WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

«УДК 82-94.161.1»18/184» Л. Квашина, канд.филол. наук, доцент Донецкий национальный университет, Донецк Жанр днЕвниКа и ФормЫ ...»

УДК 82-94.161.1»18/184»

Л. Квашина, канд.филол. наук, доцент

Донецкий национальный университет, Донецк

Жанр днЕвниКа и ФормЫ оЦЕЛЬнЯЮЩЕго ЛичноСтного

дЕйСтвиЯ: андрЕй тургЕнЕв и григорий ПЕчорин

В статье сопоставляются два дневника – литературного героя и реального поэта

и философа начала ХІХ в. – в аспекте конститутивных особенностей жанра, его внутренней стратегии, а также специфики отношений жизни и искусства.

Ключевые слова: поэтика дневника, «Дневник» Ан.И. Тургенева, дневниковая форма в романе «Герой нашего времени».

Опыт изучения дневника в романе «Герой нашего времени» показывает, что эта жанровая форма является важной составляющей его поэтики. Речь идет прежде всего о повести «Княжне Мери» – центральной в «Журнале Печорина» и самой объемной в романе, – именно она имеет в лермонтовском произведении собственно дневниковую форму.

В логике психологического романа выбор дневника исследователями мотивируется задачей «разностороннего освещения фигуры Печорина»: «Вначале мы узнаем о нем с чужих слов, затем из описания встречи с ним повествователя, то есть получаем его внешний портрет, и только после этого слово предоставляется самому Печорину. Его внутренняя жизнь раскрывается в дневнике» [1: 34). «Только в той части «журнала Печорина», которая действительно построена как дневник, он пытается понять себя и смысл собственных поступков и действий» [2: 50).

В плане культурно-исторического обоснования ведение лермонтовским героем дневника рассматривается как симптоматичная для 30-х годов ХІХ века форма реализации потребности молодежи в «самонаблюдении и самоотчете».



«Для выбора дневниковой формы изложения, – отмечает И. Серман, – могло иметь значение обстоятельство, Лермонтову хорошо известное: в кругу военной молодежи, в котором он вращался в Петербурге и на Кавказе, многие вели дневник». «Ни первого, ни второго качества, – считает исследователь, – мы не находим в дневниках людей старших поколений» [3: 237].

И. Серман сопоставляет дневники «современников» Печорина, представителей разных поколений: гвардейского офицера Константина Павловича Колзакова (1818–1906), который он вел в 1838–1840 годах, и Александра Ивановича Тургенева (1784–1846), известного общественного деятеля и историка, записи которого охватывают большой хронологический период – от студенческих лет, с перерывами, и почти до самой смерти.

«А. И. Тургенев, – замечает исследователь, – фиксирует все свои встречи, все разговоры, все прочитанное, но ничего о себе, о своих мыслях, радостях и огорчениях. Дневники Тургенева – это записная книжка, а не дневник в собственном смысле слова» [3:

237–238]. Что же касается К. П. Колзакова, «ровесника» лермонтовского героя, то в его дневнике присутствуют «элементы самоанализа, хотя и неглубокие» – в этом отношении он исторически «оттеняет» «героя времени» Печорина, для которого самоанализ является «потребностью и привычкой». Художественным результатом такой установки на © Л. Квашина, 2014 самопонимание и самопроверку, по мнению И. Сермана, становится формирование в произведении параллельного с прагматичным сюжетом «романа мысли», «романа самосознания» [2: 51].

Резюмируя опыт изучения дневника Печорина, отметим, что он рассматривался большей частью «извне» – как прием психологического изображения героя или как форма культурной достоверности. Между тем, «механизм» дневниковой записи «резко отличается от механизмов других видов коммуникативной деятельности» [4: 115]. В связи с этим анализ печоринского дневника в аспекте конститутивных особенностей жанра, его внутренней стратегии может представлять особый интерес.





