Пянджу.

Миновали кишлаки с непривычно звучащими названиями Нишусп, Андероб, Шамбеде. Слева проплывали пустынные горные склоны, справа — п о й м а Пянджа, заросшая колючей облепихой, К концу третьего дня пути, пройдя сто тридцать километров, добрались до Ишкашима. В бывшей усадьбе местного бека, обнесенной крепостной стеной, размещался недавно организованный животноводческий совхоз. Бухгалтер совхоза, одновременно исполнявший обязанности местного завмага, узнав, что Чертанову предстоит еще долгий и далекий путь вниз по Пянджу, порекомендовал деньгами не пользоваться, а рассчитываться за транспорт и ночевку натурой, для чего выделил ему несколько небольших отрезов цветастого ситца и килограмм чая.

Хотя метеоприборы установили возле крепости, наблюдатель, семнадцатилетний паренек Петр Катаев, решил жить за ее стенами. Так как-то безопаснее, а то поговаривали, что недавно бывший бек ночью приплыл с сопредельной стороны и подсыпал скоту яд.

И вот уже позади мелкая россыпь домиков Хорога в устье сизого Гунта, развалины старой крепости Калаи-Вомар в Рушане, лиловые скалы Язгулема. Дороги не было, была головокружительная «тропа эмира» — до революции по ней в Бадахшан приходили сборщики налогов бухарского владыки. Местами тропу заменяли овринги, и сердце замирало, когда под ногами разверзались дымящиеся облаками пропасти. Однако попутчики Чертанова, шугнанцы и рушанцы, направлявшиеся в долину Ванча за зерном, шагали легко и свободно, точно по широкому проселку. На ходу они ухитрялись прясть шерсть, непрерывно суча нити «и наматывали их на небольшое походное 'веретено. У каждого за пазухой был клубок расчесанной овечьей или козьей шерсти.

Прядение шерсти было у памирцев мужским трудом. Возвращались домой и с зерном, и с пряжей. Нелегкая жизнь в горах приучила их к труду, постоянному, нелегкому.

Не раз был помянут добрым словом мудрый ишкашимский завмаг. Люди жили бедно, лоскут ситца или горсть чая казались им богатством. В ответ Чертанова угощали толкан-тутом, болтушкой из мелко истолченных ягод тута. Преобразовать местное примитивное хозяйство было непросто, крошечные разобщенные участки в одно большое общее поле не объединишь, трактор на крутой склон не затащишь. Но и здесь шли разговоры о коллективизации, о дорогах, об удивительном электрическом свете. Это уже был не просто Бадахшан, а Бадахшан советский.

В Ванче, где предстояло открыть последнюю, пятую станцию, Чертанова уже ждали. Будущего начальника здешней станции Вилькина с его сестрой и матерью Чертанов перед отъездом в экспедицию отправил самолетом в Гарм, откуда они с попутным караваном через Тавиль-Дару, Сагирдашт и Калай-Хумб добрались до Ванча. Там арендовали под контору и жилье кибитку, получили участок для метеоплощадки, даже успели установить почти все приборы. Чертанов проверил—все было сделано безукоризненно, согласно наставлениям, оставалось завершить лишь некоторые мелкие работы и заполнить документы на еще одну вступившую в строй памирскую «высокогорку».

Похудевший, уставший, обгоревший на горном солнце, возвращался Сергей (теперь Сергей Петрович) через Хабурабадский перевал в Сталинабад. Глубокий снег уже прикрыл гребень Дарвазского хребта, идти пришлось по вешкам, установленным вдоль тропы.

На перевале он остановился, оглянулся.

Далеко на юге сквозь дымку расстояния белели вершины хребта Сафед-Хирс — Белый Медведь. Афганистан. Побывать бы там когда-нибудь, да вряд ли удастся, все-таки иностранная держава. Ближе синела глубокая теснина Пянджа, каменными клыками щерились скалы.

Задание выполнено... Но откуда же в душе это странное чувство недовольства и досады? Может быть, просто грустно прощаться со ставшими знакомыми за эти трудные месяцы краями?

Нет, тут иное.

Работа инструктора-инспектора, какой бы интересной и увлекательной она Чертанову недавно ни казалась, больше его не удовлетворяла. Пришел, организовал, ушел... Хотелось и самому поработать на какой-нибудь «высокогорке», желательно повыше, потруднее, почувствовать себя не гостем, а хозяином, понаблюдать за погодой, снегами, льдами, глубже вникнуть в суть своей науки, может быть даже что-нибудь открыть. Здоровья ему не занимать, а чем труднее, тем интереснее...

Хотя бы на Каракуль...

И его мечта сбылась.

КАРАКУЛЬ

–  –  –

Огромное высокогорное озеро на Восточном Памире было открыто учеными только в конце прошлого века. Это самый большой водоем Таджикистана, тридцать три километра в длину, двадцать три — в ширину; будь такое на равнине — другого берега не увидишь, но здесь, на высоте почти четыре тысячи метров над уровнем моря в прозрачном разреженном воздухе хребты на противоположном берегу казались почти рядом. Глубина озера немалая, больше двухсот метров. Большой остров делит озеро на две части: мелководную восточную и глубоководную западную. Впадают в Каракуль речки Караджидга, Караарт, Музкол и еще несколько более мелких, не вытекает ни одной — озеро бессточное, как и многие другие центрально-азиатские водоемы. А поэтому и вода в нем горько-соленая.

Известный исследователь природы Средней Азии Николай Леопольдович Корженевский писал об этих местах: «Ни одна из местностей Памира не отражает в себе с такою полнотою характерные особенности ландшафта страны, как долина озера Каракуль. Голубовато-серый колорит, разлитой в долине, необычайная четкость рисунка окружающих гор, хаос разрушенных скал, изумляющих нишами, чашами и сквозными отверстиями, летучий песок и солонцы, корявый терескен и нежный ковыль, серожелтая пустыня берегов и густая лазурь удивительного озера с мелькающей чайкой; мертвая тишина с обжигающим солнцем и внезапный бешеный ветер с бегающими по долине смерчами — все это соединилось здесь в одну замечательную картину, в один неповторимый ландшафт, который так поражает каждого наблюдателя».

Метеостанция — две юрты, накрытые большой брезентовой палаткой — стояла на восточном берегу Каракуля.

Зимовщиков было пятеро.

Суровая спартанская жизнь на высокогорной станции, окружение взрослых, вся обстановка, требующая серьезности и самостоятельности, за год выветрил из Николая Рязанцева всю «дурь», парень остепенился и стал подумывать о поступлении через год в физкультурный техникум.

Второй год зимовал и Иван Полиенко, кубанский казак, приехавший в Туркестан и уже работавший гидрометнаблюдателем где-то на Вахше. Самый старший на станции — ему было под тридцать,— он был и самым надежным, знающим и исполнительным специалистом.

С появлением радиста Юлия Тебенихина зимовка на Каракуле стала настоящей высокогорной метеостанцией: он организовал постоянную радиосвязь с Ташкентом. С детства мечтавший о дальних экспедициях, он чувствовал себя здесь как дома, радио было не только его специальностью, но и увлечением, и вскоре он стал специалистом высокого класса.

Чем-то был похож на него и Иван Милютин, для Чертанова — просто Ваня, с искренним удовольствием передавший Сергею Петровичу бразды правления и ставший рядовым гидрометнаблюдателем. Сибиряк, приехавший после окончания школы в Узбекистан, он работал на стройке, но тянулся в горы, ближе к природе. Кончил курсы в Исфаре при станции и попросился на Каракуль. Спокойный, добрый, трудолюбивый, честный всегда и во всем, к тому же мастер на все руки — побольше бы таких кадров гидрометслужбе! Он стал Чертанову самым близким и надежным другом на всю жизнь.

Пятым был их новый начальник, Сергей Петрович.

Зимовщики редко чувствовали себя оторванными от внешнего мира. К ним заходили шофера, пограничники, дорожники, чабаны —обменять к обоюдному удовольствию мясо на муку. И конечно же, огромное, мало изученное озеро манило к себе исследователей.

Как-то на станции остановился небольшой, всего четыре человека, экспедиционный отряд, руководимый Николаем Леопольдовичем Корженевским. Он собирался измерить глубины озера и обследовать его берега. Однако у своенравного водоема на этот счет, видимо, было свое мнение. Даже в ясный день плавать по озеру на лодке можно было только до полудня, затем с ледников в истоках Караджилги начинал дуть пронизывающий холодный ветер, поднимавший высокие крутые волны. Перевернет — в студеной воде долго не продержишься. Удалось сделать всего несколько промеров, и то лишь в восточной, мелководной части Каракуля, измерение же глубин на остальной акватории пришлось отложить до зимы и поручить коллективу зимовки.

