WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

«BRUCKEN Hefle fur Literatur, Kunst und Politik Verlag ZOPE, Munchen BRIDGES Literary-artistic and social-political almanach ZOPE ...»

-- [ Страница 1 ] --

BRUCKEN

Hefle fur Literatur, Kunst und Politik

Verlag ZOPE, Munchen

BRIDGES

Literary-artistic and social-political almanach

ZOPE Publishing House, Munich

PRINTED IN GERMANY. G E O R G BUTOW, MONCHEN 5, KOHLSTRASSE 3 b, TELEFON 29 51 36.

мосты ЛИТЕРАТУРНО - ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ

И ОБЩЕСТВЕННО - ПОЛИТИЧЕСКИЙ

АЛЬМАНАХ

i960

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦЕНТРАЛЬНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ

ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭМИГРАНТОВ ИЗ СССР (ЦОПЭ)

ЧЕХОВ И БУНИН

В своем интереснейшем предисловии к книге И. А. Бунина „О Чехове' *) М. Алданов пишет:

«Очень они, к а к люди, были непохожи друг на друга. И все-таки что-то общее было, помимо огромного таланта. Оба были необыкно­ венно умны, оба обладали редким почти безошибочным вкусом; це­ нили они в литературе одно и то ж е, восторгались одним и тем ж е, не любили одно и т о ж е. Оба боготворили Толстого и холодно (Иван Алексеевич и просто враждебно) относились к Достоевскому. Оба презирали то, что многие критики начала нашего столетия н а з ы в а ­ ли «декадентщиной», они сами — «фокусничеством», а Толстой — «пересоленной карикатурой на глупость».

Об и х «credo» говорить трудно, — не любили они п ы ш н ы х слов.

Оба не очень интересовались философскими и религиозными вопро­ сами и говорили о них редко (между собой, вероятно, не говорили никогда). Обоим были ч у ж д ы люди такого умственного и душевного склада, как, например, Владимир Соловьев или С. Н. Трубецкой.

Представить себе Чехова или Бунина на кафедре какого-либо фи­ лософско-религиозного общества просто невозможно. Часто цити­ руют слова Чехова: «Мое святое с в я т ы х это человеческое тело, здо­ ровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода».

Не очень ясно, — не поймешь, например, что такое «абсолютнейшая свобода», но, если это — credo, то, п о ж а л у й, Бунин к нему присоеди­ нился бы. Он ни к чему не «звал» и не «вел». Т е м не менее о поли­ тике порою говорил ярко и страстно, особенно когда дело шло о том, что он ненавидел. О Гитлере, о Сталине д а ж е в пору и х триумфов говорил открыто с совершенным презрением — и до конца своих дней необычайно восторгался Черчиллем. Его поведение в пору гер­ манской оккупации было в ы ш е похвал. Он у к р ы в а л у себя людей, которым грозила опасность, не напечатал за пять лет в порабощен­ н ы х странах ни одной строчки, писал письма по тем временам по меньшей мере неосторожные. Я уиерен, что так вел бы себя и Че­ хов, если б дожил. Его т о ж е часто попрекали в отсутствии политиИздательство имени Чехова, Нью-Йорк. 1955.

ч е с к и х убеждений. Однако чуть ли не единственное чрезвычайно резкое, если не просто грубое, письмо Чехова (с разрывом « д а ж е обыкновенного шапочного знакомства») было им написано В. М. Л а в ­ рову,говорившему в «Русской мысли» об его «бесгфинщпгаости».

Отмечу в настоящей книге слова Бунина: «Такого, к а к Чехов, пи­ сателя е щ е никогда не было! Поездка на Сахалин, книга о нем, ра­ бота во время голода и во время холеры, врачебная практика, по­ стройка школ, устройство таганрогской библиотеки, заботы о поста­ новке памятника Петру в родном городе — и все это в течение семи лет при развивающейся смертельной болезни! А его упрекали в бес­ принципности! Ибо он не принадлежал ни к какой партии и превыше всего ставил творческую свободу, что ему не прощалось, не проща­ лось долго».

Оба были чрезвычайно независимые люди. Они и в искусстве ш л и обычно «против течения». Предположение, что хоть одна и х страница могла быть написана по «соцзаказу», не в ы з ы в а е т д а ж е улыбки. Но так ж е мало считались они и с тем, что можно было бы до революции н а з в а т ь з а к а з о м общественного мнения. «Скучная история», «В овраге», «Деревня» б ы л и скорее в ы з о в о м убеждениям наиболее в л и я т е л ь н ы х к р и т и к о в...

Чехов, думаю, не о к а з а л большого художественного влияния на Бунина ( у ж скорее Тургенев «Поездки в Полесье» и, конечно, Т о л ­ стой). Любили ж е они друг друга и к а к писатели чрезвычайно.

Не всегда они виделись на л ю д я х, и не всегда Иван Алексеевич бывал в хорошем настроении (бывал часто блистателен и тогда, когда настроение было плохое). В общем, жизнерадостность у него почти до конца была редкая. О Чехове принято говорить обратное.

Он решительно это отрицал: «Какой я нытик? К а к о й я «хмурый человек», к а к а я я «холодная кровь», — как н а з ы в а ю т меня крити­ ки? К а к о й я «пессимист»?.. «Вот в ы говорите, что плакали на моих п ь е с а х... Да и не в ы один. А ведь я не для этого их написал, это их А л е к с е е в сделал такими плаксивыми. Я хотел только честно с к а ­ з а т ь людям: «Посмотрите, к а к в ы все плохо и скучно живете!»

Т у т спорить трудно. Шестов н а з ы в а л Чехова беспощадным писа­ телем. Бунин в разговорах в ы с к а з ы в а л с я е щ е много решительнее.

М. Курдюмов в своей книге «Сердце смятенное» излагает содержа­ ние одного мрачного рассказа Чехова. Иван Алексеевич на полях пишет: «Да, в е з д е у него мерзость и у ж а с ». Б ы т ь может, сам по­ ч у в с т в о в а л несправедливость своей записи (ведь не «везде», конеч­ но): читая в той ж е книге о «предельном внутреннем тупике» у Ч е ­ хова, Бунин писал: «Преувеличение ужасное!» — Не любил в с ю ж и з н ь преувеличений. Автора «Скучной истории» будто бы м у ч и л а участь человека, — И. А. раздраженно подчеркивает слово «му­ чила» и на той ж е странице приписывает: «Любил завтраки, обеды, у ж и н ы, колбасу Б е л о в а ». Это, кстати, мог б ы написать и сам Ч е х о в ;

ему замечание верно понравилось бы. Со всем тем, разница м е ж д у беспощадностью и «посмотрите, к а к в ы плохо и скучно ж и в е т е » не так велика, ее и установить трудно, и мало было в ы д а ю щ и х с я пи­ сателей, которые не подвергались б ы упреку в «беспощадности», в «черной краске», в «поисках дурного в ж и з н и и в человеческой при­ роде». Правильно говорил Бунин в письме к С. А. Венгерову, напе­ чатанном в начале первого тома его собрания сочинений: « В угоду традициям и благодаря незнанию народной ж и з н и, некоторые н е и з ­ менно прибавляли, говоря о моих произведениях, к а с а в ш и х с я наро­ да: «а все-таки это не так» — и, никогда не приводя никаких дока­ зательств, отделывались «отрадными» частностями, ссылками на Достоевского, Т ю т ч е в а или Г л. Успенского и Чехова, хотя Успенско­ го т о ж е упрекали в «хмуром и ж е л ч н о м пессимизме» и «полном н е ­ знании народа», хотя, укоряя меня Чеховым, почти слово в слово повторяли то самое, что говорили Чехову, укоряя его предшествен­ никами его. В с е это, конечно, в порядке вещей. О «Мертвых душах»

и о «Ревизоре» кричали: «это клевета, это невозможность». Гонча­ рову пришлось в ы с л у ш а т ь, что он «совершенно не понимает и не знает русского народа». «Преступление и наказание» н а з ы в а л и (и не где-нибудь, а в «Современнике») «клеветой на молодое поколение», «дребеденью», «глупым и позорным измышлением, произведением самым ж а л к и м ». — Забыто тут, что в молодости, после п е р в ы х его рассказов, критики говорили о Бунине противоположное: нет писа­ теля «более тишайшего, человека более умиротворенного».

«Тишайшим» и «умиротворенным» Иван Алексеевич никак не был. Не был и Чехов. Е с л и б были в о з м о ж н ы и, главное, н у ж н ы спо­ собы какого-то статистического подсчета добра и з л а в ж и з н и, и з о ­ браженной и не в с а м ы х безотрадных их произведениях (о «Палате № 6» или о «Петлистых ушах» не приходится и говорить), он дал б ы верно р е з у л ь т а т ы неожиданные, не столь у ж отличающиеся от тех, к а к и е дал бы такой ж е анализ, например, для Гоголя. Не стоит об этом и говорить. Россия поняла, оценила, превознесла Чехова и Бунина, н а з в а л а и х последними классиками. Что именно оценил по достоинству Запад? У Чехова — большая публика преимущественно театральные пьесы, х о т я они х у ж е его рассказов. Т а к и е ж е подлин­ н ы е шедевры, к а к «Палата № 6», «Скучная история», «Архиерей», «Степь», «Душечка», «Именины» едва ли могли быть поняты широ­ кими массами западных читателей: слишком им ч у ж д ы б ы т этих рассказов и д а ж е, в меньшей в с е ж е степени, и х д у х. Не говорю тут о знатоках. Сомерсет Мохэм справедливо н а з ы в а е т рассказ «Ар­ хиерей» «one of the most beautiful and toudiing of his stories»*). Т а к ж е справедливо Беннет говорит, что «Палата № б» — одно из с а м ы х ) одним из самых прекрасных и трогательных рассказов.

:

необыкновенных и страшных произведений, когда-либо кем-либо написанных. Однако и он был поражен в этом р а с с к а з е преимуще­ ственно его о б л и ч и т е л ь н о й стороной ( у ж очень слово «обли­ чение» не приложимо к Чехову). Действительно, в Англии, верно, нет таких больниц, к а к описанная Чеховым; м о ж е т быть, не было и в чеховское время. Но ведь и в старой России не к а ж д ы й день вра­ чи попадали в те дома умалишенных, где прежде сами лечили. У Бунина на Западе оценили лучшее, но, к а ж е т с я, не все лучшее.

«Господин из Сан-Франциско» включен во многие антологии миро­ вой литературы. А « Ж и з н ь Арсеньева», одна из с а м ы х замечатель­ н ы х книг в русской литературе, переводилась на иностранные я з ы ­ ки гораздо меньше.

Разное бывает и мировое признание и не всегда оно прочно. Че­ хов, наверное, своей с л а в ы на Западе и не предвидел. Но он знал себе цену. «Однажды, читая газеты, он поднял лицо и, нё спеша, без интонации, сказал: «Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов», — рассказывает Бунин в своей книге.

Да, именно, «Горький и Чехов»...

Надо ли говорить, как драгоценно к а ж д о е замечание о Чехове Бунина. Немало в о с т о р ж е н н ы х отзывов о нем было и в письмах Ивана Алексеевича ко мне. Из этих писем большая часть (сотни!) погибла в Париже летом 1940 года. В с е позднейшие, разумеется, со­ хранились. С к а ж у без колебания, что письма Бунина, страстные, часто гневные, полные р е з к и х о т з ы в о в о нелюбимых им л ю д я х, в о ­ обще интереснее чеховских, — в них нет «канта л у почек» и «соба­ чек» в обращениях, нет «аутского мещанина» или «Царя Мидийского» в подписи, в них гораздо меньше шутливости, несколько раздра­ ж а ю щ е й при чрезмерном обилии. В письмах ко мне 1940-1953 г. г.

есть, к а ж е т с я, только одно упоминание об Антоне Павловиче — и, в виде исключения, не восторженное: «Я только что прочел книгу В. Ермилова. Очень способный и ловкий... (опускаю одно слово) — так обработал Ч., столько сделал выписок из его произведений, что Ч. оказался совершеннейший большевик и д а ж е «буревестник», не х у ж е Горького, только другого с к л а д а »...

В своей книге Бунин в ы с к а з а л с я о «Чайке» лестно.

Но ч е х о в ­ ских пьес вообще не любил, к а к и Толстой, хотя по другой причине:

он говорил, что автор «Вишневого сада» не знал ж и з н и в помещи­ чьих усадьбах. Едва ли это верно: Чехов ж и л в них подолгу, не один раз (например, в Бабкине, у К и с е л е в ы х ), да и в этом н е о б х о д и ­ м о с т и не было. Он во всяком случае знал много больше русских помещиков, чем Иван Алексеевич — американских миллионеров из Сан-Франциско или убийц-садистов вроде Соколовича из «Петли­ с т ы х ушей» (а оба рассказа принадлежат у Бунина к самым з а м е ­ чательным). Толстому ж е драмы Чехова не нравились собственно потому, что в них, по его мнению, не было действия.

Чехов не д о ж и л до л у ч ш и х произведений Ивана А л е к с е е в и ­ ча. Т е м больше ему чести —• что так рано заметил и по достоинству оценил своего младшего годами собрата. В 1900 году (Бунину было тридцать лет) Антон Павлович подарил ему свой портрет с над­ писью: «Ивану Алексеевичу Бунину с в о с т о р г о м и б л а г о г о ­ вением».

С благоговением относился к памяти Чехова и И. А; Бу­ нин.

Посылал в 1953 году в один из эмигрантских журналов рассказ „Сны", он писал:

«Рассказ «Сны» написан мною в конце 1903 г., — полвека тому назад! — сдан был наспех в первый сборник «Знания» и напечатан в нем без моей корректуры, — я был тогда в Ницце, — чем и объяс­ няются многие погрешности этого рассказа в его первой редакции (ныне мною устраненные). Однако, вот что писал о нем Чехов в пись­ ме к Амфитеатрову 13 апреля 1904 года, незадолго до своего роково­ го отъезда за границу:

«Пишу я теперь мало, читаю много. Сегодня читал «Сборник» изд.

«Знания», м е ж д у прочим горьковского «Человека», очень напомнив­ шего мне проповедь молодого попа, безбородого, говорящего на о, про­ чел там и великолепный рассказ Бунина. Это в самом деле превос­ ходный рассказ, есть места прямо на удивление, и я рекомендую его В а ш е м у вниманию».

Я узнал об этом о т з ы в е Чехова совсем недавно — из сборника чеховских сочинений и писем, вышедшего в Москве т о ж е сравни­ тельно недавно. Узнал, конечно, с б о л ь ш о й радостью».

В книге о Чехове, закончить которую помешала ему смерть, И. А. Бунин добавил много нового, чрезвычайно интересного и ценного, к ранее опубликованным в эмиграции воспоминаниям*).

Вот несколько фрагментов из этой книги:

«Слова з а последнее время стали очень дешевы. И хорошие и дур­ ные слова произносятся теперь с удивительной легкостью и л ж и в о ­ стью. Но, к а ж е т с я, чаще всего так говорят об умерших. Очень много легкости, л ж и, неточностей, а порой — просто скудоумия можно встретить и в воспоминаниях о Чехове. Пишут, например, что Чехов поехал на Сахалин затем, чтобы поддержать репутацию «серьезного»

человека, и в дороге так простудился, что н а ж и л чахотку... ПиСм. т. 10-й Собрания сочинений И. А. Бунина, Петрополис, 1935, откуда эти воспоминания перепечатаны также в пятом (последнем) томе Собрания сочинений И. А. Бунина изд-ва «Правда», Москва, 1956, стр. 265-281.