Поэтологический подход, однако, не означает изоляцию от документального материала. Дневник находится на границе литературы и жизни – именно во взаимоосвещении документальной и художественной форм отчетливее проступают его специфические особенности и возможности. Мы продолжим традицию сопоставления печоринского дневника с «реальным материалом», имея в виду не поиски источников или прототипов, но прояснение прежде всего «энтелехии» дневникового жанра. Корректируя тезис И. Сермана о людях «старшего поколения», обратимся к дневнику старшего брата Александра Ивановича Тургенева – Андрея Ивановича Тургенева, талантливого, но, к сожалению, рано умершего философа и поэта, автора знаменитой «Элегии» («Угрюмой осени мертвящая рука…»).

При том, что личность Андрея Тургенева, перипетии короткой судьбы, а также его творчество не обделены исследовательским вниманием, а культурное значение его дневника оценивается очень высоко («бесценный памятник русской культуры» – определение, которое В.Н. Топоров вынес в заглавие посвященной ему статьи), полный текст дневника пока что остается неопубликованным. Материалом для наших наблюдений служат напечатанные фрагменты, а также более или менее развернутые выдержки/цитаты в исследовательских работах В.М. Истрина, Ю.М. Лотмана, В.Э. Вацуро, В.Н. Топорова, А. Зорина и др. [см. 5; 6; 7; 8; 9].

Разный статус текстов (документ и художественное произведение) и временная дистанция – от печоринского дневник Ан. Тургенева (1799–1803 гг.) отделяют почти четыре десятилетия – устанавливают между двумя дневниками четкую границу, но тем существеннее проступающие между ними параллели и пересечения, обусловленные в том числе и спецификой дневникового повествования. Кроме того, по словам В.Н. Топорова, по «обнаженности Я, ведущего самоанализ, наконец, по тому высочайшему для России той эпохи уровню развития личности, который свидетельствуется автором, дневник Ан. Тургенева значительно опережает свое время» [9: 87].

Дневник – это свободная самоорганизующаяся деятельность, не отягощенная канонами и традициями, но в этой деятельности есть своя заданность и свои внутренние законы.

Побудительные мотивы к началу ведения дневника могут быть самые разные:

от решения личных проблем (к примеру, упорядочивание внутренней и внешней жизни) до гражданского свидетельствования («я должен это передать»). Они могут в некоторых случаях не осознаваться, могут с течением времени перестраиваться и изменяться, однако, при достаточно широкой многовариантности и свободе, этому виду деятельности присуща общее качество – внутренняя прагматика. «Написать бы еще много можно.

Но к чему послужит?» [8: 122] – так заканчивает Тургенев свои рассуждения, когда они уходят в метафизические сферы (соотношение воображения и реальности). «…к чему послужит?» – вопрос для него принципиальный.

Функциональная заданность печоринского дневника проявлена не так отчетливо: «… все, что я в него ни брошу, – записывает он в своем журнале, – будет со временем для меня драгоценным воспоминанием». И все же очевидно, что Печорин не хроникер и не мемуарист, – его дневниковая работа целенаправлена и сообразуется с напряженными внутренними процессами – поисками себя и своего «назначения на земле».

Именно внутреннее задание, скрытое или заявленное, формирует фокус зрения на жизненные события и определяет сам тип дневника. Рассматриваемые дневники относятся к интроспективному типу. Главное для их авторов – исследование себя, личностная аналитика. Для Ан. Тургенева ведение дневника – закрытая лаборатория. Это особенно очевидно при сравнении с перепиской – его письма обязательно прочитывались в кругу посвященных. В.А. Жуковский, его ближайший друг, должен был знакомиться и знакомить заинтересованных лиц с самыми интимными посланиями Ан. Тургенева и близких к нему людей. Иное дело дневник. Вот фраза, которая открывает систематические записи Ан. Тургенева: «Итак, теперь может исполниться то, чего я желал так долго. Здесь буду записывать все мои мысли, чувства, радостные и неприятные, буду рассуждать об интересных для меня предметах, не боясь никакой критики [Цит. по: 7]. Такая позиция вполне отвечает установке, сформулированной в предисловии к «Журналу Печорина»: «история души человеческой», писанная «без тщеславного желания возбудить участие и удивление» [10: 95]. В рукописи Лермонтов последовательно снимает обращения к читателю, освобождая тем самым своего героя от претензий на литераторство: «...

