WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные матриалы
 

«Ишанова А.К. к.ф.н., доцент кафедры журналистики ЕНУ им. Л. Н. Гумм илева СУФИЙСКИЕ МОТИВЫ И ОБРАЗЫ В СОВРЕМЕННОЙ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ В современной мировой ...»

Ишанова А.К. к.ф.н., доцент

кафедры журналистики

ЕНУ им. Л. Н. Гумм илева

СУФИЙСКИЕ МОТИВЫ И ОБРАЗЫ В СОВРЕМЕННОЙ

МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В современной мировой литературе обнаруживается новый этап интерпретации и

осмысления суфийских мотивов и образов. Безусловно, больше оснований говорить о

суфийской эстетике и образности применительно к литературе Востока, однако и в

современной русской прозе наблюдается неоднозначное художественное преломление идей суфизма, что особенно интересно в плане идей транскультуры, мультикультурализма, культурного пограничья (Э.Саид «Культура и имепериализм, 1993, Х. Баба «Определение места культуры, 1994) и литературной игры автора с популярными сегодня на Западе восточными философиями и религиями. Примером может быть проза В.

Пелевина («Чапаев и Пустота», «Священная книга оборотня»), А. Гостевой («Travel Агнец»), Дм. Липскерова, Ю.Буйды и других писателей.

Суфийские мотивы, образы, символы в современной восточной литературе приобретают значение основополагающих сюжетных архетипов, своего рода распознавательных кодовых узлов нарратива, позволяющих фиксировать национальную стилевую и мировоззренческую доминанту концептуального слоя произведения. Так, из выделяемых нами в качестве традиционных для казахской литературы лудистских сюжетов песенного (айтыс), конного (байга) состязания, спора «властитель и мудрец», «поэт и правитель», шаманских транспереходов, инициации, особо выделяются архетипы суфийского вознесения, юродства дуана, дервиша, сакральных зикров, транспутешествий в ад и рай, смерти-воскресения, психоделики экстатического опьянения (игра-илинкс), просветления, озарения.

Эти сюжетные архетипы прослеживаются в творчестве казахских классиков (Абая, Шакарима, С. Торайгырова, Ж. Аймаутова, М. Ауэзова, М. Жумабаева, Г. Мусрепова и других), в прозе современных авторов (А. Кекильбаева, О. Бокеева, З.

Шашкина, Т.Абдикова, Шахимардена, А. Жаксылыкова, А. Рахметова, А. Кемельбаевой, Г. Жидековой, А. Альпеисова, Р. Мукановой, Д. Амантая).

Если в отношении поэзии Дж. Руми, Аттара, Ахмеда Яссави мы можем говорить о генезисе, формировании и развитии собственно суфийской литературной поэтики (образность, сюжетика, приемы изобразительности, словесная техника экстаза, музыкальные рефрены, композиционные особенности, рифма, ритм, стиль в целом), то насколько обоснованно мы можем говорить об эволюции этой поэтики в современной литературе? Ведь зачастую суфийские идеи присутствуют в современном искусстве включенными как бы в иную систему художественных средств, проявляясь в иносказательном пласте нарратива, в особом стиле метафоро-символической образности.

Причем способы распознавания и кодовые ключи суфийской поэтики в современной литературе мало исследованы.

В казахской классике суфийские образы, мотивы,символы присутствуют как глубинные архетипы архаичного сакрального знания, часто прорываясь спонтанно, почти всегда представая в завуалированной форме иносказательного ряда. В советскую эпоху и не могло быть прямого обращения к суфийской символике и образности.

В романе Ж. Аймаутова дуана Искендир – суфий, все в нем, начиная с его знакового одеяния до поведенческого дискурса соотносится с образом суфия 20- х годов ХХ века.

Совсем не случайно в романе Ж. Аймаутова именно Искандир становится реальным спасителем (Махди) главной героини – Акбилек (ее сын также, как оказывается, носит это имя, как бы проецируя контуры нового витка выбора Пути жизни героини в финале романа). Появляется он словно ниоткуда, странник, неустанно пересекающий бескрайнюю степь. Ж. Аймаутов изображает дуану Искендира как человека-загадку. В объятой пламенем раздора и войны степи дуана будто пришелец с другой планеты. Он не стремится ни к овладению красотой, богатством, он никого не поучает, не мудрствует.

Главная функция этого персонажа – быть спасителем юной девушки, причем здесь речь идет не только о физическом, но и о духовном спасении.