шут, что смерть Чехова была ускорена постановкой «Вишневого са­ да»; накануне спектакля Чехов будто б ы так волновался, так боял­ ся, что пьеса его не понравится, что всю ночь б р е д и л... В с е это с у ­ щий вздор. На Сахалин Чехов поехал потому, что его интересовал Сахалин, и еще потому, что в путешествии он хотел встряхнуться после смерти брата Николая, талантливого х у д о ж н и к а. И чахотку он н а ж и л не в Сибири, — а у ж е в 1884 году у него б ы л о кровохар­ канье в декабре после «Скопинского дела», — хотя, несомненно, что ездить ему не следовало: в з я т ь бы этот страшно т я ж е л ы й д в у х м е ­ сячный путь на перекладных, ранней весной, в д о ж д ь и холод, почти без сна и положительно на пище св. Антония, и з - з а дикости сибирских трактов! А что до волнений о «Вишневом с а д е »... Пишу­ щие, конечно, очень чувствительны к тому, что говорят о них, и много, много в пишущих чувствительности ж а л к о й, мелкой, невра­ стенической. Но как все это далеко от такого большого и сильного человека, к а к Чехов! Ибо кто с таким м у ж е с т в о м следовал велениям своего сердца, а не велениям толпы, к а к он? К т о умел так, как он, с к р ы в а т ь ту острую боль, которую причиняет человеческому уму человеческая глупость? Известен только один вечер, когда Чехов б ы л явно потрясен неуспехом, — вечер постановки «Чайки» в П е ­ тербурге. Но с тех пор много воды утекло... Да и кто мог знать, вол­ нуется он или нет? Того, что совершалось в глубине его /туши, ни­ когда не знали во всей полноте д а ж е самые близкие ему люди. А что ж е с к а з а т ь о посторонних и особенно о т е х не ч у т к и х и не ум­ н ы х, к откровенности с которыми Чехов был органически не спо­ собен?

Мальчиком Чехов был, по словам его школьного товарища Сергеенко, «вялым увальнем с лунообразным лицом». Я, судя по портре­ там и по рассказам родных Чехова, представляю себе его иначе. И лицо у него было не «лунообразное», а просто — большое, очень умное и очень спокойное. В о т это-то спокойствие и дало, вероятно, повод считать мальчика Чехова «увальнем», — спокойствие, а о т ­ нюдь не вялость, которой у Чехова никогда не было — д а ж е в по­ следние годы. Но и спокойствие это было, мне к а ж е т с я, особенное — спокойствие мальчика, в котором зрели большие силы, редкая на­ блюдательность и редкий юмор. Да и как, в противном случае, со­ гласовать слова Сергеенко с рассказами матери и братьев Чехова о том, что в детстве «Антоша» был неистощим на выдумки, которые заставляли хохотать до слез д а ж е сурового в ту пору Павла Егоро­ вича! В юности — в те счастливые дни, когда ему доставляло на­ слаждение проектировать такие произведения, к а к «Искусственное разведение ежей, — руководство для сельских хозяев», — это спо­ койствие к а к бы потонуло в пышном расцвете прирожденной Ч е ­ х о в у жизнерадостности: все, кто знали его в эту пору, говорят о не­ отразимом очаровании его веселости, красоты его открытого, простого лица и его л у ч и с т ы х глаз. Но годы шли, д у х и м ы с л ь станови­ лись г л у б ж е и прозорливее — и Чехов снова овладел собой. Это б ы ­ ло время, когда он, смело отдав дань молодости, первым непосред­ ственным проявлениям своей богатой натуры, у ж е приступил к суро­ вому в своей художественной неподкупности изображению действи­ тельности. И мои первые встречи с ним относятся именно к этому времени.

Он любил смех, но смеялся своим милым, заразительным сме­ хом только тогда, когда кто-нибудь другой р а с с к а з ы в а л что-нибудь смешное; сам он говорил самые смешные вещи без малейшей у л ы б ­ ки. Он очень любил шутки, нелепые прозвища, мистификации; в по­ следние годы, к а к только ему х о т ь ненадолго становилось лучше, он был неистощим на них; но каким тонким комизмом в ы з ы в а л он неудержимый смех! Бросит два-три слова, л у к а в о блеснет глазом поверх п е н с н е... А его письма! Сколько м и л ы х ш у т о к было в них всегда, при и х совершенно спокойной форме! «Милый Иван А л е к с е ­ евич, стало быть, позвольте на Страстной ж д а т ь В а с. Непременно обязательно приезжайте, у нас будет очень много закусок, к тому ж е в Я л т е т а к а я теплынь теперь, столько цветов! Приезжайте, сде­ лайте милость! Ж е н и т ь с я я раздумал, не ж е л а ю, но все ж е, если В а м п о к а ж е т с я скучно, то я, т а к и б ы т ь у ж, пожалуй, ж е н ю с ь... » (25 марта 1901 года).

«Дорогой Иван Алексеевич, завтра у е з ж а ю в Я л т у, к у д а и прошу написать мне поздравление с законным б р а к о м... Ж е л а ю В а м всего хорошего-с, будьте здоровы-с. В а ш А. Чехов, аутский мещанин».

(30 июня 1901 г.).

В с е, что совершалось в литературном мире, б ы л о очень близко его сердцу, и много волнений пережил он среди той глупости, л ж и, манерности и фокусничества, которые столь пышно цветут теперь в литературе. Но никогда я не замечал в его волнениях мелочной раздражительности, и никогда не примешивал он к ним л и ч н ы х ч у в с т в. Почти про в с е х умерших писателей говорят, что они радо­ вались ч у ж о м у успеху, что они были ч у ж д ы самолюбия, и поэтому, если бы у меня была х о т ь тень сомнения относительно писательско­ го самолюбия Чехова, я совсем не затронул бы вопроса о самолюбии.

Но он действительно радовался от всего сердца всякому таланту, и не мог не радоваться: слово «бездарность» было, к а ж е т с я, н а и в ы с ­ шей бранью в его у с т а х. К своим ж е у с п е х а м и неуспехам он отно­ сился так, к а к мог относиться только он один.

Он работал почти 25 лет, и сколько плоских и грубых упреков в ы с л у ш а л он з а это время! Один и з с а м ы х величайших и деликат­ нейших русских поэтов, он никогда не говорил я з ы к о м проповед­ ника. А м о ж н о ли при этом рассчитывать на понимание и благо­ склонность критики в России? В е д ь требовали ж е от Левитана, ч т о ­ б ы он «оживил» п е й з а ж... подрисовал коровку, гусей или ж е н с к у ю фигуру! И, конечно, не сладко было Чехову иметь т а к и х критиков, и много горечи они влили в его душу, и без того отравленную р у с ­ ской ж и з н ь ю. И горечь эта с к а з ы в а л а с ь, но опять-таки только с к а ­ зывалась.

— Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей вам будем празд­ новать!

— Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!

...В январе 1901 г. я все еще ж и л у Ч е х о в ы х. Сохранилась у ме­ ня д а ж е запись т е х времен:

К р ы м, зима 1901 г. на даче Чехова.

Чайки, к а к картонные, как яичная скорлупа, к а к поплавки, воз­ ле клонящейся лодки. Пена как шампанское.

Провалы в облаках — там какая-то дивная неземная страна. С к а ­ л ы известково-серые, как птичий помет. Б а к л а н ы. С у - У к - С у. К у ч у кой. Ш у м внизу, солнечное поле в море, собака пустынно лает. Море серо-лиловое, зеркальное, очень высоко поднимающееся. Крупа, на­ ходят облака.

Красавица Березина (!).

Очень интересный разговор произошел в имении Морозова м е ж ­ ду Ч е х о в ы м и Серебровым (Тихоновым). Тихонов был в то время студентом Горного института и работал, как тогда говорилось, на практике.

У меня было чувство, что, когда я передавал некоторые мнения и суждения Чехова, то многие думали, что я приписываю ему свое, поэтому мне было очень приятно прочесть воспоминания Сереброва, которые подтверждают то, что и мне много раз в ы с к а з ы в а л Антон Павлович. На Урале он, вероятно, был слишком откровенен потому, что это было перед сильным горловым кровотечением.

«Вечером Чехов пригласил меня пить чай на т е р р а с у... — рас­ с к а з ы в а е т Серебров. — Р е ч ь з а ш л а о Горьком. Тема была легкая. Я знал, что Чехов любит и ценит Горького, и не поскупился на п о х в а ­ л ы автору «Буревестника».

— Извините... Я не понимаю... — оборвал меня Чехов с н е ­ приятной в е ж л и в о с т ь ю человека, которому наступили на ногу. — В а м вот всем нравится его «Буревестник» и «Песнь о соколе»...

Знаю, в ы мне с к а ж е т е — политика! Но к а к а я ж е это политика?

«Вперед без страха и сомненья!» — это еще не политика. А куда вперед — неизвестно?! Если т ы з о в е ш ь вперед, надо у к а з а т ь цель, Г" А. П. Ч Е Х О В и И. А. Б У Н И Н Фотография, предоставленная редакции Л. Д. Р ж е в с к и м. П р о д о л ж е ­ ние надписи И. А. Бунина на обороте: «Чехов часто просил меня «сыграть» кого-нибудь, и я делал вид, напр., пьяного и « ж а л о в а л с я на семейную ж и з н ь », и он хохотал от всей души. Ив. Бунин».

дорогу, средства. Одним «безумством храбрых» в политике ничего еще не делалось.

От изумления я обжегся глотком чая.

— Море смеялось, — продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от пенсне. — В ы, конечно, в в о с т о р г е !.. В о т в ы прочитали «море смеялось», остановились. В ы думаете, остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нет ж е ! В ы остановились пото­ му, что сразу не поняли, к а к это т а к : море — и вдруг смеется?.. Мо­ ре не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, с в е р к а е т... Посмо­ трите у Толстого: солнце всходит, солнце з а х о д и т... птички п о ю т...

Никто не рыдает и не смеется. А в е д ь это и есть самое главное — простота...

— В о т в ы ссылаетесь на «Фому Гордеева», — продолжал он, с ж и ­ мая около глаз гусиные лапки морщин. — И опять неудачно! Он весь по прямой линии, на одном герое п о с т р о е н... И все персонажи говорят одинаково на « о »... Романы умели писать только дворяне.

Нашему брату — мещанам, разнолюду — роман у ж е не под с и л у...

В о т скворешники строить, на это м ы горазды. Недавно я видел один такой: т р е х э т а ж н ы й, двенадцать о к о ш е ч е к !.. Чтобы строить роман, необходимо хорошо знать закон симметрии и равновесия масс. Р о ­ ман — это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно, не у д и в л я л с я б ы и не скучал, к а к в музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от героя, и о т автора. Д л я этого го­ дится п е й з а ж, что-нибудь смешное, новая з а в я з к а, новые л и ц а...

Сколько раз я говорил об этом Горькому, не с л у ш а е т... Гордый он — а не Горький.

С Горьким мне явно не повезло. Я попробовал отыграться на «Художественном театре».

— Ничего — театр, к а к - т е а т р, — опять погасил мои восторги Чехов. — А Москвин — д а ж е талантливый. В других театрах и этого нет. Я помню, в Александрийском театре ставили мою «Чайку». Под суфлера! Б о ж е мой, что только они там г о в о р и л и !..

К а к утопающий з а соломинку, я у х в а т и л с я з а «декадентов», к о ­ т о р ы х считал новым течением в литературе.

— Никаких декадентов нет и не было, — безжалостно доканал меня Чехов. — Откуда в ы и х в з я л и ?.. В о Франции Мопассан, а у — стал писать маленькие рассказы, вот и в с е новое направле­ н а с я ние в л и т е р а т у р е... Ж у л и к и они, а не декаденты! Гнилым товаром т о р г у ю т... мистика и в с я к а я чертовщина! Это в с е они нарочно в ы ­ думали. В ы им не верьте. И ноги у них вовсе не бледные, а такие ж е волосатые, к а к у в с е х...

— Ну какой ж е Леонид Андреев писатель? Это просто помощ­ ник присяжного поверенного, который ужасно любит г о в о р и т ь...

— Студенты бунтуют, чтобы прослыть героями и легче у х а ж и ­ вать з а б а р ы ш н я м и... »

В письме к О. Л. Книппер от 20 ф е в р а л я он пишет: «Здесь Б у ­ нин, который, к счастью, бывает у меня к а ж д ы й день». А 23 февра­ л я ей ж е : « Б ы л Бунин здесь, теперь он у е х а л, и я — один».

После моего отъезда м ы изредка переписывались. В письме от 14 марта он возмущается «Скорпионом»: «От «Скорпиона» получил корректуру, в крайне неряшливом виде; с одной копеечной маркой, так что пришлось штраф платить; публикует «Скорпион» о своей книге т о ж е неряшливо, в ы с т а в л я я меня первым — и я, прочитав это объявление в «Русских ведомостях», дал себе к л я т в у больше у ж е никогда не ведаться ни со скорпионами, ни с крокодилами, ни с ужами.

А когда увидимся? После Пасхи, вероятно, приеду в Москву не­ надолго, остановлюсь в Д р е з д е н е ' ».

Я получил от 25 марта 1901 г. письмо от Антона Павловича, где он просит, чтобы скульптор Эдварс, мой приятель, который хотел его лепить, отложил сеансы до сентября.

«Идет д о ж д ь. Чудесный д о ж д ь. Б а б у ш к а и Арсений благодарят за поклон и за память о них, а мать была расстрогана».

Неожиданно для него приехала на Страстной Ольга Леонардовна.

Приехал и я. Чехов в эти дни был особенно оживлен, чувствовал он себя хорошо. Б ы л в Я л т е и Куприн.

–  –  –

Букишоном он стал н а з ы в а т ь меня потому, что в какой-то г а з е ­ те он увидел портрет какого-то маркиза, который б ы л на меня по­ хож».

О дружбе Чехова и Бунина рассказывает в своей недавно вышедшей книге „Жизнь Бунина" и В. Н.

Муромцева-Бунина:

« В декабре*) в Москву приехал Чехов, и Иван Алексеевич бывал у него к а ж д ы й вечер, просиживал «далеко з а полночь». В эти ноч­ ные бдения они особеннр сблизились. Чехов р а с с к а з ы в а л ему о сво­ и х братьях, Иван Алексеевич кое-что т о ж е поведал ему из хроники своей семьи. Антону Павловичу, вероятно, было т я ж е л о, что он бо­ лен и лишен возможности принимать участие в развлечениях ж е ­ ны, но никогда об этом он д а ж е не намекнул. А она в т у зиму ж и л а полной ж и з н ь ю, домой возвращалась поздно.

Ш л и репетиции «Вишневого сада», Чехов ж а л о в а л с я, что р е ж и с ­ серы делают из его комедии драму, что многое, что там написано, совершенно не подходит к драме, и все повторял: «Уверяю вас, ни Алексеев, ни Немирович толком не прочли пьесы, а ставят то, что им самим хочется, уверяю вас, а к т е р ы отстали в развитии на ц е л ы х семьдесят пять лет...»

Среди беспорядочной ж и з н и Иван Алексеевич докончил два рас­ сказа «Сны» и «Золотое дно» и, озаглавив их «Чернозем», передал для первого сборника «Знания». Получив за них аванс и прибавив *) 1903 год.

его к тому, что собрал в Петербурге, у е х а л с Найденовым 24 декабря з а границу.

Это было его любимое — быть под великие праздники в пути...

Он не был на Ривьере, не знал Италии.

Доктора послали Чехова на курорт Баденвейлер. Он с Иваном Алексеевичем изредка переписывался. Последнее известие было успокоительное: Антон Павлович з а к а з а л себе белый костюм, так к а к во всей Европе наступила нестерпимая ж а р а.

В начале июля Бунин поехал на почту в Лукьяново. З а е х а л к кузнецу, чтобы перековать лошадь, сел на порог кузни и развернул газету: «и вдруг точно бритва полоснула мне по сердцу... »

Домой вернулся поздно. Е з д и л по вечерней заре среди хлебов, у ж е начинавших золотиться и плакал, плакал... Конечно, писать он бросил.

Действительно, потеря для него была большая. Единственный из писателей, Чехов по-настоящему был с ним близок, любил его и це­ нил; Иван Алексеевич чувствовал это, и сам питал к нему восхи­ щенную любовь.

Вернувшись в деревню, он осел у Пушечниковых. Вскоре после его возвращения пришло письмо из «Знания»: писатели затеяли сборник памяти Чехова. Он принялся писать воспоминания об Ан­ тоне Павловиче, но не дописал, поехал в Москву, где и окончил.

Читал и х осенью в «Обществе Российской Словесности».

Перед смертью ему попалась эта книга «Сборник памяти Ч е х о ­ ва».

Он прочел первую свою редакцию воспоминаний и написал на книге:

«Написано сгоряча, плохо и кое-где совсем неверно, благодаря Марье Павловне, давшей мне, по мещанской стыдливости, это н е ­ верное».