этот журнал, – записывает Печорин, – пишу я для себя…». Реальный и художественно воплощенный дневники оказываются типологически близкими текстами, обнаруживая удивительные эмоциональные и ситуативные пересечения.

Сравним, к примеру, некоторые записи. Тургенев: «Сегодня вынули в моей комнате двойное окошко. Я вспомнил то время, когда вынули стекла у нас при Стеше ….

– Тепло, небо чисто. Солнце; как я всегда радовался тому дню, в которой вынимали двойные стекла! Этому приятному весеннему свету» [8: 124]. Печорин: «Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окно, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. … Весело жить в такой земле! Какое отрадное чувство разлито во всех моих жилах» [10: 108]. Эмоциональная близость этих эпизодов настолько очевидна, что нетрудно представить финал печоринского монолога («…чего бы, кажется, больше? – зачем тут страсти, желания, сожаления?») как завершение размышлений Тургенева.

Но на фоне созвучий и перекличек особенно очевидны личностные и мировоззренческие различия двух текстов. Как и младший брат Александр, Андрей Тургенев начинает вести дневник под прямым влиянием отца, знаменитого масона И.П. Тургенева, с отчетливой целью – совершенствовать разум и сердце. Это определяет характер его внутреннего адресата – идеальная личность, «я должное» – и общий пафос его записок – нелицеприятный анализ своего поведения: «О! что я!», – восклицает он, пытаясь разобраться в своем характере. «Слабый, нерадивый человек!»; «Нет, я должен уличать себя. Как я дурен! О как дурен!»; «Расположение духа во мне не очень приятное. Я все отчаиваюсь в своем характере» [8: 118, 122, 106, 101]. Открывающиеся противоречия приводят его порой в отчаяние, причем, и это особенно интересно, выход из сложной ситуации его воображение рисует вполне в духе романтизма, тогда еще только зарождающегося: «Другая мечта … была – уехать с Жук(овским) путешествовать на море по вселенной, чтоб быть забытым от К(атерины) М(ихайловны). Мы бы принялись читать полезное, и все, что относится к этому предмету; объездили Европу, и из Лондона

– написав, что я утонул в море, –- пустились в Пенсильванию, а оттуда по островам Атлантического океана, отрекшись от всех сочинений, кроме нашего вояжа, и возвратились бы в Москву инкогнито» [8: 109]. И все же жесткая тургеневская самокритика, романтический мотив бегства не могут поколебать и не могут отменить в нем главного

– устойчивой веры в изначально благую природу человека. Человеческая природа, по его убеждению, может быть замутнена и искажена, но она может и должна быть выправлена, а исходная, но временно порушенная, гармония человека с миром и с самим собой восстановлена: «Когда-то прийдется мне вписать здесь истинно радостную минуту!...»

[8: 106], – записывает он с оптимизмом. Разрушение этих убеждений может иметь для личности катастрофические последствия.

Просветительский пафос в дневнике Печорина отсутствует – его внутренний адресат – не возвышающийся над ним моральный судия, но чаемый друг, способный его услышать. Дневник Печорина отчетливо проясняет глубокое противоречие его личности:

с одной стороны, игровая отстраненность, способность срежиссировать определенную жизненную ситуацию, по-своему распорядиться судьбами людей, с другой – обнаженная бескомпромиссность самооценок, готовность самому произнести над собой приговор.

Потребность в разрешении этого внутреннего конфликта определяет последующее сюжетное развитие.

Важнейшая жанроопределяющая особенность дневника – это обращенность к жизни в ее живом и незавершенном течении. «Пишущий дневник, – замечает Л. Я. Гинзбург, – продвигается наугад, не зная еще ни своей судьбы, ни судьбы своих знакомых.