По просьбе Корженевского зимовщики-каракульцы взялись за изучение вечной мерзлоты. Предполагалось, что ее мощность не более одного-полутора метров, однако пришлось пробить несколько пяти- и даже шестиметровых шурфов, применив выпрошенную у дорожников взрывчатку, пока дошли до талого грунта. На пути встречались огромные линзы подземного льда. Уже без Корженевского пробили самый глубокий, девятиметровый шурф возле станции, сделали лестницу, крышку, просверлили в стенках отверстия для термометров, планируя развернуть целый комплекс гидрогеологических исследований. Но тут в шурф неожиданно прорвалась из глубины вода, затопив его до краев. К счастью, в это время там никого не было.

Каждому в молодости так хочется хоть в чем-то быть первооткрывателем. А тут рядом, под боком—громадный малоисследованный водоем. Поэтому не удивительно, что зимовщики-каракульцы организовали дополнительно к программе еще ряд наблюдений: за уровнем озера, за нагонами воды, за штормами, за ледовыми явлениями, за испарением с поверхности льда, за грунтовыми водами, за снегами, за окрестными ледниками.

Чувство первопроходца помогало переносить многие трудности и лишения, делало жизнь ярче, интереснее, наполняло ее новым содержанием, давало столь необходимое каждому человеку для счастья сознание нужности и важности своего труда.

Как-то утром каракульцы обратили внимание, что неподалеку от станции вырос целый палаточный городок. Оказалось, что приехали на практику по альпинизму слушатели одной из военных академий. По утрам, сделав зарядку с обтиранием ледяной водой, они уходили в горы.

Вскоре на станцию пришли двое: военный в суконном буденовском шлеме и портупее поверх новой бекеши, с наганом на боку и пожилой невысокий человек в пальто и валенках. Однако по его властному взгляду, по коротким, похожим на распоряжения фразам было видно, что главный из двух именно он. Они попросили лодку съездить на остров. Чертанов замялся: как бы не сломали единственную на станции пару весел.

Но пожилой успокоил:

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, мы люди опытные, поверьте! Если хотите, я напишу вам записку, и при первой возможности вы получите в Оше на базе Таджикско-Памирской экспедиции новую пару весел.

— Тогда уж лучше две п а р ы ! — н е растерялся Чертанов, понял, что перед ним какое-то большое начальство.

Собеседник внимательно взглянул на него, иронически усмехнулся и кивнул в знак согласия.

И уплыли вдвоем на утлой лодке по холодным, темным волнам. Вернулись поздним вечером, когда Сергей Петрович стал уже тревожиться, усталые, замерзшие, но очень довольные. Весла вернули в целости, но записку назад не попросили.

Гости посидели в юрте у печки около часа, отогреваясь и расспрашивая о работе. Чертанова удивили глубокие знания пожилым собеседником природы Памира, метеорологии, гидрологии.

Когда знакомились, Сергей Петрович не расслышал фамилии.

После ухода неожиданных посетителей он прочитал расписку — и только тут наконец понял, кто был его гостем, с кем ему посчастливилось встретиться.

Имя Николая Васильевича Крыленко было известно всей стране. Соратник Ленина, революционер, подпольщик, после Октябрьской революции — главнокомандующий вооруженными силами Страны Советов, затем ее нарком юстиции и Верховный прокурор, он стал одновременно неутомимым и бесстрашным альпинистом, одним из руководителей и участников знаменитой Таджикско-Памирской экспедиции. Вместе с другими исследователями Крыленко открыл для науки ледник Федченко, истоки Ванча и Язгулема, верховья Обихингоу, дважды штурмовал пик Ленина. И все это далеко не в молодом возрасте. Составитель первых советских законов, автор многочисленных юридических трудов, Николай Васильевич Крыленко написал и несколько увлекательных книг о своих путешествиях и восхождениях, которыми в начале тридцатых годов зачитывалась молодежь.

А он-то, Чертанов, о веслах торговался!.. Ничего, в следующий раз...

Но больше им встретиться не пришлось.

Корженевский оставил Чертанову карту Восточного Памира, составленную в двадцать восьмом году сотрудниками Памирской экспедиции Академии Наук С С С Р, на которой было нанесено несколько ледников в окрестностях станции. Самый большой из них, восемнадцатикилометровый ледник Октябрьский, стекавший с южного склона Заалайского хребта, давал начало реке Караджилге. Разве можно было зимовать рядом с таким ледяным великаном и не познакомиться поближе?

В поход отправились Чертанов с Милютиным, взяв спальныемешки, лыжи, продукты, буссоль и фотоаппарат Цейса со стеклянными пластинками. Знакомый киргиз подвез на верблюде их имущество половину пути, дальше начались древние морены, покрытые глубоким снегом — таким рыхлым, что лыжи проваливались почти до самой земли. Идти было тяжело, и все же зимовщики поднялись к леднику, сделали буссольную съемку его конца, чтобы можно было сравнить с предыдущими результатами, сфотографировали.

Поход занял несколько дней. Навсегда запомнилось студеное безмолвие зимних гор, белые пики в холодной синеве неба, холодное и обжигающее одновременно солнце...

Но, конечно, самым главным и самым трудным было измерение глубин Черного озера. Впервые опустил лот «в его неведомые глубины еще в 1894 году путешественник Свен Гедин, он же составил первую карту глубин Каракуля, весьма приблизительную.

Измерять с лодки было опасно, к тому же трудно было определить ее точное местоположение на поверхности озера: могло отогнать в сторону ветром или течением — опять ошибка. Всего надежнее промерять глубины зимой, со льда. Но каракульские зимы своей суровостью не уступают арктическим.

Промеры пятнадцати-двадцатиметровых глубин в восточной части озера по соседству со станцией большой трудности для зимовщиков не представляли. Но когда дошла очередь до западной части, пришлось организовать целую экспедицию. В путь на полторы недели вновь отправились Чертанов с Милютиным. С собой кроме палатки, спальных мешков, продуктов и примуса взяли самодельную лебедку на лыжах: до этого несколько дней на станции скручивали из проволоки трехсотметровый трос, делая на нем отметки глубин. Лотом же служил обыкновенный камень килограмм на десять.

Незабываемое время... Спали на сорокаградусном морозе, утром вся палатка изнутри оказывалась покрытой густым слоем пушистой изморози: даже не верилось, что это они «надышали»

за ночь. Выручали молодость и здоровье, никто не обморозился.

А во время работы на озере иной раз становилось даже жарко — до седьмого пота долбили пешней метровый лед. Глухо плюхался в темную, дымящуюся морозным паром воду камень-лот, крутился барабан лебедки и ложились на карту озера все новые и новые цифры.

Вытащенный из воды трос мгновенно покрывался ледяной коркой, замерзавшей на барабане лебедки, поэтому его стали не наматывать, а просто вытаскивать на покрытый тонким снегом лед озера — так удобнее.

И открытия не заставили себя ждать. Обнаружили подводный конус выноса у Караджилги — продолжающуюся под водой широкую мель. У других рек подобного не было. Нашли место, где глубина достигала двухсот тридцати шести метров —больше, чем было указано на картах. А площадь больших глубин — более двухсот метров — оказалась в несколько раз больше, чем у предшественников, а значит и объем воды в озере — тоже.

Но летом тридцать пятого года станцию на Каракуле решено было закрыть: даже добровольно, с личного согласия каждого зимовщика, нельзя было разрешать жить в подобных условиях.

Юрты и палатка износились, прохудились, при сильном ветре и морозе температура в «помещении» иной раз опускалась до минус двадцати пяти. Дежурный торопливо разжигал печку терескеном и снова нырял в еще не успевший остыть спальный мешок, дожидаясь, пока в юрте станет чуть теплее. Чертанов ободрял зимовщиков рассказами о том, что точно такая же температура была в юрте у Пржевальского, когда он исследовал Тибет. По этой ли причине, или еще по какой, зимовщики не жаловались, однако продолжаться далее это не могло.

Закрыть станцию? Чертанов упорно сопротивлялся этому.

Пусть Второй Международный Полярный год закончился, но метеорологические и гидрологические наблюдения в этой части Восточного Памира имели большое научное и чисто практическое значение. Помог президент Узбекского Географического общества, главный арбитр Совнаркома республики Афанасьев, принадлежавший к тем людям, которые, подобно Крыленко и Горбунову, умели сочетать административную деятельность с исследовательской.

Старый большевик, участник революции и гражданской войны, Афанасьев постоянно интересовался природой гор. Он организовал выступление Чертанова на заседании Географического общества. Доклад был выслушан с интересом и всем понравился.

Постановили просить Главное управление Гидрометслужбы не закрывать станцию. Главк согласился, но с условием обязательна улучшить жилище. И тогда за одно лето поднялся на берету Каракуля домик из сырцового кирпича, в трех комнатах которого, жить было намного удобнее, чем в юртах.

На новую зимовку остались четверо: неразлучная пара друз е й — Чертанов и Милютин и два радиста-наблюдателя Василий Градсков и Геннадий Груздев.

Белокурый, голубоглазый, высокий, хотя и чуть мешковатый, Груздев был родом откуда-то с Волги, и характерное волжское «оканье» сохранилось у него на всю жизнь. Бывший учитель Градсков отличался старательностью и аккуратностью не только в работе, но и во внешности. Образованные, грамотные, дисциплинированные— с такими зимовать можно!..