Акбилек не однажды оказывается в ситуации поиска выхода из лабиринта: это и блуждания в степи, и ситуация испытания отверженной в родном ауле, выбор подлинного спутника жизни. Дуана Искендир появляется в один из самых критических изломов судьбы главной героини. Ей удалось вырваться из несвободы русского плена благодаря своему уму. Акбилек пророчествует о том, что если «ара мрт» - черноусый русский офицер ее помилует, то ему удастся благополучно достичь родных пределов. Но теперь она должна сама преодолеть множество преград на пути к родному аулу. Здесь следует отметить возможность мифопоэтической интерпретации сюжета. В мифофольклорной традиции известна ситуация испытания холодом, голодом, злом в образе хищных животных. Акбилек поддерживает в себе силу духа с помощью тенгрианских заклинаний, обращений к духам огня, но до спасения далеко, ей чудом удалось отбиться от стаи голодных волков [1, с.176]. Перед самой встречей с дуаной уставшая, голодная Акбилек изображена автором в сложной игре противостояния человека и природы. Девушка настолько близка природе, что, несмотря на экстремальность ситуации, не может не быть зачарованной дуновением ветерка, струями ручейка, величием и таинственностью степи.

Сидя у берега, она размышляет о том, что извечной воде безразлично, чью жажду она утолит, она течет вне смерти и потерь. Эти мысли, подспудно таящие в себе мотив о равнодушии природы к страданиям человека, тем не менее, не позволяют Акбилек пройти мимо попавшего в плен змеи воробья. Спасение девушкой воробья связывается с возможным появлением и ее избавителя от бед: «Торайды жауын мен лтірдім, мені жаумды да біреу лтіреді екен деп, бл оианы зінше жасылыа жорыды [1, с. 181].

Это тонко подмеченная национальная особенность мироощущения, когда в реальных событиях кочевники предугадывают желаемый результат. И эта игра реального и желаемого чаще всего исполнялась. И в самом деле, вскоре появляется, будто ниоткуда, дуана Искендир. У него в руке асасы, подобный соилу, которым расправилась девушка со змеей. Дуана как бы дарован Акбилек свыше в награду за спасение беззащитной птахи.

Свершив добро, Акбилек открывает шире для себя дорогу к спасению. Не случайно, в дальнейшем повествовании, когда девушку обуревают тяжкие мысли о смерти матери, какая-то птичка отвлекает ее от горестных воспоминаний. Здесь можно отметить восхождение героини на уровень обретения связей с природно-трансцендентным миром.

Подтверждением тому может быть и столь неожиданное появление пред Акбилек дуаны Искендира.

Можно выделить сходные признаки юродивых в повести И. Бунина «Деревня»

(Однодворка, Иванушка) и дуаны Искендира. Е.А. Торчинов [2, с.368] отметил элементы юродства в суфийском поведенческом дискурсе. Они ходили круглый год босиком, были неприхотливы в еде и одежде. Обратим внимание на одежду дуаны Искендира: «етегiн кiрмен зерлеген, тбесiн кi сндеген, басында найза а таия; олында шакіш асасы [1, с.181]. И в том и другом случае – это уход от мирской жизни, это добровольный аскетизм и подвижничество. Дуана в романе «Акбилек» частенько говорит в рифму, что характерно и для юродивых в древнерусской и русской классике.

Общим в поведенческом дискурсе дуаны и юродивого является их достаточно прохладное отношение к религиозным обрядам. В романе Ж Аймаутова упоминается, что дуана не слишком стремился проявлять свою набожность и чаще всего не присоединялся к читающим намаз, иногда он вливался в их ряды, не смущаясь тем, что не совершил обряда омовения.

Другой сюжетный архетип – байга и центральный для него образ коня в казахской литературе (от древнетюркской поэмы о Кюльтегине до современных текстов) также во многом могут быть более полно истолкованы в соотнесении с суфийским мировоззрением.

Имя какого-либо персонажа могло не называться, заменяясь титулом, родовым происхождением, но кличка и масть лошади упоминались обязательно: это белый, серый и гнедой кони, на которых сражался Кюль-тегин, это «железокопытный и медноногий»

Серко, Манекерь-конь, Тай-Кара, побеждавшие на всех скачках, вороной вещий коньчародей из отрывка эпоса «Манас» в записи Ч. Валиханова.