Перечитал и весь сборник. На первом месте стоят стихи Ски­ тальца. Иван Алексеевич руками развел, перечитав и х : « К а к ж е Горький мог напечатать подобные вирши?.. — восклицал он, — ума не п р и л о ж у !.. »

В о т некоторые строфы:

ПАМЯТИ Ч Е Х О В А

–  –  –

— Не понимаю, — повторял Иван Алексеевич, — как Горький допустил это стихотворение? Или, м о ж е т быть, это было сделано без его ведома? Хотя, как могли без него поставить на первое м е ­ сто?.. Это пошлее устричного в а г о н а... Впрочем, м о ж е т быть, по­ тому гроб поставили в устричный вагон, что там был холодиль­ ник?.. З а б ы л и только снять надпись...

Под стихами Скитальца стоит краткая, но сильная оценка И в а ­ на Алексеевича этого виршеплета.

Смерть Чехова потрясла в с е х, кто имел отношение к литерату­ ре, и его читателей. Ж а л е л и его, к а к больного: понимали его тоску в одинокие зимние вечера в опустевшей Ялте, когда ему так х о т е1

–  –  –

ЗВЕЗДА ЛЮБВИ

Изба в густом майском лесу, перед ней поляна, среди поляны раскидистая яблоня, лесовка, вся белая и к у д р я в а я от цвета. Солн­ це у ж е село за лесом, но еще долго будет светло. В с е свежо, молодо, всего преизбыток — зелени, цветов, трав, соловьев, горлинок, к у ­ к у ш е к. И сладко, лесом, цветами, травами пахнет легкий холодок з а ­ ри. З а теми чащами, над которыми светлая пустота весеннего з а к а т а и которые спускаются в лесные овраги, розовеющим зеркалом с к в о ­ зит пруд и в нем иногда квохчет лягушка, томно, изнемогая от н а ­ слаждения. Соловьи низко перелетают над поляной, гоняются друг за другом, на л е т у цокают и трещат.

В е р х о в а я лошадь, к а ж у щ а я с я под седлом е щ е легче и красивее, стоит под яблоней. Она тянется мордой к мелкой листве среди бе­ л ы х цветов, обрывает ее и все время звучно ж у е т. А я с и ж у на пне возле и з б ы и радуюсь на лошадь.

Я еще ч у в с т в у ю, к а к я сидел на ней. Мне приятно, что на мне ловкие сапоги, что я здоров, молод, что я хорошо е з ж у и что лошадь ценит это, любит меня, что она так женственна и породиста, что она с одинаковым удовольствием покоряется мне во всем, — принимает на себя седло, ч у в с т в у е т крепко схватившие ее подпруги, идет круп­ ным, вольным шагом или во весь опор скачет, стоит возле к р ы л ь ­ ца, на м е ж е в поле, под деревом в лесу...

Я хлопаю по голенищам нагайкой, которую беру только для з а ­ бавы, с и ж у и к у р ю. В избе, на л а в к е возле окошка, — девочка лет трех, в чепчике. Она занята тем, что бьет себя по губам: бам. бам, бам! З а ней, внутри избы, черно и ж а р к о, пахнет теплыми хлебами, лежащими на столе и прикрытыми зипуном.

Широта и глубина светлого заката сократилась, померкла. Т е м ­ неет, наступают сумерки. В бездонной высоте, сереющей над поля­ ной, парами налетают вальдшнепы, на мгновение останавливаются — и л е т я т дальше. Лягушка смолкла, — во всем лесу чуткая тишина, только щебечут где-то вблизи две птички да и то как-то б е з ­ жизненно, перед сном. И все чаще, все страннее смотрит в в е р х, на сереющую синеву, где у ж е мелко проступают первые зерна звезд, горбатая девка, смирно сидевшая весь вечер на траве неподалеку от яблони.

В в е р х у — небо, вправо — померкшая заря, впереди за яблоней, — далекие красноватые просветы в черных низах. И я т о ж е смотрю — то в вышину, то на эти просветы, то на лошадь, то на д е в к у — и тогда она, не глядя, тотчас чувствует мой взгляд и стыдливо подби­ рает ноги, оправляет платье. Она чисто и приятно одета. Лицо у нее слегка широкоскулое, но тонкое, озаренное прозрачной бледностью.

Трогательно ее о ж е р е л ь е на х у д ы х ключицах, девичья льняная со­ рочка, маленькие босые ноги — и странен, д а ж е немного страшен частый и несмелый в з г л я д в небо.

Подходит ее мать — воротилась из села, принесла мешочек пше­ на, с в я з к у кренделей.

Поздоровавшись со мной, садится на порог избы, в з д ы х а е т.

— Б ы л а в селе, купила к о й - ч е г о... А в ы давно тут? Анютка не плакала? На нее н а д е ж д ы нету, — говорит она, разумея горбатую, которая с л у ш а е т так, будто говорят не про нее, а про кого-то друго­ го, — она у нас сама знаете, к а к а я...

Я знаю, но молчу, и баба подробно и не спеша р а с с к а з ы в а е т или скорее в с л у х передумывает все то, что я с л ы ш а л у ж е много раз:

— Что ж, дошло до того, что два раза из омута вынимали... При­ ш л а к а к - т о с хутора, а она в пруд зашла, в самый омут, — топиться х о ч е т... А намедни с осинки сняла: собираю сушь в лесу, глядь, а она висит на суку, еле ногами т р а в ы касается — у ж краски по лицу пошли... В с е говорит, ходит о н ко мне, душит, настигает... Ночью про­ снусь, а она з а д ы х а е т с я, кричит: — «Что ты? Что т ы ? Пусти, не хочу!»

— А самой, по голосу с л ы ш у, лестно, сладко... Спать без него не л о ­ ж и т с я, — молится, приговаривает: — «Не надейся, не надейся, с с о ­ бой не п о л о ж у ! В с ю постелю закрещу!» — Т а е т прямо никуда, нанет сошла, осталось нарядить да в гроб положить... У ж я с ней ра­ боты и не спрашиваю, грех и с п р а ш и в а т ь... К у д а в с я храбрость де­ валась, а прежде чистый огонь была, н е ж н а я, о б и д ч и в а я... Дело мо­ лодое, тайное, какой только думки в голове нету! Иной раз прого­ ворится, — глаза потупит, закраснеется и шепчет: — «Ну что ж, ну горбатая, ну уродная, а все лицом не х у ж е д р у г и х... Ну и пускай никто не возьмет, постыдится с такой-то под венец с т а т ь... Найду себе получше д р у ж к а, потаенного, полуночного...» — Да что ж, и правда: отца нету, приданого нету... К а к о й страшный грех говорит, а все думается — помрет, все Господь простит...

Девка сидит прямо, неподвижно, не слушает или не слышит, при­ стально и странно глядит в темноту леса.

Домой еду полями. З е м л я залита темнотой, темнота поднимается снизу, затопляет далекую зарю, последний след ее. С в е ж о, — п а х ­ нет и зеленью у ж е поднявшихся ржей, и росистой травой на м е ж а х, и всем тем полевым, ночным, среди чего я родился, вырос, чем так сладко ж и в у...

Баба говорила: «Я сплю с Анюткой, на нарах, а она на конике, под святыми... Чисто покойница, д а ж е ж у т к о по ночному д е л у...

Ночью проснусь — сидит, в окошечко, на з в е з д ы, на ночь, на лес с м о т р и т... У меня, говорит, з в е з д а любимая есть, верная, неизмен­ ная. — Полуночная З а р н и ц а... »

Полуночная Зарница. З в е з д а любви, звезда предрассветная.

Лошадь идет подбористо, точно чует мои думы, видны ее насто­ роженные уши на слабом свете зари... О, красавица, умница, л ю ­ бимая моя! К а к передать словами нашу с тобой близость, нашу л ю ­ бовь, — нет тоньше, таинственней и чище этой любви, навеки без­ молвной, навеки верной, не обманывающей, любви м е ж д у человеком и ж и в о т н ы м ! И к а к постигнуть все то несказанное, все то к а к буд­ то несуществующее, не имеющее ни образа, ни имени, ни на что в мире не п о х о ж е е и однако такое сущее, с такой остротой ощутимое, что есть м е ж д у мной и м е ж д у этим, столь д л я меня в сущности н е ­ понятным и д а ж е у ж а с н ы м четвероногим творением, с которым я почти одно?

А этот, теперь у ж е темный и такой зловещий лес и она, эта страшная и прекрасная горбунья? М а т ь теперь, верно, у ж е спит, а она, ж и в а я покойница, сидит на л а в к е под святыми — и глядит, с л у ­ шает — одна во всем мире — и все, кроме человека, все с ней и в ней — и ночь, и лес, и в с я вселенная, в с я бездна, в с я тайна ее — и у ж так с ней и в ней, как нам никому не дано, потому что у ж е совсем вне нашего мира она, у ж е во власти этого Потаенного, ч ь я дивная и грозная З в е з д а горит перед зарею над лесом...

И я обнимаю и целую сильную атласную шею своей бессловесной возлюбленной, чтобы с л ы ш а т ь ее грубый запах, чтобы чувствовать земную плоть, потому что без нее, без этой плоти, мне слишком ж у т ­ ко в этом мире, и натягиваю поводья, сжимаю коленами седло, и л о ­ шадь тотчас ж е отвечает мне всем своим существом — и легко, го­ рячо несет меня по темной дороге к дому.

Париж, 1921.

НАДПИСИ В е ч е р был прекрасный, и м ы опять сидели под греческим купо­ лом беседки над обрывом, глядя на долину, на Рейн, на голубые да­ ли к югу и низкое солнце на западе.

Наша дама поднесла лорнет к глазам, посмотрела на колонны беседки, — они, конечно, сверху до низу покрыты надписями туристов — и сказала своим медлительнопрезрительным тоном:

— Чувствительный немец свято чтит эти узаконенные путеводи­ телями «места с прекрасным видом», schne Aussicht. И считает не­ пременным долгом расписаться: был и любовался Фриц — такой-то.

Старичок сенатор тотчас ж е возразил:

— Но позвольте скромно заметить, что тут есть фамилии и фран­ цузские, и английские, и русские, и всякие иные прочие.

— В с е равно, — сказала дама. — «Сию станцию п р о е з ж а л И в а ­ нов седьмой». И совершенно справедливая резолюция следующего проезжего: « Х о т ь т ы и седьмой, а дурак!»

В с е м ы засмеялись и, вспоминая некоторые крымские и к а в к а з ­ ские места, особенно излюбленные расписывающимися Ивановыми, все более или менее блеснули остроумием над путешествующим обы­ вателем, а старичок п о ж а л плечом и с к а з а л :

— А я думаю, господа, что ваше остроумие над пошлостью этого обывателя гораздо пошлее, не говоря у ж е о вашем бессердечии и — о лицемерии, ибо кто ж е из вас т о ж е не расписывался в том или другом месте и в той или иной форме? Расписывается (и будет рас­ писываться во веки веков) вовсе не один Фриц или Иванов. В с е ч е ­ ловечество страдает этой слабостью. В с я земля покрыта нашими под­ писями, надписями и записями. Что такое литература, история? В ы думаете, что Гомером, Толстым, Нестором руководили не те ж е са­ м ы е побуждения, что и седьмым Ивановым? Т е ж е самые, уверяю вас.

— Ох, сколь в ы привержены к парадоксам, ваше высокопрево­ сходительство, — сказала дама.

Но старичок продолжал:

— Говорят, что человек есть говорящее животное. Нет, вернее, человек есть животное пишущее. И количеству и разнообразию ч е ­ ловеческих надписей, — если у ж говорить только о надписях, — положительно нет числа. Одни вырезаны, выбиты, другие начерта­ ны, нарисованы. Одни собственной рукой, другие рукой наследников, внуков, правнуков. Одни вчера, другие десять, сто л е т тому назад или ж е века, тысячелетия. Они то длинны, то кратки, то горды, то скромны, д а ж е чрезмерно скромны, то пышны, то просты, то з а г а ­ дочны, то к а к н е л ь з я более точны, то без в с я к и х дат, то с датами, говорящими не только о месяце и годе того или иного события, но д а ж е о числе, о часе; они то пошлы, то изумительны по силе, глуби­ не, поэзии, выраженной иногда в какой-нибудь одной строке, кото­ рая во сто раз ценнее многих и многих так н а з ы в а е м ы х в е л и к и х произведений словесности. В конце ж е концов в с е эти несметные и столь друг на друга не похожие человеческие с л е д ы производят ра­ зительно одинаковое впечатление. Т а к что, если у ж смеяться, то следует смеяться надо всеми. В Риме в таверне написано: «Здесь ели и пили в прошлом столетии писатель Гоголь и х у д о ж н и к И в а ­ нов», — далеко не седьмой, к а к изволите знать. А не сохранилось ли надписи на подоконнике в Миргороде о том, что в позапрошлом столетии некто к у ш а л о д н а ж д ы с отменным удовольствием дыню?

Весьма возможно. И, по-моему, м е ж д у этими двумя надписями нет ровно никакой р а з н и ц ы...

— Мне вот сейчас пришло в голову, — продолжал он: — где я на своем в е к у бывал и какие надписи видел? О к а з ы в а е т с я, д а ж е и счесть невозможно. Надписи перстнями на з е р к а л а х в отдельных кабинетах ресторанов. Надписи клинописью. Надписи на колоколе в заштатном городе Чернаве, — имя, отчество и фамилия купца т а ­ кой-то гильдии, создателя сего колокола. Гиероглифы на обелисках, на развалинах К а р н а к с к и х капищ. Надписи на триумфальных цез а р с к и х а р к а х. К а р а к у л и карандашом на голубце возле одного с в я ­ того колодца в непролазной глуши К е р ж е н с к и х лесов: «Посетили грешные Ефим и Прасковья». Надписи сказочно-великолепной в я з ь ю в мечети Омара, в Айя-Софии, в Дамаске, в Каире. Т ы с я ч и имен и инициалов на старых деревьях и на скамейках в усадьбах и городах, в Орле и Кисловодске, в Царском Селе и в Ореанде, в Не­ скучном и в Версале, в Веймаре и Риме, в Дрездене и Палермо. Б о л ь ­ ш е ж е всего, конечно, эпитафий. Где? Опять-таки д а ж е счесть труд­ но. На деревянных и каменных крестах, на в с я ч е с к и х м а в з о л е я х, на гранитных и сикоморовых саркофагах, на пеленах мумий, на м е д ­ н ы х досках, на ж е л е з н ы х плитах, на урнах и стеллах, на драгоцен­ н ы х ш а л я х, покрывающих гробы халифов, на с к о л ь з к и х полах сре­ дневековых соборов и на столбиках из песчаника. Я глядел на эти нагробные паспорта в степях и пустынях, на Чернавском погосте и на Константинопольских Полях Смерти, на В о л х о в о м кладбище и под Дамаском, где среди песков стоят несметные рогатые бугорки из глины в виде седла, в московском Донском монастыре и в Иосафатовой Долине под Иерусалимом, в Петропавловском Соборе и в к а т а ­ комбах на Аппиевой дороге, на берегах Бретани и в сирийских крип­ тах, над прахом Данте и над могилой дурочки Фени в Задонске. А есть отчего впасть в парадоксальность, сударыня! В ы с к а ж е т е, что в ы говорили не о том. В а с, как и многих других, возмущают надпи­ си вот вроде этих, то есть те, что вкривь и вкось покрывают р а з в а ­ лины романтических замков и башен, внутренности в ы ш к и над к у ­ полом римского Петра, ворота на Байдарском перевале, в е р х у ш к у пирамиды Хеопса, с к а л ы в Дарьяльском ущелье и в Альпах, где они бьют в глаза издалека, пишутся запасливыми путешественниками красной и белой краской? В а с приводит в негодование проявление пошлости, обывательщины, к а к говорят в подобных случаях, — дер­ зость мещанина, прикладывающего свою р у к у всюду, где он ни ступит?

— В негодование я не прихожу, — сказала дама, — но что над­ писи эти в достаточной мере противны, не скрываю.

В ы, ваше в ы с о ­ копревосходительство, нынче в философском настроении и хотите в ы с к а з а т ь, очевидно, ту бесспорную истину, что все, мол, суета сует и что перед лицом Господа Бога совершенно равны и Данте и к а к а я то Феня. Мол, река времен в своем течении уносит все дела людей, то есть и Хеопса, и Фрица, и Иванова первого и Иванова т ы с я ч у семьсот семьдесят седьмого. В ы эту Америку открыли? Да?