Это поступательная динамика, исполненная случайностей и непроверенных событий»

[11]. При этом важно заметить, что дневниковый хронометраж несет в себе ощущение не просто движения, но неостановимого ухода, истекания, невозвратности времени: «Вчера пришла мне мысль переводить опять «Eloisa to Abelard» … (16. [апреля 1802 г.])»;

«Вчера проводил я своих … (23 апр[еля 1802 г.])»; «Вчера зачал я переводить «Макбета». … (25 апр[еля 1802 г.])». В дневнике время наделяется повышенной интенсивностью, его восприятие обостряется, поскольку «фиксируемое становится в самый момент фиксации следом уже прошедшего» [12: 62]: «Какое нынче число? / Пятнадцатое! / Ах!

Как это жалко! … (15. [апреля 1802 г.])» [8: 124–125]. Эту особенность жанра И. Паперно определила как «метафизика конечности» [13]. При общей настроенности автора на будущее («Какие уроки для меня!», «Как мне это надобно помнить!» [8: 107–108]) личность в дневнике предстает субстанцией многогранной, но незавершенной. Для ее «собирания» требуется выход в пространство действия, иными словами, дневниковая запись нуждается в продолжении, замыкании жизненным событием.

Роман, в отличие от дневника, имеет дело не с «протяженностью», но с «полнотой», [14: 293]. Художественное повествование крепится единством замысла, это, по определению Л. Я. Гинзбург, «ретроспективная» динамика, движение, которое предполагает «закономерности и оценки» [11]. В романе Лермонтова этот принцип художественного изображения усилен сюжетной инверсией – читатель еще до знакомства с журналом оповещен о том, «что Печорин, возвращаясь из Персии, умер» [10: 95].Иными словами, выбор определен задолго до финала, и, по логике вещей, события последующего рассказа должны оцениваться в свете этого выбора.

Но если фабульную судьбу Печорина принять как концептуально завершающую, тогда дневниковую форму следует признать условностью, нарративным приемом, задача которого – «ретроспективно» «осветить» уже сложившийся образ. Однако у читателя нет ощущения, что он знакомится с «записками мертвого человека», – этому противится «живая» форма дневника. Автор дневника не может знать своего жизненного финала, поэтому, даже при самой суровой самокритике, он «защищен» от любого предварительного приговора. Включение дневника в романное повествование не снимает, а, напротив, активизирует организующую логику этого «открытого» жанра.

Дневниковая хроника в лермонтовском романе позволяет удерживать ценностную неопределенность и реальную «жизненную» действенность развязки даже тогда, когда герой, кажется, уже обрел свою судьбу. В повести «Фаталист», следующей непосредственно за дневником и заключающей роман, Печорин, «необходимое лицо пятого акта», решив, «подобно Вуличу», испытать свою судьбу, в истории с пьяным казаком совершает поступок, который позволяет преодолеть противоречивую двойственность его существования (автора-созерцателя, с одной стороны, и героя-участника, с другой) и обрести цельность человеческой позиции. Подтверждением служит заключительный разговор героя с Максим Максимовичем, который контрастно противостоит их холодному прощанию в фабульном финале («Максим Максимович»).

Что касается реального дневника, то в нем, казалось бы, вопреки жизненной документальности, отчетливо проявляется художественный потенциал. Причем, в дневнике Андрея Тургенева это не просто спонтанная художественность стиля, но общая внутренняя эстетизирующая установка, которая является отражением, с одной стороны, жанровых потенций полулитературной формы, с другой – выражение духа новой эпохи.

Жизненное поведение Андрея Тургенева имеет плотный литературный фон, особенно явно проступающий в его отношениях с женщинами. В дневнике Тургенева, как и в записках Печорина, есть любовная интрига, вокруг которой выстраиваются другие жизненные события. С осени 1801 года его записи организуются вокруг сложных личных отношений с сестрами Соковниными. Рыцарски уступив своему брату Александру младшую из сестер – Анну Михайловну, которая ему тоже очень нравилась, Андрей Иванович подал ложную надежду старшей сестре – Екатерине Михайловне, завоевав, однако, навсегда ее сердце. Этот роман складывался и развивался под сильным влиянием произведений Руссо, Шиллера, Гете, других кумиров поколения. Его дневник запечатлел зарождение культуры, в которой жизнь поверяется и корректируется искусством, а литературные персонажи воспринимаются как непосредственные жизненные образцы. Смысл дневниковой работы для Тургенева и его круга – это приближение к нравственному идеалу, но решение этических задач – и в этом знак времени! – неотделимо от проблем эстетических: именно «поэтика» жизни гарантирует высокую этику жизни. Такая установка не могла не отразиться на характере и на результатах дневниковой деятельности.