Не случайно тюркам стало близко мусульманское Откровение о путешествии Пророка Мухаммада к трону Всевышнего, к аду и раю, которое он совершил на коне с женской головой по имени Бурак. Аттар в поэме Илахинаме («Божественная книга») замечает, что «Пророк на Бураке оседлал время» [3, с.179]. «В суфийских представлениях конь олицетворяет собой душу человека, устремленную к Богу», отмечает Ш.М. Шукуров [3, с.179].

Конь - важная составляющая духовного мира, ядро души кочевника. И. Джансугуров сумел с особенной яркостью художественно запечатлеть, каким апокалипсисом для Аханасэри явилось коварное убийство Кулагера. В этой поэме художественно воплощена мысль о том, как, потеряв часть души вместе с Кулагером, поэт отдалился от мира, разуверившись в людях. Конное состязание испокон веков для кочевников было важной константой мира.

Каких-либо подтасовок или несправедливого судейства здесь быть не могло. Кочевник в который раз мог убедиться в справедливом мироустройстве. По-разному и не всегда честными путями наживались богатство, власть, знатность, но в конном состязании побеждал настоящий тулпар, а его хозяин мог нести подлинное сияние славы истинного победителя.

В романе современного культового турецкого прозаика О. Памука «Черная книга»

суфийские образы и мотивы выполняют важные концептуально-эстетические функции.

Сюжетная ситуация поисков героем-повествователем брата-журналиста Джеляля (не случайна перекличка имен) невольно соотносится с основополагающим мотивом из «Дивана Шемса Тебризи» Дж. Руми, образы птицы Симург, эпиграфы из аятов Корана, все это способствует созданию в романе О. Памука целостной системы мотивов и образов, способствующей художественной интерпретации суфизма с точки зрения современного тюрка, живущего в эру постклассического переосмысления прошлого.

В романе О. Памука «Меня зовут Красный» художник Зейтин убивает своего наставника Эниште трехсотлетней монгольской чернильницей для красных чернил, подаренной Кара. В онтологии важнейших понятий Корана чернильница или чернила – священный символ, Ш.М. Шукуров в книге «Искусство и тайна» отмечает, «калам и вышние письмена стоят у начала мироздания» и «сам Всевышний в суре «Калам» приносит клятву пером: «Нун, клянусь каламом и тем, что пишут» [3, с. 41]. Эта деталь – убийство чернильницей, не случайна. Зейтин убивает не просто первым попавшимся под руку предметом. Орудием убийства становится, выбранная Зейтином из множества предметов, монгольская чернильница, подаренная другим учеником Кара. Преподнося ее, Кара подчеркнул, что она - для красных чернил. Чернильница наполнилась, но красной кровью наставника. В этом можно увидеть тайный намек на неизбежность смены старого новым, на искупительность жертвы, на особую степень греховности преступления Зейтина. Убийство тем, что было божественным, сакральным символом изначала мироздания, указывает на особую степень зла, обернутого во внешние слова и знаки священного. От имени божественного растоптать добро - двойная степень то ли коварства, то ли заблуждения гордыни. Второе истолкование может быть связано со стремлением дьявольского уничтожить божественное внешними символами божественного. Нечто сходное можно увидеть и в сцене сожжения учителя учеником в романе Т. Толстой «Кысь», где учителя привязывают к деревянному «пушкину», собственноручно вытесанному Бенедиктом под руководством учителя.

Суфийская основа сюжета в романах О. Памука позволяет автору проецировать на основную линию сложные социальные, философские, экзистенциальные проблемы современного бытия человека, звучащие в мотивах надежд и упований на улучшение жизни, пришествие Спасителя, рассказов о мировоззрении суфиев и их последователей хуруфитов, о борьбе идей современных политических партий.

Суфийский пласт нарратива организует сюжетную и концептуальную основу романов О. Памука. Суфийские идеи - знак духовной связи людей прошлого и настоящего, объединяемые мотивом спасения (образ Махди). Аллах – в сердце (калб) человека, а спасительная сила заключена в душе самого человека. При этом творчество обозначено как животворящая сила, в отличие от отдельных произведений «грязного» постмодернизма.

Новизна романов О. Памука в том, что он не стремится идеализировать ни традиционные, ни современные национальные философские и эстетические идеи, в его романах обнаруживаются несколько центров позитивного смысла: философия самоценности подлинного лица и метатекстового осмысления бытия в сложной игре доброго и злого, подлинного и иллюзорного, объективного и субъективного. При этом ему удается, не отмежевываясь от интертекстуальных связей с европейской и американской культурой, сохранить в качестве доминирующего пласт национального мировосприятия с опорой на суфизм.