Но старичок только усмехнулся.

— В ы к а к н е л ь з я более проницательны, мой старый друг, — от­ ветил он. — З а свою долгую ж и з н ь я пришел к чудовищным в ы в о ­ дам относительно человеческого ума и человеческой осведомленно­ сти насчет д а ж е с а м ы х бесспорных истин и насчет возможности еще долго напоминать их без всякого риска. Кроме того, мне просто всег­ да очень нравились старые истины, с годами ж е я становлюсь прямо обожателем их, ибо ведь это только истерическим поросятам из н ы ­ нешних модернистов простительно думать, что мир лет десять тому назад стал совершенно неузнаваемым по сравнению со всей преды­ дущей мировой историей. Б ы л о время, когда и я весьма немногим отличался от прочих. Прочие посягали на Иванова седьмого, а я смо­ трю, бывало, на клинопись и думаю: « Х о т ь т ы и Вавилон построил и Сезостриса, к а к говорится, на голову разбил, а дурак!» Ну, а т е ­ перь я снисходительнее отношусь и к Навуходоносору и к Иванову.

— И д а ж е с нежностью, — сказала дама.

— И д а ж е с нежностью, — подтвердил старичок. — Только, знаете, я д а ж е и в б ы л ы е времена был порою ей подвержен. Вот х о т ь бы это: «посетили грешные». Помню, прочитал — и расчувст­ вовался ужасно. А х, до чего хорошо! К а з а л о с ь бы, зачем они распи­ сались? И что мне в этой Прасковье, в этом Ефиме? А вот хорошо, и прежде всего, к а к раз потому, что это не К а р л Великий, а именно какой-то никому неведомый Ефим, оставивший для меня, ему т о ж е неведомого, к а к бы частицу своей души в один из ее с а м ы х з а в е т н ы х моментов. А эти изодранные перстнями, точно паутиной покрытые зеркала в кабацких кабинетах? Н е у ж е л и они никогда не трогали вас? В е д ь в ы только подумайте: там, где-то в зале, играла м у з ы к а, а некто пьяный слушал, плакал, думал, что нет в мире несчастнее его судьбы, нет в ы ш е его чувств и повторял, что его «лебединая песня пропета», разрывал себе душу сладкими воспоминаниями о том будто бы счастье, которое будто бы было «когда-то». Пошлость, цыганщина? Но р а з в е важно, отчего именно счастлив или несчаст­ лив человек? В с е с л е з ы одинаковы, в с е они капли одной и той ж е влаги! Да и не так у ж отличен человек от человека, моя дорогая.

Р а з т ы Иванов и я Иванов — в чем разница? В том, что т ы седьмой, а я семнадцатый? Имя Иванова, написанное на могильном кресте, конеч­ но, звучит иначе, чем тогда, когда оно написано на садовой скамейке или в ресторане. А ведь в сущности, все человеческие надписи суть эпитафии, поелику касаются момента у ж прошлого, частицы ж и з н и у ж е умершей.

— Меня коммивояжеры, счастливы они или нет, все-таки не умиляют, Алексей Алексеевич, — сказала дама.

— А в иной час, — возразил старичок упрямо, — мне черт с ним, что он коммивояжер, раз этот «иной час» есть час его великой скорби или радости. Нет, надписи на з е р к а л а х меня у ж а с н о всегда трогали! Трогали и инициалы на скамейках и деревьях, в ы р е з а н ­ ные т о ж е по случаю того, что когда-то «была чудесная весна» и «хороша и бледна, к а к лилия, в той аллее стояла она...» Т у т опять то ж е самое: не все ли равно, чьи имена, чьи инициалы, — Гете или Фрица, Огарева или Епиходова, Л и з ы из «Дворянского гнезда» или ее горничной? Т у т главное в с е - т а к и в том, что была «до ланит в о с ­ х о д я щ а я кровь» и заветная скамья, что «шиповник а л ы й цвел» (и, конечно, отцвел в свой срок), что б л а ж е н н ы е ч а с ы проходят и что надо, необходимо (почему, один Бог знает, но необходимо) х о т ь к а к нибудь и хоть что-нибудь сохранить, то есть противопоставить смерти, отцветанию шиповника. Т у т вечная, неустанная наша борь­ ба с «рекой забвения». И что ж е, разве эта борьба ничего не дает, разве она совсем у ж е бесплодна? Нет, т ы с я ч у раз нет! Ибо ведь в противном случае все пошло бы к черту — в с е искусства, вся поэ­ зия, все летописи человечества. З а ч е м бы в с е это существовало, если бы мы не ж и л и ими, то есть, говоря иначе, не продолжали бы, не поддерживали ж и з н ь всего того, что н а з ы в а е т с я прошлым, б ы в ­ шим? А оно существует! У людей три тысячи л е т навертываются с л е з ы на глаза, когда они читают про с л е з ы Андромахи, п р о в о ж а ю ­ щей с ребенком на р у к а х Гектора. Я сорок л е т умиляюсь, вспоми­ ная умиление, с каким выводили свои каракули Ефим и Прасковья.

И посему да здравствуют во веки веков и Андромаха, и Прасковья, и Вертер, и Фриц, и Гоголь, и Иван Никифорович, полтораста лет тому назад скушавший в Миргороде дыню и записавший сие со­ бытие!

И, поднявшись со скамьи, старичок снял шляпу и, странно у л ы ­ баясь, потряс ею в в о з д у х е.

28. 6. 24.

МЕТЕОР Рождество, много снегу, ясные морозные дни, извозчики ездят резво, в ы з ы в а ю щ е, с д в у х часов на катке в городском саду играет военная м у з ы к а.

В е р с т а х в трех от города старая сосновая роща.

Смеясь, переговариваясь, идут к ней по снежному полю, суют ногами в длинных ш в е д с к и х л ы ж а х, держа в правой р у к е длинные, тонкие палки с колесиками на конце, лицеист, гимназистка, в ы с о ­ кий и полный богатый молодой человек, кадет и курсистка в пенсне, очень близорукая, неловкая и очень обидчивая. Она одна молчит, идет старательно и х у ж е в с е х. В с е одеты так, к а к ходят на каток.

Одна она в настоящем л ы ж н о м костюме, в белой вязаной рубахе и такой ж е шапке.

Р о щ а близится, становится живописнее, величественнее, чернее и зеленее. Над нею у ж е стоит прозрачно-бледная круглая луна.

Справа чистое солнце почти касается вдали золотисто-блестящей снежной равнины с чуть заметным зеленоватым тоном.

Курсистка впереди всех, — порой спотыкаясь и роняя пенсне, она первая входит в рощу, в огромную снежную просеку среди мач­ т о в ы х сосен. Л ы ж н ы й костюм обтягивает ее большой зад и груди.

Живой, смуглый, широконосый кадет, не отставая от нее ни на шаг, все подсмеивается над ней, все острит. Она к а ж д ы й,раз зло и наход­ чиво отвечает ему, старательно делая свое дело. Однако, м е ж д у ними что-то есть.

В роще вечереет, морозит, высокое небо над просекой холодеет и синеет; далеко впереди, з а поляной, в е р х у ш к и н е с к о л ь к и х сосен, особенно высоких, краснеют. В роще еще слаще чувствовать себя молодым, праздничным, все время близким к какому-то счастью, д ы ш а т ь этим зимним эфирным воздухом. Лицеист ж д е т счастья напряженнее всех, двигаясь все время рядом с гимназисткой.

Спокойнее прочих богатый молодой человек с его всегдашним необыкновенно н е ж н ы м цветом лица, с его тонким, пятнистым, ари­ стократическим румянцем.

На поляне останавливаются, отдыхая и говоря все разом, м у ж ­ чины курят, и с п ы т ы в а я от табаку особенное наслаждение. У в с е х блестящие глаза, легкий иней на ресницах.

— Теперь куда?

— Конечно, вниз, на реку!

— А вон, господа, еще л ы ж н и к и !

— К т о это? Н е у ж е л и Ильины? В о т приятная встреча!

Пролеты в ы с о к и х аллей расходятся от поляны во все стороны.

В той, что ведет прямо к реке, приближаются две фигуры, м у ж ч и ­ на и женщина. С л ы ш е н звонкий женский смех, к а ж у щ и й с я при­ творным.

— Кто это? — спрашивает гимназистка лицеиста. — В ы лучше меня видите.

— В а ш и партнеры по любительскому спектаклю. З а л е с с к а я с Потемкиным.

— А х, я не хочу встречаться с ними. Я ее терпеть не могу. Уйдем куда-нибудь. Встретимся с нашими на лугу.

— Слушаю-с. — Господа, м ы вам пока откланиваемся. До скоро­ го свидания на реке.

— Это почему? — спрашивает кадет, нелепо в ы к а т ы в а я глаза.

— Что сей внезапный сон значит?

— Нам пора отношения выяснить, — отвечает гимназистка, с м е ­ ясь. — A u revoir, господа. М о ж е т е нам завидовать.

И, в з я в ш и с ь з а руки, лицеист и гимназистка е д у т в просеку на­ право. И х провожают напутственными криками, шутками.

У лицеиста крепко бьется сердце. Он чувствует, что она под ви­ дом шутки, с той спокойной и удивительной смелостью, на которую способны только женщины, сказала правду. Он знает, что з а эти праздничные дни все сказано без слов м е ж д у ним и ею, что они ж д у т только момента и решительности осуществить это сказанное без слов. И вот этот момент внезапно настал. Однако, она идет и молчит, и его волнение увеличивается сомнением, не ошибается ли он.

Она молчит, она спокойно и к а к ни в чем не бывало двигает л ы ­ жами. От волнения молчит и он, или ж е говорит что-нибудь явно ненужное.

— Хотите идти слева? Т у т г л у б ж е снег...

— Нет, спасибо, мне очень х о р о ш о...

И опять молча суют они л ы ж и, слегка наклоняясь вперед. Снег вокруг, среди сосновых розоватых стволов, становится все глубже, белее, сосны все освеженнее. Вечер мягко меняет краски, все боль­ ше сливаясь с воцаряющейся лунной ночью.

— Ох, я, к а ж е т с я, устала! — говорит она наконец, поворачивая к нему раскрасневшееся лицо и слегка улыбаясь. — К у д а м ы идем?

Мы заблудимся...

У него еще больше замирает сердце, но он отвечает, стараясь говорить как можно обыденнее:

— Е щ е немного. Скоро опять поляна и скамейка, — разве в ы не помните? В ы потише, поровнее. В о т т а к : раз, р а з... раз, р а з...

На поляне, возле скамейки, утонувшей в снегу, он отпускает ее руку и, только отпустив, чувствует, какое это было наслаждение д е р ж а т ь ее, к а к будто сосредоточившую в себе всю прелесть ее ж е н ­ ского существа.

Он утаптывает снег возле скамейки, срезает л ы ж е й снежную подушку с нее, смахивает платком сухие остатки снега. Она садится и на минуту блаженно з а к р ы в а е т глаза.

— К а к хорошо. К а к а я тишина. — К а к и е это птицы?

По к у с т а м м о ж ж е в е л ь н и к а перелетают толстые, зобастые, с красными грудками снегири.

— Это снегири.

— К а к они красивы!

— Хотите убью одного?

И он вынимает из кармана маленький револьвер.

— Нет, не надо, — говорит она с нерешительной улыбкой.

Т о л с т ы й снегирь перелетает ближе.

— Видите, он сам идет навстречу смерти. — Т а к я стреляю.

— Нет, нет, не надо.

— В ы боитесь?

— Нет, но не хочу...

Она слабо машет рукой на снегиря, но снегирь перелетает еще б л и ж е. И тотчас ж е, к а к хлопнувший кнут, раздается выстрел, от которого она в страхе з а к р ы в а е т глаза и з а т ы к а е т уши.

Снегиря на кусте у ж е нет. Промах, конечно? Подняв глаза к в е р ­ х у, они видят, что луна среди в е р х у ш е к сосен у ж е в сиянии и возле нее вьется серебристый ястребок, которого откуда-то спугнул в ы ­ стрел. Потом смотрят в к у с т ы. Снегирь взъерошенным комочком л е ж и т на снегу.

— Это совершенно неправдоподобно! — восклицает лицеист, к и ­ даясь к нему. — Из револьвера и вдруг попасть!

И еще напряженнее чувствует, что время идет, а они оба говорят и делают совсем не то, что надо.

— И в а м не ж а л ь ? — спрашивает она, разглядывая еще теплого снегиря.

— У в ы, ничуть! — шутливо выговаривает он с трудом, стукнув от внутренней дрожи зубами при в з г л я д е на ее губы, мех вокруг шеи, маленькие ботинки в снегу. — В ы запачкали кровью р у к у...

Она кладет снегиря на скамейку и поднимает на него глаза, к о ­ торые к а ж у т с я вопросительными и ждущими.

—• Дайте в ы т р у снегом...

Она протягивает руку. Он вытирает, замирая от нестерпимого ж е л а н и я целовать, кусать ее.

Вечера почти у ж е нет. Луна м е ж д у соснами у ж е зеркальная. В легкой тени от в е р х у ш е к сосен снег принял цвет золы, а на местах освещенных искрится.

— Однако, что ж е это м ы ? — говорит она, вдруг поднимаясь.

— М ы рискуем не найти и х. Идемте скорее!

И опять они берутся з а руки и поспешно двигают л ы ж а м и. Про­ ходит десять, пятнадцать минут...

— Постойте! Мы, к а ж е т с я, совсем не туда идем! Где мы? Опять какая-то поляна...

— Нет, верно, — говорит лицеист. — Видите, поляна покатая, это у ж е спуск к реке. М ы незаметно все время забирали влево.

Но она стоит, растерянно оглядываясь. Поляна глухая, в глубо­ ком снегу. Над головою у ж е совсем по ночному блещет луна, тени м е ж сосен черны, четки, на краю поляны тонет в сугробах черная изба без окон, снежная, п у х л а я к р ы ш а ее в с я играет белыми и си­ ними бриллиантами. Тишина мертвая.

— В ы куда-то завели меня, — говорит она негромко, у ж е с не­ поддельным страхом. — Идем назад.

Но он странно смотрит на нее и тянет ее за р у к у вперед.

— Давайте только заглянем в эту избу... На одну минуту...

Она делает несколько шагов, но возле избы решительно проти­ вится, останавливается и отнимает у него руку. Он, бросив л ы ж и, идет по твердому сугробу к раскрытой двери и, наклоняясь, с к р ы ­ вается в ее темноте.

Через минуту раздается из избы его голос:

— К а к здесь хорошо! Загляните хоть в окно! Н е у ж е л и в ы боитесь?

— Нет, но не хочу. Где в ы ? Пойдемте, поздно.

— К а к красив здесь лунный свет! Это что-то сказочное!

— Если в ы не выйдете, я уйду одна...

И, скрипя по морозному снегу, она подходит к окну, заглядывает в него:

— Где в ы там?

И вдруг ее ослепляет таким дивным, таким страшным и райски прекрасным зеленым светом от прорезавшего все небо и разорвавше­ гося метеора, что она вскрикивает и в у ж а с е бросается в дверь избы.

Через полчаса они снова в ы х о д я т на залитую луною поляну и у ж е до самой реки не могут произнести ни слова.

Париж, 27. 12. 20.

На склоне лес крутой и стройный Е щ е стоит, еще живой, В е р х у ш к и шепчутся покойно Бегущей по ветру листвой, И бестревожен щебет птичий, И гнезда крепки и т е п л ы...

Но тронул краскою лесничий Приговоренные стволы.

Любовь не кончилась — она Ж и в ь е м р а з л у к е отдана, Чтоб в снах и песнях д л и т ь с я...

И влагой перья вороша, Слетает к ней моя душа,

К а к в летний полдень птица:

Она — прозрачный водоем В именьи облачном моем И с радугой в соседстве, — Где в с е былое во плоти, Где можно бусинку найти, Потерянную в детстве;

Где можно молодость опять Цветком ромашки ощипать По лепестку, до «любит».

Любовь не кончилась — она Мне светит с голубого дна, Из самой тихой глуби.

Слепой ребенок на лугу Стоит, лицо подняв, — К нему летят, к нему бегут Д ы х а н ь я диких трав.

–  –  –

Под небом, озаренным луной, простирались беловатые стены, пря­ м ы е улицы, без единого дерева; ни стука шагов, ни собачьего лая.