На зиму из-за снежных заносов движение по Памирскому тракту прекращалось. Однако не намного легче приходилось и летом: на Восточном Памире полотно дороги на многих участках деформировалось вечной мерзлотой. Особенно трудна была дорога по восточному берегу Каракуля — двадцать километров грузовики с огромным трудом преодолевали за два часа. А сколько их при этом выходило из строя!

Осень тридцать пятого года выдалась особенно многоснежной и метельной. Глубокие снега замели Алайскую долину, лавины не пускали транспорт через перевалы Талдык и Хатын-Арт. А на Памир нужно было обязательно доставить еще несколько сот тонн грузов. Но автоколонна из семидесяти пяти автомашин, которую ждали жители Памира, пограничники, геологи, работники экспедиции и партий, застряла в пути. Срывалось важное, правительственное задание.

На борьбу со снегом в Алайскую долину направили целое воинское соединение, на Восточном Памире расчищать трассу вышли жители Мургаба. Вручную, лопатами люди прокладывали путь сквозь снега, чтобы дать возможность автомашинам продвинуться вперед еще на несколько километров. На трассу приехал известный герой гражданской войны, заместитель командующего войсками Среднеазиатского военного округа Ока Иванович Городовиков, назначенный Совнаркомом С С С Р чрезвычайным и уполномоченным по координации всех действий для доставки грузов на Памир. Из Челябинска прислали несколько самых первых советских тяжелых тракторов.

Шофера жили, даже спали в холодных, тесных кабинах, обогревались примусами, лишь положив на огонь для безопасности тепла лопату. Там же, в кабинках, готовили незамысловатую еду, кипятили чай...

В клубах морозного пара захлопнулась тяжелая дверь, и Чертанов зажмурился от ослепительного света. Почти зима, мороз за тридцать, а солнце... Правда, широта неаполитанская, южнее сороковой параллели.

Снег звонко скрипел под ногами. Поеживаясь от пронизывающего ветра, Сергей Петрович направился к озеру. Восточная, мелководная часть Каракуля уже была затянута молодым льдом.

Вчера измеряли его толщину — под тридцать сантиметров. Мороз крепкий, лед растет.

Мысль, пришедшая Чертанову в голову, была довольно смелой, даже рискованной, но не напрасно же говорится, что смелость города берет. Конечно, нужно все взвесить, обсудить.

Сизо-голубая гладь сияла ледяным холодом. «Неаполитанская»...

— Хочу с тобой посоветоваться, Иван...

— О чем?

— Памирский тракт почти расчистили, вот-вот мимо нас машины на Мургаб и Хорог пойдут. Им нужно как можно быстрей управиться. Вот я и думаю: а. что, если пустить их не по дороге, а прямо по льду? Понимаешь? Путь — короче, скорость — быстрее, соответственно поломок меньше, шоферам легче, горючее экономится. Что скажешь?

Милютин озабоченно нахмурился, он не любил торопливых решений.

— А ты уверен, что лед выдержит?

— Уверен! Конечно, проверим сначала по всей трассе, прежде чем машины пускать.

— Чтю ж, попробуем, если дорожники согласятся.

Руководители Мургабского участка Управления Памирского тракта с радостью ухватились за предложение каракульских зимовщиков, без лишних слов поняв, какую выгоду им это сулит.

Конечно, «зимники» — дороги по льду замерзших рек — известны издавна. «Вот мчится тройка почтовая по Волге-матушке зимой»... На многих сибирских реках каждую зиму оборудовались такие «магистрали», а под Комсомольском через Амур долгое время, пока не построили мост, действовал даже железнодорожный «зимник» — на лед укладывали шпалы и рельсы. Но ведь и толщина достигала там полутора метров — такой паровоз выдержит. Здесь же, на Каракуле, предстояло испытать первую в мире высокогорную ледовую трассу, к тому же на полузамерзшем озере. Да, западная, глубоководная часть озера была еще свободной ото льда, и это тревожило. Мелководье же замерзло только недавно, сизый молодой лед покрывали белые цветы изморози. Выдержит ли?!.

Для ледовой разведки дорожники выделили небольшой автобус, попросив управиться как можно быстрее.

За три дня каракульские зимовщики на протяжении двадцати километров пробили во льду несколько десятков лунок и с радостью убедились, что толщина льда местами достигла уже сорока сантиметров. Автобус мчался по ледяной глади точно по асфальту.

Но автобус — не грузовик.

До предела нагрузили «зис-пятый», Чертанов сел рядом с водителем, дверцы на всякий случай оставили открытыми. Вперед!..

И на этот раз проехали благополучно.

А на другой день со стороны Оша подошли автомашины, вся колонна, и их сразу же направили напрямую через озеро. Грузовики шли метрах в ста один от другого. Лед под машинами немного прогибался, но не трескался, а (между ними выгибался покатыми волнами. И катились эти ледяные волны вместе с колонной с севера на юг. А впереди плыл торжественный звенящий гул.

Точно пели невидимые трубы.

ВЫШЕ ВСЕХ

Опершись грудью на лыжные палки и с трудом переводя дыхание, Чертанов остановился на крутом заснеженном склоне.

Сердце, казалось, готово было выскочить из груди, горячий пот заливал глаза, во рту пересохло. До здания обсерватории по вертикали оставалось всего несколько десятков метров, но в горах лифтов нет, еще карабкаться и карабкаться, перечеркивая склон серпантинами.

«Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то»... А у них на зимовке мужчина фактически он один. Повар Мушарапов старик, ему за пятьдесят, на лыжах не то что ходить — стоять не может. Радист Трикозов тоже далеко не молод, для подобных спусков и подъемов не годится, а о метеорологах Зине и Тамаре и говорить нечего: совсем не женское это дело — вот так, до седьмого пота, до дрожи в руках, до черноты в глазах выматываться на леднике. В обычное время, конечно, никого бы из них — ни женщин, ни стариков — ни за что не пустили зимовать на самую высокую в мире зимовку — четыре тысячи сто шестьдесят метров над уровнем моря. Но в том-то все и дело, что кончилось обычное, мирное время. Идет война, Великая, Отечественная. Какими же ничтожными кажутся теперь все довоенные трудности, на которые случалось ворчать!..

Со времени организации метеостанции Алтын-Мазар Сергея Петровича не оставляла мысль попасть на ледник Федченко. Ледяной великан точно безмолвно звал его. И в тридцать восьмом году эта мечта сбылась. Опытным зимовщиком, грамотным специалистом и уже зрелым, взрослым человеком принял Чертанов под свое начало знаменитую обсерваторию. Мечтал быть хоть рядовым — оказался начальником.

Трудно, но интересно. Интересно, но трудно. Хотя метеоплощадка находилась всего метрах в пятидесяти от дома, ночью или в тумане легко было заблудиться, поэтому на наблюдения ходили, держась за трос. Но самыми тяжелыми, опасными и предельно изматывающими были снегомерные работы на леднике, который широкой рекой тек метрах в двухстах ниже станции. Раз в декаду измеряли на леднике высоту снега, его плотность, структуру. Каждый взмах лопатой на такой высоте — точно штангу толкнуть, а глубина снега в иные годы доходила до трех метров.

Летом наблюдали за таянием снега, за скоростью ледника.

Немало было и хозяйственных забот: ремонт дома, приборов, зарядка аккумуляторов, колка и пилка дров — а их добрых восемьдесят кубометров, все арчевые, витые, не поддающиеся ни топору, ни колуну — расчистка зимой постоянно занесенных снегом крыльца и окон, стирка, штопка... На большой высоте самое простое становилось сложным. Например, чем выше, тем при более низкой температуре закипает вода. Когда-то в школе это казалось отвлеченной теорией, не имеющей к реальной жизни никакого отношения. А здесь вода закипала при температуре чуть выше восьмидесяти градусов: попробуй сварить в таких условиях мясо или горох. Но все же варили.

Но самым сложным было, конечно, создать из разных людей единый коллектив зимовки, сплоченный главной целью — выполнением плана работ. Поэтому Чертанов старался брать к себе тех, с кем уже зимовал, людей проверенных: Милютина, Полиенко.

В суровых, строгих и четких, как воинский устав, «Правилах внутреннего трудового распорядка на гидрометстанциях, расположенных в особо трудных физико-географических условиях» — их зимовка стоит в этом списке на первом месте — сказано, что начальник отвечает за выполнение плана, качество работ, состояние оборудования, питание, спецодежду, приборы, дисциплину, технику безопасности, моральный и политический уровень подчиненных, короче — за все: труд и отдых, душу и тело, жизнь и смерть зимовщиков. Надо уметь гасить ссоры, разряжать назревающие конфликты, ободрить уставшего, развеселить загрустившего, как бы ни тяжело было в это время у тебя самого на душе.