Новизна романа-игры Орхана Памука в том, что здесь утверждается всесилие слова, буквы. Опора на суфийскую философию игры-возвращения позволила писателю утвердить новый жанровый тип романа – восточно-тюркский вариант романа-игры. Медитативность возникает не только по причине современной интерпретации суфийских мотивов и образов, роман способствует размышлению, истолкованию иносказаний, образующих интеллектуально-философскую основу романа. Если в постмодернистских романах Дж.

Барта и Т. Пинчона мы видим почти полное ускользание смысла и лабиринт завершается у них тупиком («Конец пути» Дж. Барта), еще большую размытость ориентиров и абструкцию героя у Т. Пинчона («Лот № 49»), то у О.Памука при всей еретической смелости ниспровержения традиционных идеалов и понятий, игры с ними, все-таки наличествует герой подлинного духовного поиска.

В современную децентрированную эпоху к истине сложнее пробиться, происходит умножение ликов игры. Жертвой предстает народ, убивающий своих Спасителей, уподобляясь палачу из рассказа «Палач и плачущее лицо». Тонкой нитью сведено воедино все повествование, в котором концептуальный смысл приобретают мотивы сакральности лица, неоднозначная интерпретация мотива о запрете на изображение лица в исламе, суфийская идея о взаимосвязи буквы и лица.

Эпиграф к роману, взятый из энциклопедии ислама, выражает сомнение в реальности рассказа Ибн-Араби о достижении священной горы Каф. В тексте же доминирует суфийская истина о том, что цель поисков на горе Каф – это сам суфий, человек. Вечное возвращение, игра повторений – в основе структуры текста. Если знаменитые суфии, ИбнАраби, Мевляна и другие преследовались и в то же время почитались много столетий назад, то и сегодня в людях любовь и ненависть смешались к тем, кто пытается найти истину не только для себя. Роман турецкого писателя – это удавшаяся попытка «исчезновения в долине тайн», как писал поэт-мистик Аттар, что означало «потеряться в раю и аду строк, содержащих игру слов, литературные ловушки и псевдонимы», в шифре письма. Здесь тонко интерпретируется философско-литературная идея игры мира как тайного духовного сокровища. Новизна романа в том, что это восточно-медитативный, интеллектуальный роман-игра, несмотря на множество интертекстуальных связей с современной европейской и американской романистикой. В «Черной книге» воплощена оригинальная суфийская философия игры мира с некоторой модернизацией древней основы.

«Главное качество Аллаха - это тайна, связанная с «сокрытым сокровищем». …Эта тайна растворена в мире; важно понять, что она содержится везде: в каждой вещи, в каждом предмете, в каждом человеке. Мир – это море взаимосвязей; вкус каждой капли его соли ведет к тайне» [4, с. 121].

Способность быть другим, оставаясь самим собой – также ориентирована на тонкую игру связей с миром при сохранении цельности личности. Мотив Книги – емкая метафора всего романа.

Черная книга присутствует в загадочной картине-зеркале притона Бейоглу:

«Черная книга, которую художник шутливо дал в руки слепому, в зеркале раздваивалась, превращалась в книгу двух смыслов, двух разных сущностей; при возвращении к первой стене она снова становилась единой, но ясно было, что в ней кроется тайна» [4, с.145].

Книга в руках слепого - многозначная метафора духовной слепоты, книга уподоблена человеку, миру, в игре двузначной сущности которого сокрыта тайна. Интерпретируются книги: Руми «Масневи», Ибн-Араби о жизни Фазлаллаха и его «Книга о вечном» и, конечно же, главная книга – Коран,- все это вместе со статьями и рассказами Джеляля и Галипа образует особый метатекст романа. Игра букв в книгах и на лицах людей – метафора удивительной тайны жизни, воплощенной в слове.

Народы и государства исчезают, не сумев оставаться самими собой. «Человек может стать самим собой, только рассказывая истории» [4, с.157] – такова концепция этого романа, ведь «удивительнее и таинственнее жизни только слово». Если у русских концептуалистов творчество порождает смерть, то в романах О. Памука интерпретируется суфийская идея творчества как жизнетворения.