Большой, безмолвный город был скоплением массивных неподвижных кубов — и ничем больше. Л и ш ь кое-где молчаливые бронзовые или мраморные фигуры з а б ы т ы х благотворителей города и великих людей прошлого смутно напоминали образ человека. А вернее, эти посред­ ственно сработанные идолы, бесчувственно восседавшие на вымер­ ш и х перекрестках, были как бы олицетворением наступившего цар­ ства неподвижности, стражами некрополя, где чума, камень и ночь, казалось, навсегда задавили человеческий г о л о с...

«Теперь первое ж е с в е ж е е дуновение наступающего вечера при­ носит что-то вроде н а д е ж д ы. В с е в ы с ы п а ю т на улицу, без умолку о чем-то говорят, спорят, ссорятся или флиртуют — и под красным июльским небом город, полный обнявшихся влюбленных и шума, постепенно отплывает в близкую у ж е ночь.

Напрасно к а ж д ы й в е ­ чер на бульварах какой-то старик в широкополой шляпе и с арти­ стическим галстуком, пробираясь сквозь толпу, повторяет без кон­ ца: «Бог велик, придите к Нему». В с е устремляются не к Богу, а к тому, что к а ж е т с я им более н е о т л о ж н ы м в эту минуту, чем Бог. Сна­ чала, пока они думали, что эпидемия — обычная, вроде эпидемии гриппа, религия в их ж и з н и еще занимала полагающееся ей место.

Но когда они увидели, насколько дело серьезно, они ринулись на­ с л а ж д а т ь с я ж и з н ь ю. В е с ь страх, отражающийся на их лицах, к в е ­ черу, в горячих и п ы л ь н ы х сумерках, превращается в какое-то бре­ довое, расхлябанное возбуждение, в какую-то пьяную «вольную в о ­ лю», от которой их в с е х будто лихорадит...» (Из дневника Тарру).

О д н а ж д ы Коттар пригласил Тарру в городской театр. Р а з в не­ делю иногородняя труппа, приехавшая на гастроли как раз перед эпидемией ч у м ы и в ы н у ж д е н н а я остаться, давала «Орфея и Еврид и к у »... Постановка все еще делала «полные сборы». Коттар и Т а р ­ ру сидели в л о ж е, смотрели на партер, переполненный нарядной публикой. В сияющем свете, под сдержанные з в у к и настраиваемых инструментов, люди чинно проходили к своим местам, изящно рас­ кланивались. Легкий ш у м приличных, у ч т и в ы х разговоров успо­ каивал, давал какую-то уверенность, помогая з а б ы в а т ь мысли, в ы ­ званные темными улицами города. Фраки и вечерние т у а л е т ы от­ гоняли чуму.

В е с ь первый а к т Орфей с легкостью источал свои ж а л о б ы, н е ­ сколько женщин с большим изяществом комментировали его горе, и любовь воспевалась в грациозных ариях. Во втором акте кое-кто обратил внимание на какие-то тремоло в арии Орфея, не предусмот­ ренные партитурой; с некоторым преизбытком пафоса, Орфей умолял в л а д ы к у ада внять его слезам. Несколько отрывистых, угловатых, странных ж е с т о в Орфея самые тонкие из зрителей истолковали, к а к эффектную стилизацию, еще углублявшую толкование арти­ стом своей роли.

Лишь когда дошло до третьего акта, до дуэта Орфея и Евридики, в з а л е почувствовалось некоторое недоумение, тревога. И — как будто певец только и ж д а л этого движения в публике, или, еще вер­ нее, будто испуганное перешептывание в з а л е убедило его в р е а л ь ­ ности его ощущений, — именно в эту минуту он приблизился к рампе, двигался как-то нелепо, широко расставив руки и ноги, в своих античных одеяниях — и т я ж е л о упал посреди декооаций. Эти декорации были несуразны всегда, но только сейчас несуразность их все ощутили столь явственно и столь резко; в тот ж е миг ор­ кестр умолк, сидевшие в партере поднялись и медленно направи­ лись к выходу, — сначала молча, как в ы х о д я т из церкви после панихиды по покойнике, или из комнаты, куда входили покойни­ к у поклониться; дамы поднимали свои ш л е й ф ы и нагибали головы, м у ж ч и н ы вели спутниц под руку, следя, к а к б ы спутница не наткну­ лась коленкой на сиденья кресел. Но постепенно все убыстряли ш а ­ ги, шепот перешел в восклицания, толпа поспешно бросилась в гар­ деробную — и у выходов образовалась давка, поднялся крик.

Коттар и Тарру, — они ограничились тем, что встали со своих мест, — смотрели на символ того, что произошло с и х прежней ж и з ­ нью: на сцене — чума в облике развинтившегося комедианта, а в зале — в с я роскошь, вдруг ставшая ненужной, в виде з а б ы т ы х в е ­ еров и к р у ж е в н ы х накидок на красном бархате кресел...

Когда Риё приехал, отец и мать стояли у постели. Ребенок л е ж а л неподвижно, не ж а л у я с ь, и покорно дал себя осмотреть. Подняв го­ лову, врач встретил в з г л я д судьи, увидел бледное лицо матери, с платком у рта; расширенными глазами она следила за движением рук доктора.

— Это т о самое, не так ли? — спросил судья холодным тоном.

— Да, — ответил Риё, всматриваясь в ребенка.

Г л а з а матери еще больше расширились, но она по-прежнему мол­ чала.

Судья т о ж е помолчал, затем сказал, понизив голос:

— Т а к... Ну, что ж е, доктор, м ы д о л ж н ы сделать то, что пред­ писано.

Риё избегал смотреть на мать, которая все еще держала платок у рта.

— Это будет сделано быстро, — е с л и я могу от в а с позвонить, — ответил он нерешительно.

Господин Отон в ы з в а л с я проводить его.

Врач повернулся к его жене:

— Мне очень ж а л ь, — сказал он. — Надо бы, чтобы в ы собрали вещи. В ы сами знаете, к а к и что.

Г о с п о ж а Отон смотрела в землю.

— Да, — проговорила она, кивнув головой. — Я сейчас все сде­ лаю.

Перед уходом Риё спросил, не н у ж н о ли им чего-нибудь. Не от­ вечая, ж е н а судьи смотрела на него. Судья на этот раз отвел глаза.

— Нет, — оказал он и проглотил слюну. — Но спасите моего ре­ бенка.

Карантин, в начале эпидемии бывший простой формальностью, теперь проводился очень строго. Членов одной и той ж е семьи и з о ­ лировали друг от друга: не исключалась возможность, что кто-ни­ будь из них заразился. Доктор Риё объяснил судье, — судья сказал, что считает эту меру разумной. Но он так посмотрел на ж е н у, а ж е ­ на на него, что стало ясно, к а к расстроены они предстоящей раз­ лукой.

Ребенка перевезли во вспомогательную больницу, — вернее, в школу, где поставлено было десять кроватей. Сутки спустя доктор Риё убедился, что н а д е ж д ы на выздоровление нет. Маленькое тело мальчика не сопротивлялось болезни. Слабые руки и ноги были не­ п о д в и ж н ы : бубоны мешали ему шевелиться. Риё решил испытать на нем серум, только что открытый Кастелем. В тот ж е вечер он сам сделал ему укол, но мальчик никак не реагировал.

На заре все участники санитарной группы сошлись у постели ре­ бенка, чтобы увидеть, что даст этот решающий опыт.

Ребенок у ж е не л е ж а л неподвижно, к а к раньше: он судорожно метался. Врач, К а с т е л ь и Т а р р у были подле него с ч е т ы р е х часов утра. Тарру сидел у изголовья, согнувшись. В ногах, рядом с Риё, продолжавшим стоять, на постели сидел К а с т е л ь и с подчеркнутоспокойным видом читал какую-то старую книгу. Пришел Панелу*), — он встал, прислонившись к стене, с другой стороны кровати. Его лицо в ы р а ж а л о страдание; на покрасневшем лбу были морщины — следы усталости этих дней, когда он не ж а л е л своих сил. Светало быстро; в глубине классной комнаты, на доске, у ж е можно было ра­ зобрать цифры и буквы, оставшиеся нестертьгми с последнего уро­ ка алгебры. В о ш е л Рамбер, прислонился к соседней кровати, в ы н у л сигареты. В з г л я н у в на ребенка, он положил пачку обратно в карман.

В с е они у ж е видели, к а к умирают дети — эпидемия, у ж е месяцы, косила без разбора. Но никогда еще им не случалось часами наблю­ дать страдания умирающего ребенка. Конечно, муки, на которые бы­ ли обречены эти ни в чем неповинные существа, всегда казались им тем, чем они были в действительности: скандалом. Но до сих пор они возмущались как бы абстрактно, потому что никогда им не при­ ходилось т а к долго смотреть на агонию одного из этих невинных.

Ребенок внезапно согнулся и застонал. Несколько долгих секунд его судорожно сводило, к а к бы трепало, трясло — будто хрупкий каркас его гнулся под страшным ветром чумы. Затем порыв стих, лихорадка, казалось, проходила; он л е ж а л, т я ж е л о дыша, словно на в л а ж н о м отравленном берегу — и этот покой у ж е походил на смерть.

Когда горячая волна коснулась его в третий раз и ч у т ь - ч у т ь припод­ няла, мальчик согнулся вдвое, сполз б л и ж е к ногам кровати, как бы отступая от сжигавшего его огня, и стал сильно и быстро дергать головой и сбрасывать с себя одеяло. К р у п н ы е с л е з ы потекли из его ^воспаленных глаз по свинцового цвета лицу. Обессиленный, дергая костлявыми руками и ногами, — его тельце словно почти растаяло за эти восемь часов, — он п р и ж а л с я к смятой постели в гротескной позе распятого.

Тарру нагнулся и своей большой ладонью отер с маленького л и ­ ца с л е з ы и пот. К а с т е л ь захлопнул книгу и несколько минут смотСвященник (Ред.) рел на больного. Он заговорил, но д о л ж е н был з а к а ш л я т ь с я, чтобы окончить фразу, потому что голос его дрогнул.

— Утреннего облегчения не было, не правда ли, Риё?

Риё ответил, что нет, но что ребенок сопротивляется болезни дольше обычного.

Панелу, всей т я ж е с т ь ю опиравшийся на стену, глухо проговорил:

— Если ему суждено умереть, он только больше промучается.

Риё стремительно повернулся к нему, открыл рот, собираясь чтото сказать, но промолчал, сделав видимое усилие, чтобы сдержать себя, и снова стал смотреть на ребенка.

На стенах, побеленных известкой, свет из розового становился ж е л т ы м.

З а окном брезжило утро; чувствовалось, что днем будет ж а р к о. Ребенок, по-прежнему л е ж а в ш и й с з а к р ы т ы м и глазами, не­ много успокоился. Его руки, х у д ы е и скрюченные, слегка гладили одеяло. Потом он стал трогать одеяло около колен, внезапно согнул ноги и перестал двигаться. Он открыл г л а з а... На его осунувшемся и как бы з а с т ы в ш е м лице цвета серой глины открылся рот — и поч­ ти сразу ж е оттуда в ы р в а л с я долгий, монотонный крик. Крик этот наполнил всю комнату: р е ж у щ и й с л у х однообразно протестующий вопль. В этом вопле было так мало человеческого, что, казалось, будто он исходил от в с е х людей сразу. Доктор Риё стиснул зубы, Тарру отвернулся. Рамбер подошел к кровати, остановился около К а с т е л я. Панелу смотрел на детский рот, запачканный болезнью.

Он опустился на колени — и всем показался естественным его жест, когда, немного з а д ы х а я с ь, но отчетливо, он с к а з а л сквозь непрекра­ щающийся крик: « Б о ж е, спаси этого ребенка!»

Мальчик продолжал кричать, и другие больные в комнате з а ш е ­ велились. Стонавшие в с е это время — стали стонать громче; стоны превратились в общий крик, покрывший слова молитвы, которую читал Панелу. Доктор Риё с ж а л пальцами прутья кровати, з а к р ы л глаза, почти пьяный от усталости и отвращения.

— Я лучше уйду, — сказал он. — Я больше не могу их выносить.

Б о л ь н ы е внезапно замолчали. И тогда доктор услышал, что крик ребенка слабеет, стихает, замирает совсем. Потом стоны вокруг в о ­ зобновились, но глухие — как далекое эхо той борьбы со смертью, которая только что окончилась. Да, борьба была кончена. С откры­ тым, но у ж е безмолвным ртом ребенок л е ж а л на смятом одеяле и простынях, словно вдруг уменьшившийся, съежившийся, со следа­ ми слез на лице.

Панелу подошел к кровати и благословил мертвого. В з я в свое пальто, он в ы ш е л из комнаты.

Риё в ы ш е л за ним, и пошел так быстро и с таким выражением лица, что когда он обогнал Панелу, священник остановил его.

— Ну, ну, доктор, — утешающе проговорил он. Риё резко отвер­ нулся.

— У ж этот-то ребенок, во всяком случае, был безгрешен! — с силой сказал он. — В ы это сами знаете!

Доктор быстро, раньше Панелу, прошел в дверь, пошел в глубь школьного двора. Сел на скамейку, отер пот, который струйками тек ему в глаза. Ему хотелось кричать — чтобы р а з в я з а л с я узел, давивший сердце. С к в о з ь ветви фикусов проступал душный зной.

Голубое утреннее небо покрывалось беловатой дымкой, в о з д у х от этого становился еще душней. Риё бессильно, сгорбившись, сидел на скамейке. Он глядел на ветки, на небо. Понемногу становилось лег­ че дышать, усталость проходила.

— Что ж е в ы так гневно ответили мне? — спросил за его спиной голос. — Для меня это зрелище т о ж е было невыносимым.

Риё повернулся к Панелу.

— Это правда, — сказал он. — Простите меня. Но усталость — это ведь все равно, что с у м а с ш е с т в и е... И бывают часы, когда я не ч у в с т в у ю ничего, кроме возмущения.

— Я понимаю, — пробормотал Панелу. — Это возмущает нас, потому что п р е в ы ш а е т меру человеческого. Но, м о ж е т быть, м ы дол­ ж н ы были бы любить то, чего не м о ж е м понять.

Риё стремительно выпрямился. Он в з г л я н у л на Панелу со всей силой и страстью, на которую был способен, резко качнул головой.

— Нет, отец мой, — сказал он. — У меня о любви другое пред­ ставление. И я до самой смерти не соглашусь полюбить этот сотво­ ренный Богом мир, в котором страдают дети.

По взволнованному лицу Панелу прошла тень.

— А х, доктор, — проговорил он с грустью. — А я вот понял, что называется благодатью.

Риё снова т я ж е л о опустился на скамейку. Он опять чувствовал большую усталость.

Немного мягче, чем раньше, он ответил:

— На меня благодать не сойдет, я знаю. Но я не хочу об этом спорить с вами. М ы работаем вместе, ради дела, которое объединяет нас, — объединяет поверх богохульств и поверх молитв. И только это в а ж н о.

Панелу сел рядом с доктором. Он был взволнован.

— Да, — произнес он. — В ы т о ж е работаете ради спасения л ю ­ дей.

Риё попробовал улыбнуться.

— Спасение людей — это слишком громкие для меня слова. Т а к далеко я не иду. Их здоровье — вот что меня интересует. П р е ж д е всего — их здоровье.

,Пане,лу хотел что-то сказать.

— Доктор, — начал он. И оборвал. По его лицу т о ж е потекли струйки пота. Он пробормотал «до свиданья», и поднялся. Г л а з а его блестели. Он у ж е повернулся, когда Риё, сидевший в задумчивости, т о ж е встал и сделал шаг в его сторону.

— Простите еще раз, — сказал он. — Эта в с п ы ш к а больше не повторится.

Панелу протянул ему р у к у и с грустью с к а з а л :

— А я так в а с и не убедил!

— К а к о е это имеет значение? — ответил Риё. — Я ненавижу только смерть и зло, в ы это знаете. И, хотите в ы того или нет, м ы с вами в союзе: наш общий удел — страдать от смерти и зла и с ними бороться.

Риё не в ы п у с к а л руки Панелу.

— Видите, — сказал он, не глядя на него, — д а ж е Бог у ж е не в силах нас разлучить.