Ведение дневника изначально было задумано Тургеневым как форма фиксации и анализа «всех мыслей и чувств» вне какой-либо внешней критики. Однако, обращает на себя внимание запись от 25 декабря 1801 года: «Зачем не написать здесь того, в чем я признаюсь себе au fond du coeur.)! – Нет! Может быть, в сердце это пройдет;

а здесь это навсегда останется» [8: 108]. Из контекста можно понять, что речь идет об отношении к Екатерине Михайловне Соковниной, конкретнее, о том, что сердце Андрея Ивановича, увы, ей не принадлежит. Удивление, однако, вызывает тот факт, что самоограничения возникают в записях, закрытых даже для друзей? Что сдерживает?

– Неспособность развеять самообман? Стыдливость? – Вряд ли. Тургенев предельно критичен и даже беспощаден к себе. Ярким примером может служить самоанализ отношения к В. А. Жуковскому: «Как! Мечты о счастье моего друга лишают меня моей радости! Не ужли это с самом деле так? Не ужли точно так? За что же я так наказан небом?» Обращает на себя внимание глубина его рефлексии: препарируются не только мысли и переживания, но и сама способность искренне прочувствовать и принять самокритику, то есть, «реакция на реакцию»: «Ах! Даже и это говорю с каким-то равнодушием. Знаю, что я несчастлив и дурен; но не чувствую этого, как должно.

Естьли бы хоть слезы меня смягчили. Но это равнодушие! Что делать мне? [8: 106].

Но при этом мысли и чувства, в которых он признается себе «au fond du coeur», в дневнике не обсуждаются. Дневниковый анализ, как выясняется, тоже имеет свои пределы и ограничения.

При всей зыбкости дневниковой записи (единичная, закрытая для окружающих рукопись), словесная фиксация воспринимается Тургеневым как опредмечивание душевных борений (в данном случае связанных с честью женщины): «в сердце это пройдет;

а здесь это навсегда останется. Это не может удовлетворить его «идеальное я». В эстетических устремлениях жизнетворчества начала века заложена потенциальная необходимость действия, в котором этические установки должны обрести законченную и выразительную форму. И таким реальным жизненным действием для Тургенева становится творческая работа – создание программного поэтического произведения. Знаменитая «Элегия» глубинно связана с его дневниковой работой. Создание стихотворения воспринималось и самим автором, и его окружением как «поступок», своего рода «деяние».

«Элегия», – пишет В.Э. Вацуро, – была жизненным актом, символически воплощавшим всю сложную гамму внутрикружковых отношений – отчасти дружеских, отчасти любовных – и утверждавшим этический кодекс «чувствительного человека», «друга человечества» [6: 46]. Поэтому вряд ли случайным можно считать тот факт, что с завершением работы над элегией ведение дневника фактически прекращается. Деятельностная направленность дневника служила своего рода генерализатором и ускорителем творческого процесса, в котором жизнь и искусство слились в едином потоке.

Таким образом, в поступке литературного героя и в эстетическом акте реальной личности как формах оцельняющего личностного действия просматривается и стратегия столь значимого для жизненного поведения и для становящейся новой русской литературы дневникового жанра.

СПиСоК иСПоЛЬЗованнЫХ иСточниКов

1. Герштейн Э. Роман «Герой нашего времени» Лермонтова / Э. Герштейн. – 2-е изд. : испр. и доп. – М. : ЧеРо, 1997. – 128 с.

2. Серман И. Судьба поэтического «я» у Лермонтова / И. Серман // Норвичские симпозиумы по русской литературе и культуре. – Т. ІІІ. Михаил Лермонтов. 1814 – 1989 / под ред. Е. Эткинда. – 2-е изд. – Нортфилд, Вермонт,1992. – 188 с.