В «Черной книге» обнаруживается очередная, не новая «утрата иллюзий», свойственная новой концепции антиромана, правда, в финале двойник Джеляля остался жив, он пишет статьи, продолжая идеи своего брата. Цепочка, идущая из глубины веков от Мехди, Ибн-Араби, Мевляны не прервалась на Джеляле. Это вселяет надежду на то, что не будут торжествовать только такие, как старый редактор, как полковник Фатих, олицетворяющие изменчивость массы, толпы, в какие-то мгновения вдруг уподобляющиеся даже внешне вору и убийце Бейоглу.

Приемы повествования таковы, что под пером автора-повествователя, Джеляль превращается в Мевляну. Обвинения в плагиате «Месневи» легко переключаются на Джеляля, когда Галип убеждается, что сочинения Джеляля «взяты из «Месневи» и приспособлены к Стамбулу ХХ века. Но здесь разыгрывается читатель, не следует забывать об интертекстуальности романа и об умении автора «вытащить из забвения то гениальное, что создавали тысячи умов на протяжении тысячелетий и на основании этого сказать что-то свое» [4, с.108], о духовной близости людей разных столетий. В рассказе о поисках Мевляной любимого Шемса на улицах Дамаска слышатся переклички с историей поисков Галипом Джеляля и Рюйи.

В романе обнаруживается целая система игровой поэтики, как скрытые формы игры образов, смыслов, зеркальности, двойничества, так и пространные прямые рассуждения об игре жизни, человека. Своеобразно интерпретируется и игра-лабиринт, как в образе города, Стамбула с его внешним и подземным обликом, так и способах организации текстовых ходов повествования с блуждающим в поисках брата и жены героем. Особое значение получает философия лица и его тайны.

Особое значение в прозе известного турецкого писателя О. Памука приобретает символика цвета. ара, ызыл – это сакральные суфийские символы. В центре мечети Мекки возвышаются два камня – Черный и Красный, ставшие объектом особой сакрализации и почитания. Черный камень – «символический образ ключа к небесному Храму», это «каменьключ», камень-храм, ключ бытия», «ключ ко всему мирозданию», «открывающий путь в потусторонние миры» [3, c.78].

Итак, в современной мировой прозе наблюдается явное тяготение к переосмыслению, возрожденческому импульсу новой ступени интерпретации суфийских идей в турецкой (О.

Памук «Черная книга», «Меня зовут Красный»), в казахской прозе (Т. Абдиков, А. Рахметов, Шахимарден, А. Кемельбаева и другие), в русской прозе (В. Пелевин, Дм. Липскеров). Однако это явление мало изучено. Если «Масневи» Дж. Руми было создано в состоянии экстатического транса и воспринимается как классический идеал, неподражаемый образец суфийского творчества, то в современной мировой литературе трудно найти подобное творениям великих суфиев прошлых столетий. Поэтому сегодня мы можем выделить этап пересоздания, нтерпретации и нового осмысления сакральных суфийских символов, образов, мотивов, идей в соотнесении с особенностями новой реальности, новых способов нарратива.

Так, в романах О. Памука явственно ощущается влияние постмодернистской поэтики, в прозе казахских авторов ощущается воздействие модернистских и постмодернистских художественных систем с сохранением национальной специфики восприятия и осмысления суфийского наследия («Хроника коммутатора» Шахимардена, «Мой Коран любви А.

Рахметова). Поэтому не удивительно то, что суфизм в современной литературе имеет характер некой вторичности, многослойности, неоднозначности. Несомненно, это связано и с тем, что классический суфизм также был явлением неоднородным, прошел долгий путь развития, прежде чем стал стройной и гибкой системой религиозных и мировоззренческих идей. Является ли интерпретация в романах О. Памука образов птицы Симург, горы Каф, Шемса Тебрези, Дж. Руми новой ступенью осмысления идей и мотивов суфизма?

Несомненно, так как в его романах это позволяет современному читателю окунуться в осмысление извечных бытийно-экзистенциальных проблем, причем уже на уровне современной, достаточно сложной и пестрой реальности, когда суфизм как бы обретает новое дыхание на волне общемировой тенденции обращения к мировым религиям как в массовом, так и в элитарном сознании. Русскую современную прозу В. Пелевина, Дм. Липскерова, А.

Гостевой, переосмысливающих восточные религии и философии, отличает преобладание ассоциаций постмодернистской игры автора с мировоззрением, находящим неоднозначное преломление в меняющемся русском национальном сознании.