Когда доктор Риё приехал к старому астматику, небо у ж е было объято ночью. Далекий шум праздника свободы проникал в спальню.

— Что ж, они правы, что веселятся, — сказал старик. — К а к говорится, всякое нужно на свете. А в а ш коллега — какие у него планы?

З в у к в з р ы в а, нескольких в з р ы в о в, донесся до них. З в у к б ы л мирный: ребята запускали в небо разноцветные шутихи, ракеты.

Это был фейерверк.

— Тарру? Он умер, — ответил врач, в ы с т у к и в а я хрипящую грудь старика.

— А, — сказал тот коротко, с изумлением.

— Заразился чумой, — добавил Риё.

Астматик помолчал, затем проговорил:

— Да, лучшие уходят, такова ж и з н ь... Он был из тех, кто не тратит слов попусту... Другие стрекочут: «Ах, это была чума, ах, м ы перенесли эпидемию чумы!» Е щ е немного и, к а ж е т с я, они потребу­ ют, чтобы и х наградили орденом. А что, собственно, значит эта ч у ­ ма? Это — ж и з н ь, вот и все.

— Принимайте ваше лекарство регулярно.

— О, не беспокойтесь. Я еще их всех п е р е ж и в у. Я-то знаю, как надо ж и т ь.

В д а л е к е опять раздались веселые крики.

Врач, у ж е уложивший свои инструменты, спросил:

— В ы позволите, я выйду на террасу?

— О, пожалуйста. В ы хотите посмотреть на толпу? К а к вам угод­ но. Т о л ь к о — они остались такими ж е, какими были, поверьте.

Риё направился к в ы х о д у.

—• С к а ж и т е, доктор, —• спросил астматик, —• это правда, что они собираются поставить памятник ж е р т в а м чумы?

— Да, об этом было в г а з е т а х...

— Я т а к и знал. И будут речи, к а к ж е без речей! — Старик хрип­ ло з а х о х о т а л с к в о з ь удушье. — Я и х отсюда с л ы ш у : «Наши мерт­ вые, наши погибшие!..» А потом будет б а н к е т...

Врач подымался на террасу. Огромное холодное небо мерцало над домами; около скал з в е з д ы казались твердыми, как кремни. Эта ночь немногим отличалась от той, когда Тарру и он приходили с ю ­ да, чтобы з а б ы т ь о чуме. Только море теперь сильней шумело у под­ н о ж ь я утесов. В о з д у х был неподвижен, легок, чуть солоноват от по­ дымавшегося порой, еле заметного теплого осеннего ветерка... В д а ­ ли стояло чернокрасное сияние бульваров и п л о щ а д е й... Б ы л а и л ­ люминация, разноцветные р а к е т ы озаряли ночь, и радостные крики доносились глухо, к а к в с п л е с к и... Коттар, Тарру, все, кого Риё л ю ­ бил и которых потерял навсегда, все были з а б ы т ы. Да, старый а с т ­ матик оказал правду: люди остались такими ж е, какими были. Но в этом и б ы л а их сила и в этом чувствовалась и х невиновность; и н е ­ смотря на боль, которую причиняла ему людская забывчивость, Риё сознавал свою близость к ним. И слушая радостный гул, нарастаю­ щий по мере того, как все больше и больше разноцветных снопов распадалось в небе, врач решил написать эту хронику: рассказать обо всем, чтобы не быть в числе т е х, кто молчит, чтобы засвидетель­ ствовать в пользу этих зачумленных... чтобы поведать ту истину, которая открывается в бедствиях; ту истину, что человек в ы з ы в а е т больше восхищения, чем презрения...

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО ИГОРЯ ЧИННОВА

ИВАН ЕЛАГИН

–  –  –

А будут на пленочной амальгаме, Где-то под веками мельтеша, Экранные люди в д ж а з о в о м гаме В ы к и д ы в а т ь сплющенными ногами Остервенелые антраша.

Пойми, мне помощь н у ж н а до зарезу, Пойми, я больше т а к не могу, Меня опять готовят к протезу, У ж е протянут холод ж е л е з а Где-то в бедном моем мозгу.

Я знаю их адские выкрутасы, Знаю, к чему это клонится все, Они мне сердце х о т я т из пластмассы В с т а в и т ь и в ы н у т ь сердце мое.

И никуда я от них не укроюсь, От них никуда мне не увильнуть.

Мой пассажир оставляет поезд.

Порожняком я трогаюсь в путь.

Я д а ж е смерти не удостоюсь.

Мне запретили отныне и впредь, По-человечески в с п ы х н у т ь, то есть По-человечески умереть.

Ни ангельских крыльев, ни эмпиреев, Ни райского сада, ни з в е з д н ы х люстр, А просто иссякнет заряд батареи И я, к а к машина, остановлюсь.

ВЛ, КОРВИН-ПИОТРОВСКИЙ

ТРИ РАССКАЗА

МОИ Д Е Р Е В Ь Я Я стоял на балконе, в ы х о д я щ е м на окучную и грязноватую нашу улицу, типичный парижский уголок, удаленный от исторических наслоений. Внизу, направо, небольшой, но густой монастырский сад волновался к а ж д ы м своим деревом.

Откуда-то слева непрестанно дул теплый, плотный ветер, мед­ ленно нагоняя облака. Б е з видимого напряжения он в р ы в а л с я в са­ мую гущу того или иного дерева, вращательным винтообразным дви­ жением разворачивал огромные ветви, п ы т а я с ь обнажить ствол. Это было невозможно. Сплошная масса сочнозеленых листьев шуршала, медленно к о л ы х а л а с ь и упруго возвращалась на место. Тогда ветер отступал, в последний раз оглаживал непокорную листву и обруши­ в а л с я на соседнее дерево. Можно было подумать, что огромный не­ видимый м у з ы к а н т поочередно трогает ж и в ы е клавиши и внима­ тельно слушает одному л и ш ь ему внятную м у з ы к у.

Оттого, что выступом дома я был защищен от воздушного напо­ ра, вид разыгравшегося сада был особенно пленителен и прекрасен.

Неизвестно откуда, к а к брызга в о д ы над бегущей волной, по в о з ­ д у х у пронеслась звездочка цветущей липы, задела щеку и упала на мое плечо.

Я положил ее на ладонь и явственно ощутил нежный и с детства знакомый запах. И сразу ж е мной овладели воспоминания.

Я люблю эти возвращения в прошлое, порой д а ж е в ы з ы в а ю и х сам; не потому, что настоящее к а ж е т с я мне н е н у ж н ы м или лишен­ ным значения, но потому, что без этого мучительного дара м ы были бы о с у ж д е н ы на полное одиночество. Настоящее, навсегда оторван­ ное от всего, что заполняло нас когда-то, неуклонно скользящее в пустоту, которую нам не с у ж д е н о оживить, — это ложное время м е р т в ы х. Лишь труп не знает воспоминаний и не н у ж д а е т с я в них.

Г л я д я на милые лепестки и узелки, приютившиеся в моей ладо­ ни, я увидел вдруг деревья, шумевшие когда-то возле моего дома.

Они были огромны. Никогда и нигде я не встречал больше т а к и х великолепных лип, в несколько охватов, почти грозных в своем в е ­ ликолепии.

В особенности одна, ближайшая к моему окну. По виду ей было л е т триста, б ы т ь м о ж е т более, — я не знаю, — да и кто мог бы опре­ делить ее возраст?

Ее ветви широко раскинулись над землей, одна из них легла на крышу, придавила ее всей т я ж е с т ь ю, к а к бы п ы т а я с ь расплющить ее или, наоборот, охранить от в с е х непогод.

В детстве я любил забираться туда и помечтать, скрытый от всех, плененный высотой и светом.

С десяток подобных деревьев росло з а домом, — з а ними сразу начиналось пространство без имени; поля, степь, нивы, — в с е это были слова, не в ы р а ж а ю щ и е подлинного смысла.

Недалеко от черты горизонта высились два кургана — и х н а з ы ­ вали татарскими могилами — над курганами синева, бродячие обла­ ка и еще что-то, с блеском летающее в этом пространстве. Это был целый мир, неотразимо действующий на сознание и овладевающий душой навсегда.

Дальше были другие миры, т о ж е прекрасные, но красота эта б ы ­ ла у ж е иного порядка.

Страна, почти не поддающаяся измерению, здесь, среди моих лип, стала осязаемой, наглядной, непреложной.

Деревья наши были несокрушимы и священно неприкосновенны.

Когда пришлось спилить одну ветку, наглухо забившую окна в сто­ ловой, это в ы з в а л о много пререканий и с л е з...

Никакой дровосек не мог бы повалить нашего великана; понадо­ билось бы сосредоточить огонь многих батарей, чтобы умертвить его, он к а з а л с я бессмертным.

И все ж е, п о з ж е, мне пришлось увидеть своими глазами безо­ бразные и неизлечимые раны в самой его середине. Оттуда, как су­ х а я мочалка, торчала н а р у ж у обгоревшая ж е с т к а я древесина. Г о ­ лые, у з л о в а т ы е сучья, и з ж е в а н н ы е и расщепленные на изломе, н е ­ ловко топорщились в разные стороны.

Красавица липа, вступившая в четвертый свой в е к, была беспо­ щадно расстреляна. В сквозные д ы р ы ствола просвечивало голубое небо; это напоминало глаза, еще сохранившие первоначальный свой цвет, но навсегда утерявшие способность видеть. Кое-где с усилием пробивались с в е ж и е ростки, но в них не было обещания.

Дерево умирало.

Именно под этой липой, в л у ч ш у ю ее пору, хорошо было сидеть з а чайным столом и, полузакрыв глаза, долго слушать в а ж н ы й и снисходительный шорох, наполняющий всю окрестность.

Подруга моего детства, девочка с толстой косой, любила этот н е затихающий шум.

Я привык к ней и часто не замечал ее присутствия.

В с я она была легкая и закругленная, не знающая ушибов; с м е я ­ л а с ь просто, плакала без огорчения, вспылить могла и з - з а пустяка, но с тем, чтобы обиду з а б ы т ь навсегда.

В о т она, удивительно взрослая, в р а з д р а ж а ю щ е м ритме покачи­ вается в кресле-качалке, и от каждого движения легкая материя на ее груди то собирается в тугие морщинки, то так плотно натягивает­ ся, что невозможно оторвать взгляд. Мелкие липовые цветочки па­ дают на ее волосы, забираются в неглубокий в ы р е з кофточки, а дре­ весный шепот натекает непрерывной волной.

И ни с того, ни с сего во мне созревает вдруг смутное, но мучи­ тельное ж е л а н и е объясниться ей в любви.

Я не знаю, к а к сделать это, слова помешали б ы мне, и я молчу.

От этого молчания она перестала качаться, подняла руку, н е о ж и ­ данным, настороженным движением расстегнула кофточку и обна­ ж и л а то место под сердцем, где чернильным карандашом было на­ писано мое имя.

Я з а х л е б н у л с я собственным дыханием, опустил глаза, помедлил и пьяной походкой у ш е л в дом.

Я стоял у окна, смотрел на дорожку, уводящую к калитке и ждал.

Она прошла медленно, не спеша, и я знал, что она не вернется.

Мне хотелось крикнуть ей вдогонку, в ы б е ж а т ь, остановить ее, но я продолжал стоять неподвижно, к а к в столбняке.

Заскрипела и хлопнула калитка, — от этого ко мне вернулся слух.

Широкий и свободный шум, лившийся сверху, словно подхватил меня. Я стал прислушиваться к умному и ласковому говору листвы, но тоска моя все усиливалась.

М ы встретились много времени спустя. Я лениво к о в ы л я л по глу­ хой и пустынной улице, где теплая п ы л ь серым бархатом легла на кусты, разросшиеся у забора. После ожесточенного боя мало зна­ комый городок снова принял обычный свой сонный вид, и неизвест­ но было, зачем я бреду по этой дремотной, широкой улице, под зной­ ным летним солнцем, обжигающим плечи, которым хотелось отды­ х а и прохлады.

Ч у ж а я ж е н а стояла на крыльце просторного дома и пристально в г л я д ы в а л а с ь в меня. Я узнал ее сразу. М ы очень обрадовались друг другу и не скрывали нашей радости. Я вошел в тихий ее дом, наскоро выпил стакан чаю, наскоро обнял ее, неловко простился, и снова захромал дальше еще более усталый и обозленный. Впереди меня ж д а л и новые бои и новые поражения.

Я шел, с трудом волоча ноги, и досадовал, что пышная тень ч у ­ жого сада мне недоступна, а редкие ее пятна, к а к б ы выплеснутые на дорогу, у н ы л ы и безотрадны. В с я душа моя ж д а л а вечера, и б ы ло мне невдомек, что несносный этот день у ж е поставил вопрос, на который всегда отвечают с опозданием и по-разному: почему самая ж а л к а я молодость, в которой не было ничего, ну — совсем ничего, что з а с л у ж и в а л о бы внимания, о к а з ы в а е т с я вдруг, в поздние наши годы, упоительной и прекрасной?

Не значит ли это, что в свое время м ы просто не догадывались быть счастливыми? Прозевали, проспали, проворонили то самое, для чего и дана нам прекрасная наша молодость?

И что, если поздние наши сожаления о ней в свою очередь ока­ ж у т с я когда-нибудь высоким, но не оцененным даром, утеряв кото­ рый мы в тот ж е час утеряем решительно все, д а ж е сознание п о ­ следней потери?

Мало ли что м о ж е т прийти в голову человеку, который случай­ но в ы ш е л на балкон, чтобы слегка проветриться от табачного дыма.

Я стоял, смотрел и прислушивался. В н и з у волновался монастыр­ ский сад, деревья переговаривались, но голоса и х были невнятны.

Облака слева надвинулись совсем близко, первая капля д о ж д я упала мне на руку. Я вошел в комнату и затворил з а собою дверь.

СЧАСТЬЕ

Я возвращался на батарею. Городок, в котором я по разным д е ­ лам проваландался дня два, показался мне уменьшенным наполо­ вину. Ж и т е л е й в нем оставалось мало, вид у них был напуганный, и нищета — обычный спутник исторических событий — била в гла­ за. На центральной улице, где еще недавно красовались магазины и чистенькие кафе, почти не осталось домов; дикая тра^а обволакива­ ла безобразные камни, в а л я в ш и е с я на разбитых тротуарах.

Городок едва дышал, и я оставил его без сожаления. Письмо, к о ­ торого я никак не ж д а л, или, правильнее, о ж и д а л слишком долго, было прочитано мной несколько раз, но мне хотелось поскорее до­ браться до батареи, и там перечитать его снова, обдумать к а ж д о е слово, заключенное в нем, хорошенько насмотреться на милый, не очень разборчивый почерк, — быть м о ж е т в ы и с к а т ь м е ж строк то, о чем не говорилось, — словом, я был счастлив, и счастье не покида­ ло меня всю дорогу.

Мне предстояло одолеть верхом километров тридцать, чтобы до­ браться вовремя, не утомляя лошадь зря; я в ы е х а л очень рано и потому необыкновенно остро ощущал и собственную свою молодость и прелестное утро, как бы в с т а в ш е е ей навстречу.

Сразу ж е за городком начиналось голое пространство, исчерчен­ ное колючей проволокой. Давно оставленные окопы, частью у ж е об­ валившиеся, доходили до самой дороги. В с е это, вероятно, портило п е й з а ж, — но в непривычной чистоте и тишине, в странной мягко­ сти, которой были полны очертания окрестных холмов, и в том, что безоблачное серое небо было чудесного ж е м ч у ж н о г о оттенка, — в полном отсутствии ярких красок и движений, — во всем этом угады­ валась такая свобода, такой скрытый полет, что невозможно б ы ­ ло не восхищаться этим пейзажем.

День был серый и теплый, склонный к дождю, но легкий в о з д у х источал матовое сияние, где отсутствовал солнечный блеск. Д а ж е невозможно было определить с точностью, где в этот час находилось солнце.

Леди, моя р ы ж а я полукровка, изящно выбрасывала стройные но­ ги, изредка пофыркивала, чуть поворачивала красивую голову на­ право, откуда изредка доносились з в у к и артиллерийской стрельбы.

Видно было, что она н а с л а ж д а е т с я собственным движением, и что счастье, овладевшее мною, сообщалось и ей.