В казавшиеся бесконечными темные месяцы долгой зимы, когда все вокруг надолго затопляли облака, исчезало солнце, исчезал весь окружающий мир, оставалась лишь зыбкая серая пелена вокруг станции, завывала метель, тремя железными листами крыши, сотрясая дом и колебля пламя в керосиновых лампах (запас бензина был строго лимитирован, движок использовался только для зарядки аккумуляторов радиостанции) Сергей Петрович всеми способами не давал зимовщикам хандрить, скучать, замыкаться в себе. На станции была библиотека, несколько сот книг, которые жадный к знаниям Чертанов прочел в первые же месяцы. Своей тягой к чтению он сумел заразить и других. Некоторые зимовщики стали готовиться к поступлению в вуз или техникум, возникли различные кружки: каждый учил других тому, что знал и умел сам.

Впрочем, молодость, здоровье и энтузиазм зимовщиков противостояли любой хандре.

А сам ледник?

Чертанов был покорен им с первого взгляда, любовался им с ригеля, из окна обсерватории и даже во время снегосъемки.

Гордо и спокойно текла широкая ледяная река, начиная свой путь на склонах шеститысячников и заканчивая его ниже трех тысяч метров над уровнем моря. Гигант, каких больше нет в горах нашей страны, да и во всем мире с ним могут сравниться еще один-два глетчера, не больше. Уникальное произведение природы, на которое никогда не надоест смотреть: каждый раз откроешь что-то новое, ранее не замеченное или только что возникшее...

Увлеченный любимой работой, не замечая бега времени, Сергей Петрович правел на леднике два года подряд, получил отпуск. Но отдых очень быстро наскучил, и руки и ум просили труда. Было обидно, что время проходит впустую. Начал стажироваться в отделе земного магнетизма Ташкентской геофизической обсерватории: можно узнать что-то новое, получить дополнительную специальность. Действительно, узнал много интересного. С детства было ясно и понятно: одна стрелка компаса указывает на север, другая — на юг. Однако в действительности магнитные полюса почему-то ни за что не желают совпадать с географическими. А как было бы хорошо! Мало того: существуют еще, оказывается, различные магнитные возмущения, бури, у напряженности магнитного поля есть склонение, наклонение, горизонтальная составляющая... Интересно, а не связана ли погода с магнитными бурями?

Однако приближалась иная буря, в тысячи раз более грозная и беспощадная, чем любая магнитная.

Разговоры о войне, хотя и негромкие, велись давно, и все же в ее реальность никак не хотелось верить: ведь мирный договор с Германией заключили. Ну а если фашисты и решатся все же на нас напасть, Красная Армия покажет, на что она способна.

Но когда враг вплотную подошел к Москве, люди поняли, какая чудовищная и жестокая сила обрушилась на Страну Советов, поняли, что борьба будет долгой и тяжелой.

Из управлений, из обсерваторий, со станций и постов уходили на фронт мужчины. Их заменяли старики, женщины, подростки. Гидрометеорологическую службу перевели на военное положение: жестче стала дисциплина, строже порядок, выше требовательность.

Со дня на день ждал повестки из военкомата и Чертанов. Но ему сообщили, что в числе нескольких наиболее опытных специалистов он «забронирован» как начальник высокогорной обсерватории.

Однако и на леднике чувствовалось дыхание войны. Среднеазиатские рубежи и в довоенные годы были неспокойными, а после нападения фашистов зашевелились кое-где недобитые басмачи. Действовала и вражеская агентура, ведь прогноз погоды во время войны имеет важное, а порой и решающее значение. Вражеские корабли и подводные лодки расстреливали советские полярные метеостанции, не было гарантии, что не будет попыток уничтожить и некоторые наши «высокогорки» у южных границ.

Поэтому к имеющимся в обсерватории двум старым наганам добавили американский автомат Томпсона и трофейную немецкую»

винтовку, на всех окнах сделали светомаскировку, а метеорологические сводки стали шифровать специальным кодом.

Перед войной неподалеку от обсерватории зимовщики обнаружили какую-то руду в глубине скалистой трещины. Решили, что руда свинцовая, хотели наплавить из нее металла. Натаскали руды, накололи дров, развели огонь. Увы, расплавить руду не удалось. Сейчас эти ребята на фронте, уж там-то горячего свинца хватает...

Теперь, в сорок третьем, их на станции зимует пятеро, на только он один, Чертанов, имеет опыт работы в горах, я потому один и ходит на ледник. Так надежнее, себя знаешь, в себе уверен, хоть и нарушена техника безопасности. Но кто упрекнет?

Сердце снова билось мерно и ровно, дыхание стало редким иг глубоким. Поправив шапку и темные очки, Чертанов снова полез на ригель. После целого дня тяжеленного труда на леднике, когда сил, кажется, не осталось даже на один шаг, приходится штурмовать двухсотметровый подъем. Вниз летишь минут пять с ветерком, а вверх карабкаешься часа полтора.

А вон рядом часто дышит, высунув язык, еще один зимовщ и к — собака Каду. Как ни трудно псу, всегда сопровождает Чертанова на ледник, считая это тоже своей обязанностью. Лег, выгрызает смерзшийся снег между подушечек. Давай, давай, переставляй лапы, недолго осталось, вон уже крыша дома из-за сугробов показалась.

Действительно, впереди горбилась серебристо-серая, местами заметенная снегом полукруглая крыша, над которой ветер колебал антенну. Неподалеку на метеорологической площадке холодно поблескивало сердце в стеклянном шаре гелиографа, виднелись приборы. И все это так естественно вписывалось в суровый ландшафт камня, снега и льда, будто обсерватория стояла тут вечно, словно была создана природой одновременно с ледником.

Лыжных креплений почти не видно под смерзшимся, обледенелым снегом, который пришлось скалывать, чтобы добраться до пряжек. Чертанов поставил лыжи в тамбуре, отряхнул валенки, сбросил полушубок. Все же здорово устал!..

— Ну, как вы тут без меня?

— А мы поздравительную телеграмму получили. Только сейчас папа принял. Ни за что не угадаешь, о т к у д а ! — Т а м а р а лукаво взглянула на Чертанова.— Скоро ведь наш женский праздник, Восьмое марта, и вот метеорологи союзников, Англии и Америки, поздравляют нас, женщин-федченковцев...

— Интересно!.. Ну-ка, я сам гляну...

Потирая озябшие руки, Сергей Петрович прошел на радиостанцию, раскрыл журнал входящих радиограмм. Действительно, управление гидрометслужбы передавало поздравление женщинам-зимовщицам от коллег из Великобритании и Соединенных Штатов.

— Что ж, мы, мужчины, тоже присоединяемся к этим поздравлениям. Однако праздник еще впереди, а сегодня я вынужден кое-кому испортить настроение.

И он внимательно посмотрел на смутившуюся Зину Бельскую.

— Ну вот, всегда так! Не успеешь и порадоваться! — заметила Тамара.

— Так уж и «всегда»!.. Кстати, ты, Тамара, тут совершенно ни причем. Давай, Зина, кайся: как дело было?

— По следам заметили, Сергей Петрович? А я-то надеялась, что к утру все снегом занесет...

— Ладно, повинную голову меч не сечет.

— Днем вчера небольшая оттепель была, снег подтаял, а к ночи подморозило, трос так примерз к насту — не оторвешь, сколько ни дергала. Вас будить неудобно, и я решила сходить на площадку без страховки. Вроде рядом... К тому же и небо ясное, звезды. Отнаблюдала, и тут вдруг облако откуда-то наплыло,

-сразу густой туман, ну ничего не видно. Подождала я, а оно не проходит. Надо возвращаться. Пошла к дому и сбилась с пути.

Знаю, что вот он, совсем рядом, а найти никак не могу, хоть плачь... Замерзла, страху натерпелась на всю жизнь. Лазила-лазила по с у г р о б а м — в с е снова к площадке выхожу. Потом увидела в темноте наш суммарный осадкомер. Уж так я ему обрадовалась, знаю, что он почти у самого крыльца... Так и вернулась.

— Осадкомер же над самым обрывом стоит! Еще бы шаг в тумане и... Эх, Зина, Зина!

— Честное слово, Сергей Петрович, в последний раз...

— Ладно, чего уж там,— улыбнулся Чертанов.

Он наполнил до краев горячим крепким чаем большой фаянсовый бокал, с которым не расставался на всех зимовках. Пил неторопливо, чувствуя, как проходит усталость, как вновь наполняется теплом и силой уставшее тело. Обвел взглядом кают-компанию: стены, потолок, пол. Потемнели, потрескались доски за одиннадцать лет. А ему и теперь помнится исходивший от них запах свежеоструганного дерева, когда их везли мимо на верблюдах.