3. Серман И. Михаил Лермонтов: Жизнь в литературе: 1836–1841 / И. Серман. – 2-е изд. – М. : РГГУ, 2003. – 278 с.

4. Радзиевская Т. В. Ведение дневника как вид коммуникативной деятельности / Т.В. Радзиевская // Референция и проблемы текстообразования: сборник научных трудов / отв. ред. Н.Д. Арутюнова. – М. : Наука, 1988. – С. 95–115.

5. Архив братьев Тургеневых. – Вып. 2. – СПб. : Изд. Отд. русск. яз. и словесн. Имп.

акад. наук, 1911.

6. Вацуро В.Э. Лирика пушкинской поры. «Элегическая школа» / В.Э. Вацуро. – СПб. : Наука, 1994. – 240 с.

7. Зорин А. Прогулка верхом в Москве в августе 1799 года / А. Зорин. – Новое литературное обозрение. – 2004. – № 68.

8. Из дневника Андрея Ивановича Тургенева / публ. и коммент. М.Н. Виролайнен // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. – Вып. 5. – М. : Наука, 1989. – С. 100–139.

9. Топоров В.Н. «Дневник» Андрея Ивановича Тургенева – бесценный памятник русской культуры / В.Н. Топоров // Литературный процесс и развитие русской культуры ХVIII–ХХ вв. : тезисы научно-практической конференции. – Таллин, 1985. – С. 86–91.

10. Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени / М.Ю. Лермонтов. – СПб. : Академический проект, 1996. – 371 с.

11. Гинзбург Л. Человек за письменным столом: Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования. / Л. Гинзбург. – Л. : Сов. писатель, 1989. – 608 с.

12. Савинков С.В. Дневниковая форма / С.В. Савинков // Поэтика : словарь актуальных терминов и понятий / гл. науч. ред. Н.Д. Тамарченко. – М. : Изд-во Кулагиной;

Intrada, 2008. – С. 61–62.

13. Паперно И. «Если бы можно было рассказать себя…» : дневники Л.Н. Толстого / И. Паперно // Новое литературное обозрение. – 2003. – № 61. – С. 296–325.

14. Кобрин К. Похвала дневнику / К. Кобрин // Новое литературное обозрение. – 2003. – № 61. – С. 288–295.

Стаття надійшла до редакції 08.10.14 Л.П. Квашина, канд.філол. наук, доцент Донецький національний університет, Донецьк

Жанр ЩодЕнниКа і Форми оЦіЛЬнЮЮчоЇ оСоБиСтіСноЇ діЇ:

андрій тургЕнєв і григорій ПЕчорин У статті порівнюються щоденники літературного героя та реального поета і філософа початку ХІХ ст. в аспекті конститутивних особливостей жанру, його внутрішньої стратегії, а також специфіки відношень життя і мистецтва.

Ключові слова: поетика щоденника, «Щоденник» Ан.І. Тургенєва, щоденникова форма у романі «Герой нашого часу».

l. kvashina, docent Donetsk “The DiarY” bY an.

Turgenev:

The liTerarY characTer anD The real poeT The diaries of the literary character and the real poet and philosopher of the 19th century are compared in the article. They are compared with regard to genre constitutive peculiarities, the intrinsic strategy of genre and the specific nature of relations between art and life.

Keywords: poetics of the diary, “The Diary” by An. Turgenev, diary form in the novel of “A Hero of Our Time“.

УДК 821.112.2–312.6.09’06 О. Ванденко, старший викладач Меліт. держ. пед. ун-т ім. Б. Хмельницького, Мелітополь СПрийнЯттЯ ПоСтаті БЕттіни Фон арнім німЕЦЬКомовними ПиСЬмЕнниКами у 1960 – 80-ті рр.

У статті аналізується художня біографія на перехресті реалій художньо-філософського дискурсу, прийнято до уваги діахронічний вектор жанру біографії митця-романтика – Беттіни фон Арнім, своєрідність переробки романтичного досвіду, глибину його осягнення, органічність інтерпретацій, що пов’язані з відмінністю позицій та творчих підходів сучасних німецькомовних письменників.