Повинуясь малейшему указанию, она то замедляла шаг, то пере­ ходила на неутомительную рысь, и слабое поскрипывание седла еще более подчеркивало м у з ы к а л ь н у ю тишину, заполнявшую с л у х.

В д р у г она резко подалась в сторону, и я сразу ж е отыскал причину ее тревоги.

В д о л ь дороги неряшливо торчали жерди полевого телефона, про­ вода на них местами обмякла, обвисли, — все это случайное соору­ жение казалось у н ы л ы м и бесполезным. На ближайшей жерди, чер­ ной и мокрой, нахохлившись сидел разноцветный попугай и смот­ рел на нас без любопытства. Великолепное его оперение, трагичес­ кое в своей неправдоподобной красоте, переливало всеми цветами радуги.

Он так в ы з ы в а ю щ е в ы д е л я л с я на общем сером фоне, что непо­ нятно было,.почему ж а д н ы е вороны до сих пор не заклевали его;

быть м о ж е т потому, что вороны были слишком с ы т ы и не н у ж д а ­ лись в новой пище. Он что-то бормотал про себя и озабоченно суту­ лился.

Я проехал мимо, у д и в л я я с ь его одиночеству и обреченности.

Вокруг, насколько х в а т а л глаз, не было человеческого ж и л ь я, л и ш ь остатки какой-то сожженной фермы дотлевали в соседней л о ­ щине.

Я впервые заметил, что меня о к р у ж а е т пустыня, и невольно стал думать о сказочных первобытных лесах, где водятся еще огнеподобные птицы, похожие на цветы, о цветах, убивающих своим запахом, о разнообразии и богатстве экзотических стран, с детства знакомых мне по авантюрным романам, и мне стало грустно от мысли, что все это не для меня.

Но поздняя осень, у ж е не по праву и з л и в а в ш а я на меня свое по­ чти весеннее тепло, непрерывно напоминала о себе н е ж н ы м ш е л е ­ стом и было в ней то, Что в существе разумном м ы зовем Возвышенной стыдливостью страданья.

Тютчевские строки, нивесть откуда пришедшие, все в р е м я з в у ч а ­ ли во мне, их хотелось повторять бессчетное число раз, и, повторяя, прислушиваться к летучим шорохам, возникающим где-то по сосед­ ству, быть м о ж е т в самой глубине души.

Чуждо и несогласованно, еще далеко за линией холмов, л е ж а щ и х впереди, прокатился густой неторопливый гул. Т я ж е л ы й снаряд, прозванный чемоданом, искал свою дорогу в сером, плотном небе, и земля трепетала в таинственном ожидании.

Потом послышался мягкий, но грозный з в у к разрыва, и з а г л у ­ шённое эхо прокатилось по всему горизонту.

Леди зашевелила ушами и убыстрила шаг. М ы возвращались до­ мой. В о т у ж е показался знакомый перелесок, за которым приютился обоз; вот у ж е вдоль опушки проскакал тонкий всадник и откуда-то долетел серебристый, необыкновенно чистый голос, посылающий ему вслед замысловатую брань.

Брань эта была заглушена новым разрывом, з а ним последовали другие. Готовилось наступление. Леди перешла на крупную рысь, и скоро меня окружили знакомые лица.

Б ы л о весело наблюдать, как боевая цель постепенно превраща­ ется в дьявольский фонтан. В с е там устремилось в в ы с ь : кирпичи, доски, поломанные стволы деревьев. Густой дым и особая ж и в а я п ы л ь слились в один огромный столб. Столб этот становился все тол­ ще и выше, он загибал куда-то в сторону, оседал, снова в ы т я г и в а л с я и, упершись, наконец, в небо, превратился в распластанный гриб, разъеденный по краям. З д е с ь и там прорывалось порой красноватое пламя, но в нем не было силы, которую придает огню ночь. Оно топ­ талось на месте, разлеталось на мелкие космы, трепыхало и п р и ж и ­ малось к земле.

Враг не в ы д е р ж а л обстрела и отступил. Солдаты, не спеша, до­ бежали до деревни, рассыпались по уцелевшим дворам, залегли в какой-то канаве.

Я поскакал вслед за ними. В с е во мне ликовало. Свидетель и у ч а ­ стник грозного разрушения, я как на к р ы л ь я х несся вперед, и сча­ стье мое неслось со мною. Дорогу преграждал низкий разворочен­ ный плетень, — резвая Леди в з я л а его одним махом и едва не смяла худого старика в овчинном тулупе. Он и у з л о в а т а я старуха с напряж е н н ы м вниманием тащили обугленное бревно, чтобы положить его на к у ч у т а к и х ж е обугленных бревен.

Я тронул повод. Леди потанцевала на месте, капризно вскинула голову и пошла вперед.

У колодца, на большом плоском камне, к а к ж е р т в а на языческом алтаре, бесстыдно разлеглась девушка с вырванным боком. Нелов­ кие люди пытались поднять ее, сделать что-то такое, чтобы ей пере­ стало быть больно, тормошили ее, — она стонала и исходила холод­ ной кровью. Леди попятилась и сама повернула назад.

Сразу ж е за околицей навстречу мне двинулась тишина. К а з а ­ лось, чья-то прилежная рука вынула из мира все звуки, к а к лишние з а н о з ы из обнаженного тела.

Леди дурачилась, играла, —- я дал ей шпоры, ударил хлыстом, — и она бешено помчалась по широкому мягкому полю. В лицо мне рванулся теплый сырой ветер, и от этого стало трудно дышать. Не­ вдалеке п р о ж у ж ж а л а случайная п у л я на излете, промелькнул су­ хой сломанный подсолнечник, разбрызгалась под копытом неглубо­ кая лужа.

Мне хотелось скакать без остановки все дальше и дальше.

На батарее меня встретили радостными восклицаниями, но я мол­ ча передал поводья вестовому и забрался в свою землянку, где долго курил в полном одиночестве.

Ночью, при тусклом свете свечи, я пытался ответить на письмо, так обрадовавшее меня накануне, но все слова казались мне в ы л у ­ щенными, лишенными теплоты и любви.

Б ы т ь м о ж е т, любовь и немыслима в мире, из которого смерть у ш л а, уступив место простому истреблению.

Об этом, конечно, н е л ь з я было писать.

Я курил, озабоченно придумывал х и т р ы е обороты и выражения, насильственно собирал в себе всю нежность, успевшую у ж е подто­ чить мое сердце, — и карандаш послушно выводил на шершавой бумаге мертвые знаки.

Я лгал. Эта л о ж ь, украшенная стихотворными цитатами, камен­ ной стеной стала м е ж д у нами; л у ч ш е м у скакуну не удалось бы одо­ л е т ь ее.

Т а к м ы и остались по разные стороны этой стены, к а ж д ы й со своей судьбой и со своим недоумением.

ФЛОРЕНЦИЯ В отличие от прочих итальянских городов, Флоренция откры­ вается не сразу. Путешественнику из породы перелетных птиц, на первый взгляд, она м о ж е т показаться скучноватой и грязноватой, — но непомерно высокие э т а ж и старых зданий настойчиво говорят о высокомерии их строителей, а узкие и кривые улицы все еще дышат изменой, предательством, убийством и з - з а угла.

Это город беспрерывной драки и заговоров. Здесь обитали т щ е ­ славие и гений, — их следы наизгладимы. К у д а бы в ы ни шли, в с ю ­ ду ступаете в ы по большим воспоминаниям, и оттого ваши шаги ино­ гда неуверенны.

Ныне этот город населен предприимчивыми провинциалами, к о ­ торые оживленно шныряют в толпе в с е с в е т н ы х бродяг, не смешива­ ясь с ними.

Автомобили, мотоциклеты и прочая дрянь ничего не придают го­ роду и ничего от него не отнимают. Два существования протекают параллельно, как две прямые, которым суждено встретиться лишь в бесконечности.

Летом синее небо и р ы ж и е черепицы к р ы ш и з л у ч а ю т ослепи­ тельный свет и зной, от них хочется у к р ы т ь с я в полутемных собо­ рах, и потому, быть м о ж е т, соборы здесь многочисленны и необы­ чайно обширны.

Очередная группа бродяг сразу ж е забралась в гробницу Медичи, — холодный мрамор зарокотал и послал им навстречу отчетливое свое эхо.

З д е с ь царил Микель А н ж е л о. Огромные статуи, в в ы в е р н у т ы х позах, говорили о необыкновенной силе души, о скрытом бунте и ж а ж д е бессмертия.

Гид в е ж л и в о у к а з а л на саркофаг, где распласталась огромная Ночь, и принялся объяснять анатомические ее совершенства. Посте­ пенно он перешел к догадкам.

Б ы т ь м о ж е т это была ночь Флоренции, потерявшей свободу, з а ­ думавшейся над бесславным своим падением: быть м о ж е т это был метафизический образ, не поддающийся разумному толкованию.

В с е могло быть так и иначе, но все толкования произвольны, — мрамор и з ъ я с н я л с я на собственном я з ы к е и не н у ж д а л с я в коммен­ тариях.

В нише в о з в ы ш а л с я М ы с л и т е л ь. Лицо его было закрыто вечной тенью, падающей от приподнятой решетки забрала. Сидел он в сво­ ем кресле так свободно, так непринужденно, словно к а ж д а я точка его тела никогда и не знала законов земного притяжения. Это был полный отдых и последнее размышление, освобожденное от в с е х оков.

В толпе прорывались восклицания. Гид явно устал и завирался.

Случайный слушатель, не примыкавший к группе, обмахнулся ш л я ­ пой и, неловко нарушая ряды, направился к в ы х о д у. В с е оглянулись на него, и ни у кого у ж е не оставалось сомнения, что прошел беглый русский князь, если это не просто ж у л и к, которому сегодня не по­ везло.

Он брел по улицам, не глядя на встречные бронзы и мраморы. В тесном городе скопилось слишком много красоты, — он был пресы­ щен ею.

Он слегка волочил ногу и без особого любопытства поглядывал на встречных. Е м у решительно нечего было делать в этой толкучке, и было совершенно необъяснимо, зачем и почему, из другого конца Европы, он попал сюда, нарушив все планы и предположения.

Добравшись до отеля, он повалился на диван, и проснулся лишь к вечеру. В комнате было прохладно и тихо.

Закурив папиросу, он приоткрыл ставень, посмотрел со своей в ы ш к и на город, и не у з н а л его.

В с е было мокро и неприветливо. Моросил мелкий, какой-то н е ­ ряшливый, чисто российский дождик; окрестные х о л м ы потонули в преждевременных сумерках, с Ф ь е з о л е ш е л туман. Вершина про­ славленного холма, увенчанная, к а к короной, старинным монасты­ рем, — была едва различима. К р ы ш и приобрели некрасивый бурый оттенок, и все широкое пространство внизу, еще недавно сверкав­ шее и п ы л а в ш е е, казалось теперь обыкновенным пустырем, з а к и ­ данным битым кирпичом.

Напротив, через улицу, чернел узкий двор, — там, с трудом в о ­ лоча цепь, вдоль натянутой проволоки прогуливалась Ж у ч к а. Г у ­ стая шерсть ее намокла и топорщилась клоками. Перегнувшись ч е ­ рез подоконник, он впился в нее взглядом, стараясь высмотреть р ы ­ ж и е пятна над умными и печальными глазами.

— Ж у ч к а, — тихонько позвал он, но она не расслышала или не поняла. Мягко перебирая лапами, низко опустив голову, она с к у ч ­ но тащила з а собой цепь и н е у к л ю ж е поджимала под себя ж а л к и й хвост.

Он ш в ы р н у л в нее окурок, окурок повертелся в в о з д у х е и упал в лужу.

— Начинается, — пробормотал он с раздражением, — к а к а я там Жучка!

Конечно, никакой Ж у ч к и здесь и не могло быть. Просто-напро­ сто душа его, к а к утопленник, плавала м е ж д в у х вод, в том слое, что н а з ы в а е т с я мертвой водой. Труп не опускается н и ж е и не в с п л ы ­ вет, пока не наступит разложение. Говорят, у пропащих поэтов в такие минуты з а р о ж д а ю т с я прекрасные стихи, но никто еще не з а ­ писал и х. Они теряются в последующих днях, расплываются, з а б ы ваются илц в ы р о ж д а ю т с я в посредственные строфы, способные в ы ­ з в а т ь досаду.

Сам он давно перестал писать, усвоив истину, что подлинное твор­ чество невыразимо и не терпит воплощения. Микель А н ж е л о, без­ жалостно разбивавший свои статуи или бросавший их на произвол судьбы, с л у ж и л тому примером. В о всем этом не было смысла, и ис­ к а т ь его было незачем.

Он смотрел на затуманенный Ф ь е з о л е, прислушиваясь к бряца­ нию собачьей цепи и думал, что эта цепь — единственная реаль­ ность, несмотря на в о з м о ж н ы е сомнения.

Флоренция, город вероломства и преступных страстей, раскры­ валась по-новому, — вся в туманах и обещаниях. Она полна была сожалений и ж е н с к и х имен; к а к с у х и е цветы, подхваченные ветром, они кружились, осыпались и кололи сердце шершавыми своими л е ­ пестками.

В прошлом он любил много и преданно, но и сам не знал, стал ли он от того х у ж е или лучше, беднее или богаче. К а ж д а я встреча, однако, д а ж е самая короткая, оставила после себя длительные в о с ­ поминания, они продолжают населять темную область, где-то м е ж д у сном и пробуждением, иногда приходят оттуда и т а к ж е неожиданно уходят.

Он стоял у окна и без удивления наблюдал, как из ничего вдруг возникло, оформилось и улыбнулось прелестное личико с ю ж н ы м и глазами. В конце улицы у ж е торопливо разбегались шаги без про­ х о ж и х, и отовсюду надвигалась и сгущалась ночь, наполненная орз^дийным грохотом.

З а мертвым семафором воровски притаился воинский поезд, весь в досчатых з а п л а т а х и пробоинах, готовый отправиться в нескончае­ мое путешествие.

Мальчик в офицерских погонах в ы ш е л из вагона, походил туда и сюда, и резко повернул в город. Ленивые часовые неохотно отдали честь.

И з - з а реки долетали т я ж е л ы е снаряды, били по мостовой, ж г у ­ чими осколками вонзались в стены домов. Тротуары блестели от стекла, хрустящего под ногами. Русский ветер ласково и насмешли­ во поглаживал ему щеки, — в в о з д у х е намечалась ранняя весна.

Т а гостиница, недалеко от вокзала, где еще недавно она весело купала его в глупой деревянной бадье, — была черна, пуста и в р а ж ­ дебна. Наступало время больших случайностей и потерь.

Он вернулся в свой эшелон и улегся на куче отсыревшей соломы.

Не з а ж и г а я фонарей, поезд ч у т ь свистнул и отправился в путь. Вне в с я к и х расписаний он д о л ж е н был доставить его в этот неправдо­ подобный город, где многочисленные войны не разрушили ни одно­ го камня. Т а к случилось потому, что воспоминания сами назначают место встречи.

Перестукивая на с т ы к а х, поезд ш е л в ночь, долго застаивался на м е л к и х полустанках, возвращался, беспомощно т ы к а л с я в р а з ­ ные стороны и уперся наконец в гробницу Медичи.

В глубокой нише безучастный М ы с л и т е л ь легко склонил на р у ­ к у свое затененное лицо и единственным в мире движением поднес к губам палец, к а к бы призывая к молчанию или приберегая по­ следнее слово для себя.

РИМ Графин бросает винный блик на скатерть.

М ы пьем вино. М ы тихо говорим, К нам вместе с небом в розовом закате В с е й глубиной вступает в раму Рим.

Р я б ы е блоки мрамора и травы, Упрямый букс и лестницы из плит, Фундаменты обрушенного храма, Где ветер набегающий пылит.

З а к а т фронтоны переметил косо И лег на стол через стекло окна.

Он золотист, как к о ж а абрикоса, И в нем мерцанье красного вина.

З а Римом лом еврейского погоста, В х о д в катакомбы с запахом земли, В пыли дорог — апостольская поступь, Б о с ы е ноги в мраморной пыли.

Сходились ходоки Кападокии, Встречались лица, расы, племена, Молитвы пели. Радовались. Пили От красно-золотистого вина.

И были л ь в ы. Арена К о л и з е я Шурша песком сулила вечный свет.

Вонючих клеток ржавчина и зелень У ж е бессильны. Смерти больше нет.