Молодец Блезе, да и строители — тоже! Дом стоит прочно и надежно, жить можно, ведь и морозы здесь бывают за тридцать, и снега выпадает до двух метров, а уж про ветры и говорить не приходится: тридцать метров в секунду, настоящий ураган. С другого бы дома крыша давным-давно улетела, а этот стоит себе хоть бы что. Единственное здание в мире, второго такого больше нет: под одной крышей на ста тридцати шести квадратных метрах разместилось более двух десятков самых различных помещений: в центре кают-компания, вокруг жилые комнаты — на двух человек каждая, радиорубка, метеорологический кабинет, склады, мастерские, баня.

И летят отсюда метеосводки для составления прогнозов погоды, которые нужны всем, в том числе среднеазиатским летным школам и училищам, где ускоренным порядком готовят для фронта летчиков, штурманов, бортрадистов, стрелков, десантников.

Всем им для тренировки нужны полеты, а для полетов — прогнозы. Снегосъемка же, всю тяжесть которой он взял на себя, нужна для гидрологических прогнозов, без которых не вырастишь хлопок. А хлопок — и одежда солдатская, и бинты, и вата для раненых, и масло в солдатский котёл, но, главное — это пироксилин, порох, которым снаряжаются патроны, снаряды, мины, то есть самая главная продукция, необходимая для фронта, для победы. Не напрасно приказом Наркома обороны Гидрометслужба в первые же дни войны была подчинена Красной Армии, управление включено в Туркестанский военный округ...

И здесь, на леднике, его главный дом в самом прямом смысле, ибо здесь его семья, его жена Тамара, бывшая Трикозова, теперь Чертанова...

Первые дни ее пребывания на станции он просто не обращал внимания на высокую, одного роста с ним, тонкую девушку с задумчивым, чуть грустным взглядом светлых глаз: она для него была просто одним из зимовщиком, не больше. Старшая по возрасту Зина Вельская выглядела интересней, все же до войны в театре работала, собиралась стать актрисой, но суровый режиссер — война отводила людям роли нередко более драматичные, чем в классических трагедиях. Рядом с ней Тамара со светлорусыми косами и тонкой шеей выглядела почти школьницей. И все же именно в ее присутствии «матерого старого горного волка», как Чертанов в шутку называл себя, все чаще стало охватывать смущение. Видимо, пришло его время.

И вскоре на самой высокой в мире зимовке, в центре Памира, на леднике Федченко возникла семья Чертановых...

Сразу прибавилось забот, хотя у начальника зимовки их и без того хватает. Но заботы эти были приятными.

Сергей Петрович был значительно старше Тамары, и она в его глазах выглядела воплощением наивной и неопытной юности, которую нужно поддержать, защитить от жизненных тревог и невзгод.

А вскоре подошел срок, когда их семья должна была увеличиться.

Летом они с Тамарой на двух лошадях из каравана, обслуживающего обсерваторию, спустились с ледника, с трудом переправились через Сельдару, Кинды и Саускай, на которых кишел и клокотал п а в о д о к — в разгаре было таяние ледников — и через трое суток, преодолев Заалайский и Алайский хребты, добрались до железнодорожной станции Горчаково в Ферганской долине. Усадив жену в поезд, следовавший в Ташкент, Чертанов, двинулся в обратный путь. Сотни километров дорог и троп, заоблачные перевалы, опасные переправы — все это давным-давно стало привычным местом работы, не вызывало ни страха, ни восхищения.

И вот, наконец, долгожданная радиограмма — сын! Назвали Владимиром: им, будущему поколению, владеть миром, который открывали, обживали родители. Сразу и жить стало светлее, и зимовать веселее.

Прошел год. Тамара с сыном жили в Ташкенте, Сергей Петрович зимовал на своем леднике. Письма от жены, которые привозили ему с караваном, он прочитывал по нескольку раз. Малыш рос бодрым, веселым, жизнерадостным.

Бронь не снимали, в военкомат не вызывали. Шел сорок четвертый год и, хотя до победы было далеко, на всех фронтах врага гнали на запад, очищая от захватчиков родную землю. Дорогой ценой давалась победа, одна за другой приходили вести о гибели знакомых ребят-зимовщиков: Ваня Полиенко, Коля Рязанцев, перед самой войной все же осуществивший свою мечту, поступивший в физкультурный техникум, Вася Градсков, Степа Чулков. Сгорел в самолете бортрадист Гена Груздев. Трудно, невозможно представить, что их уже нет в живых, молодых, задорных, строивших планы на десятки лет вперед. Никогда больше не видеть никого из них, не вспомнить славные дни зимовок.

Если так и не призовут, что ответить фронтовикам на беспощадный, хоть и несправедливый упрек: «В тылу отсиделся»?..

Однако беда найдет везде. Неожиданно от Тамары пришла радиограмма, что малыш тяжело и опасно заболел.

Через пять дней Чертанов был в Ташкенте. Врачи рекомендовали увезти мальчика в горы. По их мнению разреженный чистый воздух должен был помочь ему перебороть токсическую диспепсию, принявшую угрожающие размеры. Но ледник Федченко был для этого слишком суров, высок и труднодоступен. Посоветовавшись с Тамарой, Сергей Петрович решил перевестись на какую-нибудь «высокогорку» пониже. Но малышу стало хуже, Тамара легла с ним в больницу. Сергей Петрович сдавал для переливания сыну кровь, носил передачи. Он осунулся, похудел. Выручали здоровье и закалка. Главное, спасти малыша. Может быть, направить пока Тамару на Каракуль? Не намного ниже Федченко, но рядом автодорога, можно быстро доехать до ближайшей больницы. Последняя надежда...

Как только мальчику стало немного лучше, Чертанов отправил жену с ним на Каракуль, а сам, оформив перевод на другую станцию, поспешил на ледник сдать обсерваторию новому начальнику. На душе было тяжело, тревога рвала сердце. Снова храп усталой лошади, грозный шум рек, хруст моренной щебенки под копытами.

Когда он поднялся на обсерваторию, хмурый радист молча протянул ему радиограмму. Сергей Петрович понял, еще не читая: нет больше у него сына.

Надо спешить к убитой горем Тамаре, а затем — на новую зимовку: перевод уже был оформлен приказом...

На Каракуль можно ехать знакомой и безопасной дорогой вниз по леднику, затем через Терс-Агар в Алайскую долину, потом по Памирскому тракту к берегам Черного озера. Но все это более трехсот километров, почти неделя в седле. А разделенное горе — уже полгоря. И Чертанов решил махнуть напрямую, через находящийся в верховьях ледника Федченко перевал Танымас, хотя еще никто никогда не проезжал этим путем на лошадях.

Ему уже были немного знакомы эти места...

Одной из главных черт характера Сергея Петровича было любопытство, точнее, любознательность. Он обязательно стремился побывать там, где еще не бывал, увидеть то, что еще не видел.

С первых дней пребывания в обсерватории он мечтал подняться в верховья ледника. С ригеля их не было видно, ледник терялся за поворотом. Тем сильнее хотелось увидеть, где рождается этот ледяной гигант. Однако одному пускаться в такой путь рискованно, да и нельзя начальнику давать другим пример нарушения техники безопасности — поодиночке в горах не ходят, д подходящего напарника не находилось: как ни сильны были федченковцы, однако уступали Чертанову в выносливости. И тут перед самой войной ему повезло. На обсерваторию поднялись два московских альпиниста, решившие посвятить свой отпуск знакомству с ледником Федченко, заодно подняться на одну из окружающих его вершин. Чертанов отправился вместе с ними, составив для себя программу исследований: провести в пути метеонаблюдения, осмотреть верховья и познакомиться с перевалом Танымас, о котором немало слышал и читал. Из приборов взял лишь психрометр и буссоль. Покорение же вершин его никогда не интересовало, равно как и получение значков, разрядов, званий.

Лето на леднике — замечательное время, как, впрочем, и везде. Метели, снегопады и морозы остались только на страницах метеорологических книжек и таблиц. Солнце, тепло... Весело потрескивает тающий лед, звенят бесчисленные ручьи, гулко рушатся каменные и ледяные глыбы. Возле дома на небольших лужайках пестреют эдельвейсы, примулы, камнеломка, темнеют большие колючие подушки акантолимонов...

Вышли в путь. Возле ригеля снег на леднике лежал пятнами, раскрытыми пастями темнели трещины глубиной в десятки метров. Их преодолевали по узким перемычкам. Шли мерно, безостановочно, чтобы со свежими силами пройти как можно дальше.

И все же невольно остановились, когда распахнулась перед ними гигантская белая чаша верховьев ледника. Здесь накапливался снег, превращался в фирн, затем в лед, чтобы через несколько веков стать водой яростной Сельдары.

И вот путники поднялись на Танымасский перевал. Это место называли также «Танымасской лапой» — ледник Федченко здесь перетекал через скалистый водораздел в долину Танымаса, создав короткий маленький язык. Начинавшаяся здесь речка Танымас бежала в Кудару, затем в Бартанг. У конца «лапы» поблескивало несколько мелких озер и одно побольше, по которому плавали отколовшиеся от ледника миниатюрные айсберги. На его берегу и заночевали. Дров нет, на ужин хлеб, консервы и вода, в спальных мешках без палатки холодновато, но сколько впечатлений!