Следовательно, тема мотивов, образов суфизма, собственно эволюции суфийской поэтики, шире – религиозного, культурного, эстетического, социального взаимодействия Востока и Запада требует более пристального исследования и сквозь призму интерпретации их в современной мировой литературе. Обыгрывание, переиначивание, интерпретация суфийских образов и мотивов в современной мировой литературе носит различный характер – от клише, осколочно-мозаичной, интертекстуальной игры до глубинной эстетизации и попыток соотнесения сакральных образов и ценностей вечного с неустоявшимися реалиями настоящего.

ЛИТЕРАТУРА:

1. Аймауытов Ж. Абілек. Алматы: ылым, 1996.- т.1.- С.125 -325

2. Торчинов Е.А. Религии мира: Опыт запредельного: трансперсональные состояния и психотехника. Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, Наука,- 1998.-382 с.

3. Шукуров Ш.М. Искусство и тайна. М.: Алетейя,-1999.-247 с.

Похожие работы:

«Международный литературно-художественный и общественно-политический журнал Выпуск 1 (29) Нью-Йорк, 2014 ВРЕМЯ и МЕСТО Международный литературно-художественный и общественно-политический журнал VREMYA I MESTO International Journal of Fiction, Literary Debate...»

«КОМИССАРОВА Э. С. КЛАССИФИКАЦИЯ И ФУНКЦИИ СИМВОЛИЧЕСКИХ ОБРАЗОВ В АНГЛОЯЗЫЧНОМ ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ (НА МАТЕРИАЛЕ РОМАНА "КОД ДА ВИНЧИ" Д. БРАУНА) Аннотация. В статье рассматривается понятие "символический образ...»

«А.В. Очман Елена Ган и Михаил Лермонтов ("Медальон" и "Княжна Мери") Есть веская, фактически трудно доказуемая таинственная связь между "Медальоном" и текстом "Княжны Мери". Из чего это следует? В своем дневнике от 5 июня Печорин размышляет о власти судьбы над...»

«г г II невыдуманные 1ЮССКОЗЫ иооотТ 9 Иосиф Шкловский Эшелон (невыдуманные рассказы) ОГЛАВЛЕНИЕ Н. С. Кардашев, Л. С. Марочник:Г\о гамбургскому счёту Слово к читателю "Квантовая теория излучения" К вопросу о Фёдоре Кузмиче О везучести Пассажир...»

«Талашова Наталия Григорьевна ПРЯМОЕ ОПИСАНИЕ МУЖСКИХ ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ СОСТОЯНИЙ В АНГЛОЯЗЫЧНОМ ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ Статья посвящена прямому описанию отрицательных эмоциональных состояний в англоязычном художественном тексте. Автором рассматривается описание мужских эмоций с грамматической точки зрения,...»

«Robert D. Kaplan THE REVENGE OF GEOGRAPHY: What the Map Tells Us About Coming Conflicts and the Battle Against Fate Роберт Каплан МЕСТЬ ГЕОГРАФИИ Что могут рассказать географические карты о грядущих конфликтах и битве против неиз...»

«Лучшие романы о Рождестве Ruby Jackson Churchill’s Angels Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title Churchill’s Angels © Ruby Jackson, 2013 Ранее роман выходил под названием "Ангелы Черчилля" Перевод с английского А. Кабалкина Художественное оформление Е. Ан...»

«Сообщение о проведении заседания совета директоров (наблюдательного совета) эмитента и его повестке дня, а также о решениях, принятых советом директоров (наблюдательным советом) эмитента 1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование Открытое акционерное общество...»

«Письмо к самому себе: о проблеме коммуникации в картине мира Н. Кононова УДК 800:159.9 А. В. Скрябина ПИСЬМО К САМОМУ СЕБЕ: О ПРОБЛЕМЕ КОММУНИКАЦИИ В КАРТИНЕ МИРА Н. КОНОНОВА (на примере рассказа "Амнезия Анастасии") Анализируется феномен Другого я героя на материале рассказа "Амнезия Анастасии" Н. Кононова. Письмо рассматрив...»

«Э.Г. Нигматуллин. Указатель переводов произведений русской литературы на татарский язык. Казань, Унипресс, 2002. Г 252. Гаврилов А. Эзлр: Шигырь / Р.Влиев тр. // Казан утлары. – 1971. – №3. – 125б. Гаврилов А. Следы: Стихотвор...»









 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.