Под крышей христианской базилики, В кадильном дыме, в солнечной пыли Коринфские колонны — прозелиты Безоблачную старость обрели.

З д е с ь юность мира вихрем проносилась, Крошился мрамор, сеялась трава, История накапливала силы И говорила вечные слова.

М ы пьем вино. Щербатый камень Рима В з д ы м а е т капители за окном.

З д е с ь к а ж д а я черта неповторима, И к а ж е т с я здесь к а ж д ы й шаг знаком.

Лет вымерших полу снесенный остов, Р я д ы колонн в разрозненном строю.

Я вспомню век, когда бродил апостол, К а к вспоминают детство и семью.

ФЕЙЕРВЕРК С багровым светом тени спорили, И рассыпались на весу Светящиеся траектории Над черным озером в лесу.

Ракета ф ы р к а л а и искрилась, Х в о с т о м чадила словно трут, И эхо грянувшего выстрела Перелетало через пруд.

И исчерпав запас движения Р в а л а с ь ракета на куски, Вода гасила отражения, И ударялась о мостки.

Б ы л л е с с невидимыми листьями, В воде — шипенье уголька, Широкий пруд, дымок от выстрела, Зигзаг и в с п ы ш к а светляка.

* * Из М о с к в ы шел поезд во Флоренцию...

Впрочем нет. Не так. Район Арбата, Плеск под водосточными коленцами, Улица капелями богата.

Солнечных московских скверов зелень, Пляска светотени на колонне, Под стеклянный потолок м у з е я Медленно в ъ е з ж а е т Калеони.

По музейным залам эхо бродит, Вспугивая мрамор п о р ы ж е л ы й.

Калеони отпустил поводья, Конь з а р ж а л во дворике Б а р д ж е л л о.

Л я з г подков пролетами отмечен, Стены содрогаются от гула, А в капелле Медичи навстречу Чуть приподнимаются фигуры.

В Бреннере гуляли ветры резкие, Но внизу погода стала теплой.

С севера шел поезд во Флоренцию, Первый луч покачивая в стеклах.

Ночь была бессонницей богата, Вперебой колеса говорили, Рассветало. И конец Арбата В ы х о д и л на «Пьяцца Синьория».

ВИКТОР СЕРЖ

ПРАВДИВЫЙ РАССКАЗ

В 1932 году я ж и л в Ленинграде и изучал практическую психи­ атрию, так как у очень дорогого мне человека обнаружилась д у ш е в ­ ная болезнь. Это было черное время постоянного недоедания в горо­ дах, голода в деревнях, время террора, т е м н ы х убийств, преследова­ ния технических работников, верующих, крестьян, противников ре­ ж и м а. Я принадлежал к последней категории. И ночью, из с а м ы х глубин сна, мое сознание в ы л а в л и в а л о среди лестничных з в у к о в шум подымающихся шагов, предвещавших арест.

Приятель-врач пригласил меня посетить самую старую психиат­ рическую лечебницу города, — больницу Николая Чудотворца, —учреждение второй зоны, переполненное, запущенное, овеянное дур­ ной славой. «Я бы очень хотел, — сказал мне доктор, — познако­ мить вас с интересным случаем, д а ж е забавным и о ч е н ь... к а к бы с к а з а т ь... актуальным».

Старый медик сам смахивал на беспокойного полусумасшедшего, хотя и был добрейшим человеком, одержимым странными понятия­ ми, ограниченными и в то ж е время глубокими. Я сохранил к нему в памяти чувство большого уважения. Он любил свою аскетичес­ к у ю ж и з н ь, полную лишений, замкнутую в никому неведомом м а ­ леньком аду. Он был высок и костляв, л ы с и одноглаз. Сломанные з у б ы портили его у л ы б к у. Его старомодный университетский сюр­ тук был всегда измят; выцветший, он имел убогий вид. Г а л с т у к и с ­ трепан. Проведя в больнице всю ж и з н ь, старик был лишь помощни­ ком директора и это, конечно, была его вина, так как он, п о б у ж д а е ­ мый совестью, о т к а з а л с я вступить в партию. «Это нелепо, — го­ ворили вокруг, — почему? Он был бы директором, получал бы паек у ч е н ы х первой категории». Мне нечего было на это возра­ зить.

Я прошел за в ы с о к у ю решетку, предъявив документы в конт­ рольной будке. Ч а х л ы е деревья, источающая холод черная з е м л я под померкшим осенним балтийским небом. Плоский, окрашенный в ж е л т о е, закопченный фасад с провалами зарешеченных окон. Я вошел в здание, где царило каменное молчание (больница, разумеет­ ся, не носила больше имени чудотворца, а новое, — никто его не знал, — я позабыл; память о святом торжествовала без чудес, в з а ­ пустении).

Доктор принял меня в кабинете с паровым отоплением, — это было приятно.

Он смущенно взглянул на ч а с ы :

— Извините, Виктор Львович, вам придется минутку подождать.

Это час и х приезда, я должен их принять.

Они? Слегка подчеркнутое местоимение, к а к будто речь шла о привидениях, меня заинтересовало. Единственный глаз доктора, в ы п у к л ы й, полный с к р ы т ы х отсветов, немного стеснял.

— Видите ли, Виктор Львович, наше учреждение связано с ГПУ...

то-есть Г П У посылает нам своих клиентов, когда не знает, что с ни­ ми делать... у меня их много.

— А, прекрасно, — глупо ответил я.

Минуту спустя, о н и приехали, точно в назначенный час. Т о ч ­ ность все-таки существовала в этом низменном мире; по крайней м е ­ ре в таких с л у ч а я х. Я наблюдал сквозь грязные двойные окна, не прячась; мои очки, думал я, придают мне достаточное сходство с врачом. Небольшой з а к р ы т ы й грузовик остановился в саду. Два б е з у с ы х солдата в длинных серых ш и н е л я х спрыгнули с сиденья и встали по сторонам, у задней дверцы. Внезапно они обнажили свои кавалерийские сабли, показавшиеся мне огромными, сверкаю­ щими, будто собравшими на к л и н к а х скупой свет сумрачного дня.

И, в уме, я в ы з в а л игру слов: мясорубка, с у м а с ш е д ш е - р у б к а...

Появился командир, открыл дверцы, заглянул внутрь.

— А ну, ж и в о, граждане! — крикнул он (сумасшедше-рубка, граждане-рубка). И граждане, гражданки, неловко прыгая, стали в ы с к а к и в а т ь из темной коробки на в ы с о к и х колесах.

Н а р у ж н ы й свет заметно ослеплял граждан и гражданок. Непод­ в и ж н ы е сабли, казалось, шуточно им салютовали. Санитары в бе­ лом ловко подхватывали и вели к больничному входу, в ч е т ы р е х шагах. И х было с десяток, простых людей, таких, к а к и х видишь, почти не замечая, в автобусах. В с е происходило быстро, безмолвно, без удивления или протеста. Груз з а к л ю ч е н н ы х состоял в этот день из т и х и х помешанных или неврастеников, свихнувшихся просто от у ж а с а. Санитары поддерживали их лишь из предосторожности, но возможно, что без этой помощи они мягко повалились бы на черную землю и оказались только тряпочными куклами с восковыми лица­ ми, в з я т ы м и напрокат из реквизита театра Мейерхольда. Сверкаю­ щие сабли были в л о ж е н ы в ножны, грузовик скрылся под облетев­ шими деревьями. Одноглазый доктор вернулся; он грел над ба­ тареей отопления покрасневшие руки.

— Ну, вот, — сказал он, — все спокойные сегодня. Это не всегда так б ы в а е т... Мне нечего предложить вам, Виктор Львович, ни капли водки. Стакан чаю, немного погодя. Снабжение у нас п л а ­ чевное.

— Я это подозревал, доктор.

Ему хотелось поговорить, он ж и л в молчании, осторожно з а м к н у ­ тый в себе, среди бессвязного бормотания.

— К л и е н т ы Г П У, — с к а з а л он, — иногда очень неудобны с про­ фессиональной точки зрения... В ы увидите наверху маленькую женщину, шинкарку. В ы знаете, что они делают: подпольная тор­ говля спиртными напитками.

— Знаю.

Мне знакомы были эти подозрительные столичные базарчики, к а к будто без товаров, собирающиеся в укромных з а к о у л к а х. Сбо­ рища безмолвных мужчин, подозрительных женщин, — все ж а л ­ кого вида, медлительные, глядящие исподлобья. Проходя мимо вас, один из них цедил с к в о з ь з у б ы : «чай», или «сахар», «часы Сима», «государственный з а е м »... Шинкарка ничего не шептала; у нее из горсти в ы с о в ы в а л с я стаканчик. Спрятав б у т ы л к у под пальто, она торговала в розницу, стопками, полустопками. «Пейте живей, г р а ж ­ данин!» Это поддерживало жизненную бодрость в тех, кто не мог позволить себе четвертушки л и т р а... Благодетельница-шинкарка!

— Невзрачная блондинка, — продолжал доктор, — восемнадцать лет, костромская к р е с т ь я н к а... захвачена на месте преступления.

Сослана на три года на лесозаготовки, на север средней Сибири. Там, оказывается, иногда неплохо себя чувствуют. Реабилитация трудом...



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
Похожие работы:

«— Inna Ganschow — Postmodernes Textuniversum Pelevins Werk als sich fortschreibender Roman „Мне снилось, что я писал роман.“ „Я видел сон, где я был героем книги“1 Der Streit um die Genialitt oder Banalitt der Werke...»

«Гайдамака Елена Васильевна ПОЛИХУДОЖЕСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ УЧАЩИХСЯ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЫ: ЦЕЛИ, ЗАДАЧИ В статье автор раскрывает особенности полихудожественного воспитания учащихся общеобразовательных...»

«УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 З-45 Оформление серии Е. Савченко Серия основана в 2003 году Иллюстрация на переплете А. Дубовика Звягинцев, Василий Дмитриевич. З-45 Фазовый переход. Том 1. "Дебют" :...»

«Каретников Константин Романович От взрывов трёх ракет 3 самолета разлетелись на куски Я родился 19 июля 1940 года в деревне Сарапаево Елагинского района Марийской Автономной ССР. Отец, Харитонов Константин, погиб на фронте, мать умерла. До 1...»

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Том 157, кн. 5 Гуманитарные науки 2015 УДК 811.161.1 КОНЦЕПТ БОГАТСТВО В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КАРТИНЕ ПОВЕСТИ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО "ДЯДЮШКИН СОН" С.Г. Сафонова Аннот...»

«М.Л. Подольский ИНТУИЦИЯ БЕСКОНЕЧНОСТИ В НАСКАЛЬНЫХ ИЗОБРАЖЕНИЯХ Всякое композиционно цельное художественное произведение представляет собой некоторую самодостаточность, некий самобытный универсум....»

«ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ № 6 2014 Основан в 1969 году СОДЕРЖАНИЕ БЫЛОЕ И ДУМЫ Татьяна ЛЕСТЕВА. Александр Шарымов — первый ответственный секретарь журнала "Аврора" Александр ШАРЫМОВ. Об...»

«Е. Е. Ткач Опыт цветового анализа художественного текста Бытие определяет сознание. Этот факт отражается на способе мыслить, в языке и речи. Текст статьи как жанр должен быть логичен, а следовательно, линеен....»

«Проф. H. А. Холодковcкий. Гербарий моей дочери. Петроград, * 1922. Настоящее издание отпечатано в количестве пяти тысяч экземпляров в 5 Государственной типографии Р. Ц. № 454. Покойный профессор H. А. Холодковский кроме обширного научного наследия оставил нам еще и другое богатое наследство: художественно-литера...»

«КОРНЕ ЛИЙ ЗЕЛИНСКИЙ НА ЛИТЕРАТУРНОЙ ДОРОГЕ ПОВЕСТЬ ВОСПОМИНАНИЯ ЭССЕ АКАДЕМИЯ-XXI.indd 1 02.06.2014 19:12:47 ББК 83.3(2) УДК 82.091 З 49 Зелинский К.Л. На литературной дороге. Сборник статей. – Академия-XXI, 2014. – З 49 496 с. Корнелий Люцианович Зелинский (1896–1970) литературовед и критик, один из основателей...»

«СИРА 1 ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПРОРОКА МУХАММАДА Ибн Хишам СИРА 3 Ибн Хишам ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПРОРОКА МУХАММАДА Рассказанное со слов аль Баккаи, со слов Ибн Исхака аль Мутталиба (первая половина VIII века) Перевод с ара...»

«Уважаемые читатели! Предлагаем вашему вниманию новые книги писателей-лауреатов, поступившие в январе 2014 года в Национальную библиотеку Чувашской Республики, которые можно найти на "Золотой полке". Приятного прочтения! Р2 Б46 Бенигсен, Всеволод. Раяд : ром...»

«СОВЕЩАНИЕ ГОСУДАРСТВ – УЧАСТНИКОВ APLC/MSP.8/2007/6 КОНВЕНЦИИ О ЗАПРЕЩЕНИИ ПРИМЕНЕНИЯ, 30 January 2008 НАКОПЛЕНИЯ ЗАПАСОВ, ПРОИЗВОДСТВА И ПЕРЕДАЧИ ПРОТИВОПЕХОТНЫХ МИН RUSSIAN И ОБ ИХ УНИЧТОЖЕНИИ Original: ENGLISH Восьмое совещание Мёртвое море, 18–22 ноября 2007 года Пункт 18 повестки дня Расс...»

«Харуки Мураками Подземка OCR: Ustas SmartLib; ReadСheck: Мирон http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=133672 Подземка: Эксмо; Москва; 2006 ISBN 5-699-15770-0 Оригинал: HarukiMurakami, “Andaguraundo” Перевод: Андрей Замилов Ф...»

«No. 2013/185 Журнал Четверг, 26 сентября 2013 года Организации Объединенных Наций Программа заседаний и повестка дня Официальные заседания Четверг, 26 сентября 2013 года Генеральная Ассамблея Со...»

«jg j g j gj g j g j g j gj g j g j g j g j gj g j g jg j g jg j gj gj g j g j gj g j gj g j g jg jg j gj g jig j gjgjtgfcit^i tg щ P.M. БЛРТИКЯН ЕРЕВАН П О П О В О Д У К Н И Г И В.А. А Р У Т Ю Н О В О Й Ф И Д А Н Я Н "ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДЕЛАХ АРМЯНСКИХ. VII ВЕК. И С Т О Ч Н И К И ВРЕМЯ"* Когда впервые мы ознакомились со статьей В.А. АрутюновойФ и д а н я н (в д а л ь н е й ш...»

«54 Вестник ТГАСУ № 5, 2014 УДК 711.01:625.3 СМОЛЯКОВА ИРИНА ВАЛЕРЬЕВНА, доцент, irasmol@yandex.ru Новосибирская государственная архитектурно-художественная академия, 630099, г. Новосибирск, Красный проспект, 38 ИСПОЛЬЗОВ...»

«А. А. ПРОНИН г. Санкт-Петербург ЕВАНГЕЛЬСКИЙ "СЛЕД" В ЦИКЛЕ ПУТЕВЫХ РАССКАЗОВ И. А. БУНИНА "ТЕНЬ ПТИЦЫ" И ПОЭМА В. А. ЖУКОВСКОГО "АГАСФЕР" В самом начале последней поэмы В. А. Жуковского "Агасфер", которую П. Вяземский и многие другие современники считали лучшим его произведением, рассказывается о том, как посл...»

«Информация для посетителей ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СОБРАНИЯ ДРЕЗДЕНА Двенадцать музеев, составляющие единый комплекс, образуют неповторимое тематическое разнообразие всемирно известных Государственных художественных собраний Дрездена. Созданные на основе кунсткамеры 1560 года соб...»

«Е. М. Бабосов Ч. С. Кирвель О. А. Романов СОВРЕМЕННЫЙ СОЦИУМ: ХАРАКТЕР И НАПРАВЛЕННОСТЬ РАЗВИТИЯ МИНСК ИЗДАТЕЛЬСТВО "ЧЕТЫРЕ ЧЕТВЕРТИ" УДК 005.44:94(=16) ББК 87 Б12 Авторы: Бабосов Е. М. (предисловие; введение; гл. 1.7, 2.1, 2.3–2.7, 10.5, 10.7, 10.8) Кирвель Ч. С. (гл. 1.1–1.3,...»









 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.