Утром увидели на скалистом выступе каменный тур, сложенный одним из исследователей этих мест астрономом Беляевым еще в двадцать восьмом году.

Горы внесли в планы свои поправки. Вторая ночевка оказалась хуже первой: наплыли облака, подул холодный ветер, затем повалил снег. Одежда и спальные мешки намокли. Дождались рассвета, убедились, что непогода зарядила надолго, и с сожалением двинулись в обратный путь...

Второй раз побывать за «Танымасской лапой» Чертанову удалось года через три. На этот раз он отправился в путь верхом.

Спутником его был караван-баши Султан Караходжаев, «витязь снегов», в течение долгих лет водивший на обсерваторию конные караваны с продуктами, топливом, и поэтому тоже получивший бронь. Ежегодно несколько караванщиков — люди пожилые, за пятьдесят—на двух десятках лошадей в течение короткого горного лета успевали забрасывать на обсерваторию из Оша около пятидесяти тонн грузов. От знания, умения и опыта караван-баши зависела не только работа обсерватории, но и сама жизнь ее зимовщиков.

Богатырской комплекции, огромной силы, суровый и вспыльчивый Султан иной раз в гневе мог даже ожечь плетью кого-нибудь из подчиненных, но он же первым кидался на выручку, если кому-то угрожала беда. Караванщики уважали и побаивались своего начальника: слово Султана было для них законом, его авторитет — абсолютным.

Доверие человека с таким характером заслужить нелегко, однако с первых дней знакомства грозный караван-баши почувствовал в Чертанове что-то родственное: оба они больше всего на свете любили горы и свою работу, оба в жизни не допускали мысли сделать что-нибудь кое-как, схалтурить. Вскоре они понимали друг друга с полуслова, а иногда и с одного взгляда.

И на этот раз Чертанов составил обширную программу: определить верхнюю границу таяния снега на леднике, организовать наблюдения за некоторыми ледниками в верховьях реки Танымас. Для лошадей взяли торбу овса, два мешка сена, оделись потеплее.

Снова знакомая «лапа», каменный тур, лед, камень, тишина, безлюдье. Сердце Памира...

Однако и на этот раз не повезло:

вскоре погода начала портиться. Чертанов лишь успел сделать на скалах и на камнях метки, определив от них по азимуту расстояние до нескольких ледников, чтобы в дальнейшем узнать, наступают они или отступают. Ведь ледники — это вода, а вода — это жизнь. Однако темные облака опускались все ниже, началась метель. Надо было возвращаться...

И вот снова знакомый путь. Чертанов взял с собой караванщика Мамырхана Оскарова, который потом должен был вернуться с лошадьми в Алтын-Мазар.

Там, где ледник поворачивал на восток, Сергей Петрович остановил коня, в последний раз оглянулся на такой знакомый ригель, здание обсерватории, в стенах которого он провел почти шесть лет, хотел что-то сказать на прощанье, но горло перехватило. Он опустил голову, чтобы скрыть невольные слезы, и молча махнул своему спутнику — вперед!

Старый снег частично растаял, частично превратился в лед, новый еще не выпал, путь был поэтому неровным, скользким и опасным. Подъем к перевалу и спуск по «лапе» показались непривычно долгими. Долина Танымаса — один из самых глухих углов Памира. Когда-то у памирцев даже бытовала легенда, что здесь обитает загадочное племя, убивающее или захватывающее в рабство любого, кто сюда забредет. Экспедиция двадцать восьмого года рассеяла это предание: места оказались пустынными и ненаселенными. Однако Сергей Петрович и Мамырхан заночевали, не разжигая огня: дошли слухи, что здесь прячутся дезертиры, которые, чтобы добыть пищу, одежду и лошадей, готовы на все. Эти поопаснее любого неведомого племени. Действительно, поздним вечером, когда совсем стемнело, далеко впереди они заметили красноватый отблеск костра.

Танымас в переводе означает: «Ты меня не узнаешь». Чертанов думал о сыне. Вот и нет больше милого, веселого малыша, которого ждала впереди целая жизнь. «Ты меня не узнаешь». Так и не узнал он счастья растить и воспитывать своего Володю...

Весь следующий день они ехали по танымасской долине. Погруженный в свои невеселые думы, Чертанов молчал. Понимая его, молчал и спутник. Сизая полынь да мелкая кобрезия почти не оживляли пейзаж. Затем на берегах реки стали появляться редкие ивы, низкие березки, облепиха. Преодолев невысокий, но очень крутой перевал, путники спустились в долину реки КокДжар, остановились на вторую ночевку. Здесь уже можно было без опаски развести костер, сварить ужин. Холод вокруг и холод в душе. И мысли, не дающие уснуть, несмотря на усталость, мысли, от которых никуда не уйти.

Весь следующий день они ехали долиной Кокуй-беля. Третью ночь провели на берегу небольшого озера Курук-куль. А на следующее утро далеко впереди блеснула знакомая гладь Каракуля...

И долго стоял Сергей Петрович, не замечая ледяного ветра, У детской могилы, навечно и кровно породнившей его с Памиром...

<

ВЕСНА ТРЕВОГИ НАШЕЙ

Наше знакомство состоялось на берегах небольшой речки Кызылчи, стекающей с южного склона Чаткальского хребта километрах в сорока восточнее города шахтеров Ангрена. Ледников в бассейне Кызылчи нет, питают ее талые снежные воды. Таких рек в горах Средней Азии немало, поэтому важно знать, как образуется их сток, чтобы научиться давать заблаговременные и точные гидрологические прогнозы. В середине пятидесятых годов в связи с Международным Геофизическим Годом было решено построить здесь горно-стоковую станцию. Выбрали место на высоте чуть более двух тысяч метров над уровнем моря.

Вьючным транспортом привезли цемент, известь, кирпичи, кровельное железо, доски, стекло... К сожалению строительные работы развернулись поздно, дом достроить не успели, и пять первых зимовщиков, среди которых в должности техника-метеоролога посчастливилось оказаться и мне, провели зиму в крошечной и тесной землянке, вначале отведенной под склад. Зато на следующий год работа закипела: поднялся высокий капитальный дом с восемью комнатами — и жить и трудиться места хватит,— склад, сарай, баня, метеоплощадка, над Кызылчей и ее притоками повисли легкие гидрометрические мостики. Наблюдениями был охвачен весь бассейн, от горных степей и арчевых рощиц до лиловых скал со снежниками-перелетками.

И как же мы все были удивлены, народ молодой, не старше двадцати пяти лет, когда узнали, что нами будет руководить человек, которому почти пятьдесят! Мы смотрели на него ревниво и недоверчиво: горы — это для нас, молодых! Имя его нам пока ни о чем не говорило, работу в гидрометслужбе мы только начинали.

Звали нового начальника горно-стоковой станции Кызылча Сергеем Петровичем Чертановым.

После смерти сына он с Тамарой уехал на Сарезское озеро, прозимовал там год, затем спустился в Ташкент и стал инженером снегомерной группы управления гидрометслужбы. Летом он обследовал реки, чьи воды использовались или предполагалось использовать для орошения, а зимой выбирал снегомерные маршруты, на которых работники гидрометстанций определяли запасы снега. Выбор такого маршрута — дело ответственное; нужно определить направление, протяженность, наметить места, где нужно измерять высоту и плотность снега, первому пройти весь маршрут на лыжах, чтобы убедиться в его безопасности. Ангрен, Сурхандарья, Карадарья, Туполанг, Алайская долина... А где снег, там и лавины — самая главная опасность для снегомерщика. И стал Сергей Петрович одним из первых лавинщиков;

Средней Азии.

Лавиноведение Средней Азии связано с именами Чертанова и Косарева. Бывший офицер, затем красный командир, чекист Михаил Вячеславович Косарев являл собой образец жесточайшей требовательности и непримиримости к любому беспорядку, разгильдяйству, недисциплинированности, нечестности, лени, лжи.

Эти качества пригодились ему и при организации снеголавинной службы. Они вдвоем с Чертановым объезжали места, где планировались прокладка дорог, пробивка штолен, установка буровых вышек, строительство поселков, одобряли или запрещали, давали советы и рекомендации, ругались, объясняли... Главными заказчиками были геологи, народ упрямый, неробкий, себе цену знающий, не каждому слову верящий, приходилось долго и упорно доказывать, насколько грозны и опасны лавины, какого серьезного отношения они к себе требуют.

Постепенно накапливался опыт, догадки и интуиция заменялись расчетами. Появилась инженерная защита: на пути лавин стали устанавливать стены, дамбы, лавинорезы, галереи, отводившие в сторону или останавливавшие снежные потоки. Склоны ощетинивались тысячами прочных деревянных щитов, удерживавших снег. Начали применять и профилактический сброс лавин, взрывая в опасных местах заряды аммонита.