Ключові слова: рецепція, романтизм, художня біографія.

Творча спадщина і життєвий шлях видатної німецької письменниці к. ХVІІІ – поч. ХІХ ст. Беттіни фон Арнім, авторки таких відомих творів як «Листування Гете з дитиною», «Гюндероде», неодноразово були об’єктом дослідження, приводом для найрізноманітніших інтерпретацій. Про цю жінку в історії створена багата література – романи, повісті, оповідання, біографії, есе, нариси, дискусії [1; 2; 3; 4].

Вже багато років невпинно постать своєрідної письменниці хвилює митців слова, образ її постійно з неослабленою силою турбує нас, потребуючи нового наближення. Тим не менше можна вважати без винятку усі численні спроби відобразити і витлумачити загадкове життя Беттіни фон Арнім неоднозначними, подекуди – суперечливими. Однак суперечливість її портретів викликана не стільки нестатком свідчень, що дійшли до нас, скільки їх багатством.

Завдання нашої розвідки – проаналізувати на матеріалі різножанрових текстів ступінь ідейно-естетичного засвоєння – в процесі наближення, приємницького сприйняття чи навіть полемічного відштовхування – досвіду майже особистісних контактів між письменниками ХХ ст. з митцем-романтиком. Обрана тема практично не досліджена у вітчизняному та частково – в німецькому літературознавстві, тому є актуальною і заслуговує пильної уваги.

Похожие работы:

«Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru Мартен ПАЖ КАК Я СТАЛ ИДИОТОМ "Как я стал идиотом" – дебютный роман. Мартен Паж опубликовал его в двадцать пять лет, написав до этого семь романов "в стол". Напечатавшее Пажа парижское издательство "Ле Дилеттант" 1 извес...»

«5 О ТАТАРСКИХ ПРЕДАНИЯХ, ЛЕГЕНДАХ И МИФОЛОГИЧЕСКИХ РАССКАЗАХ Предания, легенды и мифологические рассказы не относятся к жанру сказок, тем не менее они являются вполне художественными произве...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМЕНИ А. М. ГОРЬКОГО М. Г О Р Ь К И Й ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ДВАДЦАТИ ПЯТИ ТОМАХ ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" М. Г О Р Ь К И Й том ТРЕТИЙ РАССКАЗЫ, ОЧЕРКИ 1 8 9 6 — 18 9 7 М О С К В А. 1969 7-3-1 П о...»

«УДК 37.022 Петухова Людмила Владимировна Petukhova Lyudmila Vladimirovna dom-hors@mail.ru dom-hors@mail.ru РАЗВИТИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОDEVELOPMENT OF ARTISTIC ТВОРЧЕСКИХ СПОСОБНОСТЕЙ AND CREATIVE ABILITIES OF SENIOR У ДЕТЕЙ СТАРШЕГО PRESCHOOL AGE CHILDREN Д...»

«Елена Д. Толстая "КТО ЗАЖЕГ ЭТОТ ОГОНЬ?" (О ТУРГЕНЕВСКОЙ ЕЛЕНЕ) Елена как возможность. Роман "Накануне" вызвал в обществе волну энтузиазма – и одновременно волну отторжения. Образ Елен...»

«Лев Николаевич ТОЛСТОЙ Полное собрание сочинений. Том 66. Письма 1891 (июль–декабрь) – 1893 Государственное издательство художественной литературы, 1953 Электронное издание осуществлено в рамках краудсорсингового проекта "Весь Толстой в один клик"Организаторы: Государственный му...»

«Е. Е. Ткач Опыт цветового анализа художественного текста Бытие определяет сознание. Этот факт отражается на способе мыслить, в языке и речи. Текст статьи как жанр должен быть логичен, а следовательно, линеен. Но посвященный ассоциативным связям между различны...»

«К 85-ЛЕТИЮ В. М. ШУКШИНА А. А. Чувакин Алтайский государственный университет, Барнаул Коммуникация в рассказах журнала "Новый мир": Шукшин и современность Аннотация. Обосновывается проблема "коммуникация в малой прозе Шукшина и в сов...»








 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.