Вскоре Сергей Петрович «догнал» Косарева, хотя и был моложе. Сказался накапливавшийся годами опыт, ведь за спиной были Кухистан, Памир, Тянь-Шань. Высшим признанием его авторитета как лавинщика была небольшая бандероль из Москвы. Основатель лавиноведения нашей страны профессор Московского университета доктор географических наук Георгий Казимирович Тушинский прислал ему на рецензию рукопись своей книги «Лавины и защита от них на геолого-разведочных работах». Никогда в жизни не испытывавший излишнего благоговейного трепета перед учеными званиями, степенями и должностями, Сергей Петрович скрупулезно прочел рукопись, сделал необходимые замечания и поправки и в заключение предложил автору сократить свой труд минимум на треть. Тушинский, будучи настоящим ученым, дорожащим в первую очередь истиной, а не самолюбием, согласился с рецензией и даже после выхода книги подарил один экземпляр с дарственной надписью Чертанову, сослуживший тому добрую службу в трудный час. Но об этом ниже...

Вскоре Сергей Петрович, не имевший не только ученых степеней, но даже диплома о специальном образовании, стал заместителем директора Ташкентской геофизической обсерватории. Будущий академик, лауреат Государственной премии, директор Гидрометцентра С С С Р Виктор Антонович Бугаев увидел в Чертанове черты ученого: любопытство к окружающему миру, стремление разгадать тайны природы, работоспособность, упорство... Там же, в обсерватории, Сергей Петрович был принят в партию, стал коммунистом. Одну из рекомендаций ему дал Бугаев.

Когда на партийном собрании Чертанов увидел поднятые за него руки, невольно вспомнилась давняя ночь на берегу Сырдарьи и негромко, но уверенно сказанные слова... «в партии, знаешь, как сейчас такие люди нужны?!. Примут, обязательно примут. Я же вижу, какой ты... и скажешь, что я был прав»...

Высокий пост, важная ответственная работа. Будь же счастлив и доволен, благослови судьбу! Почему же при взгляде на далекие горы в душе Сергея Петровича возникало странное смущение, точно он был перед ними и перед собой в чем-то виноват.

Казалось, могучие громады смотрят на него с молчаливым упреком: что же это ты нам изменил, ведь еще не стар, крепок, здоров.

Чертанов убеждал себя, что и нынешняя его работа нужна, необходима, что в кабинете зам. директора обсерватории он приносит больше пользы, чем на станции, что и так отдал горам самые лучшие годы жизни.

Но точно слышал в ответ:

— Ты нам отдал? А может быть, это мы дали тебе лучшие годы?

Так он стал начальником Кызылчи.

Мы присматривались к новому «шефу». Нет, не так уж он был стар, как сначала показалось. Вставал он раньше, ложился позднее всех. В отношении с нами не допускал никакого панибратства, никакой фамильярности, был бескомпромиссно строг и требователен, демонстрируя подчиненным во воем пример точности, четкости и аккуратности. Но больше всего нас поразила его неутомимость. А мужчины всегда и везде ценили силу и выносливость. Как он ходил!.. Те, кто был вдвое моложе, решались состязаться с Сергеем Петровичем лишь на коротких дистанциях. На долгих затяжных подъемах равных ему не было. За ровным, мерным, безостановочным «чертановским» шагом поспеть было невозможно. У него была своя шутка: когда на станцию приезжало какое-нибудь начальство, Сергей Петрович вежливо и деликатно предлагал пройтись по окрестностям, посмотреть водомерные посты, рейки, приборы. Уже через каких-нибудь полчаса доверчивые спутники сидели на камнях, схватившись за сердце и судорожно глотая воздух.

Постепенно кое-что в новом начальнике начинало нам нравиться. Но тут обстоятельства сложились так, что из подчиненного я сам стал начальником небольшой высокогорной гидрометстандии Ангрен-плато, находившейся километрах в двадцати от Кызылчи.

Руководителем я был неопытным, проблем и вопросов возникало немало, и за их разрешением я ходил на Кызылчу к Чертанову, теперь — моему наставнику.

Признавая за новым начальником многие достоинства, кызылчинцы, несколько избалованные предыдущим руководителем, продолжали роптать. Сергей Петрович ввел на станции твердый порядок и армейскую дисциплину: по часам подъем, по часам отбой, по часам выход и возвращение на станцию. Самым тяжелым явилось запрещение самовольно отлучаться со станции, а кое для кого само слово «зимовка» ассоциировалось со словом «воля»... Умный учится на чужих ошибках, г л у п ы й — н а своих.

К сожалению, в молодости мы почему-то предпочитаем второй вариант. Может быть, так и надо, ведь жизнь каждого поколения — еще не пройденный, неведомый путь. И все же...

Зима пятьдесят девятого года выдалась холодной и многоснежной. Только в конце марта в высокогорье наконец пришла весна. Хотя по утрам еще бодряще пахло морозом, днем снег таял вовсю. На душе стало веселее: долгая зима кончалась, самое трудное позади.

Пятого апреля откуда-то с юго-запада пришел мощный циклон. Все вокруг затянуло густыми, плотными облаками, разверзлись хляби небесные и пошел нескончаемый дождь.

Молодые кызылчинцы ликовали: ура, быстрее сойдет снег!

Однако Чертанов насторожился и встревожился: такие дожди весной обычно вызывают массовый сход лавин, причем, самых больших и разрушительных и труднее всего прогнозируемых.

Правда, место для станции выбирали опытные специалисты, в том числе и он, и никаких признаков, что сюда могут дойти лавины, замечено не было,однако в природе бывают снежные обвалы, рушащиеся раз в столетие, а то и реже. Что, если?! Формально станции ничего не угрожало, однако Сергея Петровича не оставляло интуитивное чувство надвигающейся грозной опасности. Слишком много снега еще лежало на склонах окружающих гор, и он намокал, тяжелел...

И тогда Чертанов, несмотря на ворчание, насмешки и даже сопротивление молодых зимовщиков, заставил их перебраться из теплого, уютного дома в сырые холодные палатки на гребень невысокой гряды.

Он опередил события всего на полтора-два часа...

Дождь лил без перерыва более трех дней. Только с седьмого по восьмое апреля, за тридцать шесть часов выпало сто десять миллиметров — полумесячная норма осадков. Снег намок до предела, он не мог больше впитывать воду, и она, просачиваясь да земли, подмывала снежный пласт снизу. Тяжелые рыхлые снежные массы стали срываться со склонов — пошли лавины.

Наша станция, Ангрен-плато, стояла в безопасном месте, снежные потоки до нее не докатились, остановились в нескольких сотнях метров. А вот на Кызылче...

Из ущелья Даван-сай вырвалась гигантская лавина объемом более миллиона кубометров и устремилась вниз по долине. В одно мгновенье она снесла метеорологическую площадку со всеми приборами, хотя стойки и столбы ограды были прочно забетонированы в каменистом грунте, разбила гидрометрический пост, сорвав с опор и отбросив далеко в сторону мостик, раздавила сарай с углем и баню, размещавшуюся в бывшей землянке. Зданию станции повезло чудом: лавина задела его краем, сломав крыльцо, выбив окна, продавив стену и немного сдвинув с фундамента сам дом.

Еще две лавины, чуть меньше первой, пронеслись по обеим сторонам гряды, на которой возле палаток в растерянности стояли кызылчинцы. Один из зимовщиков, спустившийся вниз, не заметил надвигавшейся из тумана, точно гигантский бульдозер, лавины, и Сергей Петрович в самый последний момент буквально выдернул его из-под снежного потока, который двигался совершенно бесшумно — это одно из коварных свойств обвалов мокрого снега.

Всего в бассейне Кызылчи за несколько часов обрушилось около пяти миллионов кубометров снега. Горы разделись, их темные склоны курились паром, а на дне долины белели громадные валы плотного грязного снега высотой с трехэтажный дом.

Однако когда через несколько дней после этих драматических событий я пробился на Кызылчу, первое, что бросилось мне в глаза, была небольшая примитивная метеорологическая площадка, наскоро сооруженная в безопасном месте из нескольких оказавшихся на складе приборов. В этом вызывающем педантизме был весь Сергей Петрович: никакие «чепе», хоть конец света, не должны прерывать наблюдений.

Вопреки моим предположениям—тогда я его знал еще плохо — Сергей Петрович не был ни испуган, ни растерян. Напротив, в его глазах блестел какой-то вызывающий задор: не отступлю! В коллективе сохранялись привычный порядок и дисциплина.

Никаких скидок на стихию — на то и зимовка.

На этот раз я не услышал жалоб на строгости начальства никто не ворчал. Парни посматривали на Чертанова с уважением и даже некоторым изумлением, точно увидев наконец в нем то, о чем не подозревали.

«ВСЕМ. ПОКИНУТЬ МАШИНУ»

Лишь в конце шестидесятых годов судьбе угодно было вновь свести меня с Чертановым. Потребовалось выбрать место для нескольких новых снеголавинных станций в горах, окаймляющих Ферганскую долину с юга и с востока. Но нигде так причудливо и сложно не изгибаются границы трех республик—Узбекистана, Киргизии и Таджикистана, как там, поэтому организовали объединенную комиссию специалистов. Я был одним из членов комиссии, а возглавлял ее Чертанов.

Средством нашего передвижения был вертолет МИ-4, поэтому базировались мы в небольшой гостинице Ленинабадского аэропорта.

Сергей Петрович мало изменился за минувшие годы, разве чуть больше стало седины, прибавилось морщин. В знакомых глазах — та же ирония.

— Сколько же мы с тобой не виделись?.. Многовато. Значит, за это время на Кавказе поработал, и все же обратно сюда потянуло? Да разве есть на свете горы лучше наших, среднеазиатских? Знаю, в молодости чужому опыту не веришь, все хочется самому испытать. Как семья, все нормально? У меня дочка уже в институте учится, на архитектора. Сам-то? С зимовками, к сожалению, пришлось расстаться, все же скоро шестьдесят.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«САНКТ–ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Кафедра русского языка как иностранного и методики его преподавания Цязн Сяосяо Стратегии вербального и невербального поведения в ситуациях "Ссора" и "Примирение" на материале современной художественной прозы Выпускная квалификационная работа магистр...»

«Игорь ШИМАНСКИЙ Киев ББК 28.707.4 Ш61 Игорь Шиманский Приговор отменяется. –Донецк: ООО "Агентство Мультипресс", 2006. – 176 с. Ш61 ISBN 966 519 111 X Мы – разные, но законы здоровья для всех едины. Эта книга об уни...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ A.A. БЕСТУЖЕВ -МАРЛИНСКИЙ КАВКАЗСКИЕ ПОВЕСТИ Издание подготовила Ф. 3. КАНУНОВА Санкт-Петербург „Наука ББК 84(0)5 Б53 РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ "ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ" Д. С. Лихачев (почетный председатель), В. Е. Багно, Н. И. Балашов (заместите...»

«Alev Alatl Aydnlanma Deil, Merhamet! (Gogol’un zinde 2) EVEREST YAYINLARI STANBUL Алев Алатлы ПО СЛЕДАМ ГОГОЛЯ Книга 2 НА СТРАЖЕ МИРА Киев "Четверта хвиля" УДК 821.512.161-312.1=161.1 ББК 84(5Тур)-44 А 45 Алатлы, Алев. По следам Гоголя. Кн. 2. На стр...»

«Пояснительная записка Программа имеет художественно-эстетическую направленность, необходимую для формирования творческой личности учащихся. Отличительные особенности данной дополнительной прог...»

«А.С. Пушкин Борис Годунов Книжная лавка http://ogurcova-portal.com/ Александр Сергеевич Пушкин Борис Годунов Источник: Собрание сочинений в десяти томах. Том третий (Государственное издательство Художественной Литературы. Москва, 1959) Оригинал здесь: Русская Виртуальная библиотека.ДРАГОЦЕННОЙ ДЛЯ РОССИЯН ПАМЯТИ НИКОЛАЯ МИХАЙЛОВИЧА КАРАМЗ...»

«Лелянова З. С. Бразильская сказка (путевой дневник) Череповец Хочу рассказать о нашей с Машенькой поездке в Бразилию. Что занесло нас в такую даль? Нет, не любовь к экзотике, не интерес к карнавалам в Рио-деЖанейро, а моя болезнь. Не буду называть её ни по имени, ни по отчеству, о...»

«No. 2013/185 Журнал Четверг, 26 сентября 2013 года Организации Объединенных Наций Программа заседаний и повестка дня Официальные заседания Четверг, 26 сентября 2013 года Генеральная Ассамблея Совет Безопасности Шестьдесят восьмая сессия 12-е пленарное Зал Генеральной Зал Совета 1...»

«М. Кюри, Е. Кюри / Пьер и Мария Кюри //ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛKСМ „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ, M., 1959 FB2: mefysto, 129979727265930000, version 1 UUID: {5A408137-DC77-4D37-A58E-C70599F16C81} PDF: org.trivee.fb2pdf.FB2toPDF 1.0, Jun 9, 2013 Мария Кюри Ева Кюри Пьер и М...»

«Annotation Основное произведение выдающейся современной английской писательницы А.С. Байетт (род. 1936), один из лучших британских романов 90-х годов (Букеровская премия 1990 года). Действие разворачиваетс...»

«Информация для посетителей ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СОБРАНИЯ ДРЕЗДЕНА Двенадцать музеев, составляющие единый комплекс, образуют неповторимое тематическое разнообразие всемирно известных Государственных художественных собраний Дрездена. Созданные на основе кунсткамеры 1560 года собрания эпохи бар...»

«Головинова Наталья Владимировна СРАВНЕНИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА: ГЕНДЕРНЫЙ АСПЕКТ В статье дается обзор существующих подходов к рассмотрению сравнений как в лингвистике в целом, так и бытованию сравнений в языке художественной литературы. Чувственно-наглядная форма отражения реального...»

«Калугин Роман Законы выдающихся людей "Законы выдающихся людей" 2006 (Р. Калугин) ВВЕДЕНИЕ Вы хотите подарить себе позитивный склад ума, любовь, дружбу, уважение, процветание, безопасность, мир и счастье. Что для вас наиболее насущно? Сформулировав свою главную потребность, вы быстро отыщете в этой книге нужные ответы, вы...»

«ВІД БАРОКО ДО ПОСТМОДЕРНІЗМУ. 2013. Випуск XVII, том 1 УДК 821.112.2–3.09 Т. Е. Пичугина Днепропетровский национальный университет имени Олеся Гончара ФАЛУНСКАЯ ЛЕГЕНДА В РОМАНТИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Розглядаються особливості романтичної інтерпретації легенди про Фалун в оповідан...»

«Союз писателей ЛНР Время Донбасса ЛИТЕРАТУРА НАРОДНЫХ РЕСПУБЛИК Луганск УДК 821.161.1-822 ББК 84.4 ДНР-ЛНР-РОС 6 В81 Время Донбасса. Литература народных республик. Альманах СоВ81 юза писателей ЛНР. — Луганск. 2015. — 496 с. Этот сборник — художественный итог еще одного года свободной жизни Донбасса. Стихи,...»

«187 М. Банья. Композитор как интеллигент. М. Банья Композитор как интеллигент и опера как альтернативное повествование о первых годах русской революции в эпоху сталинизма (об опере "Семен Котко" С. Прокофьева) Гражданская война в России была в разгаре....»

«Николай Васильевич Гоголь Ревизор eugene@eugene.msk.su http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=139250 Н.В. Гоголь. Собрание сочинений в семи томах. Том 4. Драматические произведения: Художеств...»

«Лев КОВАЛЬСКИЙ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О НИКОЛАЕ НИКОЛАЕВИЧЕ ГЕ Подготовка текста и публикация Л. А. Амелиной Рукопись воспоминаний Льва Мариановича Ковальского [1] о Николае Николаевиче Ге является частью альбома "Сборник работ учеников КРШ. 1899". Альбом хранится в документально архивном фонде Н...»

«13 Каждая из перечисленных форм гоминизации должна быть максимально динамичной. Вот почему покой хорош только на том свете, а на этом мы должны жить так, как жители Утопии, с такой любовью изображенные Г.Уэллсом в его романе: "Он (Барнстейпл. – В.Д.) не мог назват...»

«Польские и русские художники и архитекторы в художественных колониях за границей. ПОЛЬСКИЕ И РУССКИЕ ХУДОЖНИКИ И АРХИТЕКТОРЫ В ХУДОЖЕСТВЕННЫХ КОЛОНИЯХ ЗА ГРАНИЦЕЙ И В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭМИГРАЦИИ. 1815–1990 ГГ. К итогам I-го польско-российского симпозиума Польша, г. Торунь, 27–28 июня 2013 г. Первый польско-ро...»

«РЕЧЕВОЙ ЖАНР "ВОСПОМИНАНИЕ" В РЕЧИ АМУРСКИХ СТАРОЖИЛОВ Составитель Лагута Нина Владимировна канд.филол.н., доцент кафедры русского языка Амурского государственного университета, г.Благовещенск Мы продолжаем публикацию рассказов-воспоминаний жителей сел Амурской области (см. "Слово. Фолькл...»

«Евгений Захарович Воробьев Этьен и его тень Scan by AAW; OCR&Readcheck by Zavalery http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=153462 Воробьев Е. Этьен и его тень. Художник П. Пинкисевич: "Детская литература"; М.; 1978 А...»

«125009, г. Москва, Романов переулок, дом 4 Телефон +7 (495) 258 05 00 Факс +7 (495) 258 05 47 www.sbrf-cib.ru ИЗМЕНЕНИЯ / ДОПОЛНЕНИЯ В СОГЛАШЕНИЕ ОБ ОКАЗАНИИ БРОКЕРСКИХ УСЛУГ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ СИСТЕМЫ ЭЛЕКТРОННОЙ ТОРГОВЛИ В соответствии с пунктом 2.5 Соглашения об о...»










 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.