WWW.LIB.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Электронные материалы
 

«Андрей Иванен «Дубровский»: опыт нового прочтения Публикуемая статья была напечатана в петербургском альманахе «Верлибр» (1999 год) и ...»

Андрей Иванен

«Дубровский»: опыт нового прочтения

Публикуемая статья была напечатана в петербургском альманахе «Верлибр» (1999 год)

и эстонском журнале «Вышгород» (1999 год, № 4-5). Она написана к 200-летию со дня рождения А.С.Пушкина.

Нет, кажется, ни одного столь известного каждому школьнику произведения русской

классики, как маленький роман А.С. Пушкина «Дубровский». Уже несколько десятков лет

«Дубровский» в курсе русской литературы становится темой для тысяч школьных сочинений. Пушкин универсален. К этому привыкли все, но мало кто вдумывался, что универсализм Пушкина, умнейшего человека России, по определению Николая I, подразумевал проникновение в те области, где, помимо ума и чувства, от поэта требовалась способность духовного ведения, созерцания тайн человеческой души. «Дубровский» в этом смысле сколь популярный, столь и мало исследованный роман, вульгаризированный советскими учителями и литературоведами и потому часто остающийся за семью печатями для учеников. На самом деле, это как раз то произведение, в котором явно отразились не только духовные проблемы русской культуры первой трети XIX в., но и значительный мировоззренческий перелом в самом Пушкине.

*** Удивительно, за что так не любят школьные учителя Кирилу Петровича Троекурова?

Ведь он герой куда более колоритный, на редкость податливый для литературоведческих трепанаций, нежели Андрей Гаврилович Дубровский или его сын Владимир. В личности Кирилы Петровича отчетлива динамика, он лишен схематизма, Пушкин дал нам его в развитии его душевных способностей.


В нем сосуществуют и соперничают друг с другом благородные и низменные чувства, как это и происходит в душах большинства людей; он персонаж хоть и вспыльчивый, но способный к самоанализу, со сметкой, крепким русским умом и рукой. Не таким ли людям обязан расцвет русской промышленности в к. XIX н. ХХ вв? Не эти ли люди станут знаменитыми заводчиками и банкирами, не они ли будут потом собирать коллекции русской живописи, создавать музеи, поддерживать библиотеки, развивать русское просвещение и благотворительность?.. Не благодаря ли им Россия станет известна всему миру как сильнейшая держава? И не их ли разорят потомки, вычеркнув из памяти их имена и дела, не их ли будут топить и расстреливать большевики, и не их ли так будет не хватать чахнущей России в конце второго тысячелетия?..

Непрактичность Дубровских, неумение вести хозяйство, отсутствие практики в юридических делах, инфантильность в повседневной жизни во многом объясняет то, почему дворянство в описываемое Пушкиным время уже клонилось к закату и не сыграло в переломный момент истории сколько-нибудь значительной роли. Но не только исторические реалии дают право рассуждать именно таким образом. Обратимся к тексту.

Невсамделишное разбойничество Дубровского выглядит, конечно, детской забавой, игрой в солдатики, в сравнении с основательностью дел Кирилы Петровича. Страшно подумать, что стало бы с Владимиром Дубровским, если бы в его жизнь не вмешался самодур Троекуров. Ему бы была уготована судьба офицера-повесы, окончательное разорение отца и крестьян, расстройство и продажа Кистеневки, столичные излишества праздной жизни гвардейца, дуэли, кутеж, сомнительные связи, поздний брак по расчету, больная и вздорная жена, требующая приличного выезда в свет, злобные дети с задатками бунтовщиков-террористов, уныние и безразличие ко всему, кроме обеда, графинчика водки и карточного стола... Дубровский стал бы, верно, жалкой копией Троектурова, но уже без задора, без размаха и барской удали, желчным скептиком и брюзгой, которого терпят в обществе исключительно изза состояния его жены.

Как же должен быть благодарен судьбе Владимир Андреевич за то, что Провидение, водившее рукой Пушкина, вмешалось в его судьбу столь неожиданным и решительным образом, что благодаря Ему, он запечатлелся в нашем сознании не светским пошляком, а благородным человеком, чья жизненная драма и спустя века волнует нашу душу. Не это ли лучшая награда литературному герою?!..

Смущает лишь одно затруднение: почему Дубровский проиграл? Почему Пушкин не вступился за своего героя, почему не нашел варианта, при котором бы тиран Троекуров и его мир были бы наказаны, а благородные сердца Марии и Владимира нашли бы друг друга, и счастье бы их состоялось? Почему Пушкин не решил судьбу любви в духе повестей Ивана Петровича Белкина? Вряд ли этот деревенский литератор-Митрофанушка был бы столь безжалостен к своим героям; он бы нашел, как повернуть дело так, чтобы и правда торжествовала и все герои остались бы довольны друг другом к вящей радости читателя. Или почему не решить судьбу влюбленных в духе «Капитанской дочки»? Почему все-таки Пушкин разлучил своих симпатичных героев навсегда, не оставив им никаких шансов на возвращение?

Почему, в конце концов, восторжествовала ложь и несправедливость не только в отношении двух людей, но и по отношению ко всей русской жизни и истории, родив чувство горькой безысходности и непреодолимости. Разве только неправдой держится русская земля?

Чтобы ответить на эти вопросы, надо понять, что именно в «Дубровском», противоречивом и будто бы незаконченном романе, Пушкин в художественной форме обозначил богословский вопрос о различии земной и небесной правды, о дольнем и горнем мире, в которых по-разному отсвечивается человеческая душа.

«Дубровский» не только в хронологическом, но и в мировоззренческом смысле находится между «Повестями Белкина» и «Капитанской дочкой». Сквозная тема этих произведений история русского рода, уклад русской жизни, его обыкновения и привычки, все то, что можно назвать русской литературной этнографией, с той лишь оговоркой, что «Повести Белкина» это больше быт и род, а «Капитанская дочка» это более быт и история. В этом пейзаже, панораме жизни, Пушкин нарисовал Россию страной скрытых противоречий, системой, в которой центростремительные и центробежные силы взаимно компенсируют друг друга. Но этот системный и устойчивый мир предполагает наличие и внесистемных, неустойчивых координат, некую иную сферу, куда попадают по воле автора отдельные персонажи, чьи судьбы, выведенные из плоскости обыденности, не опровергая сути и характера русской жизни, не перечеркивая его, свидетельствуют о неокончательности человеческого бытия в плоскости истории и национальных обычаев. Этим и проявились христианские начала в творчестве Пушкина.

«Дубровский» в широком понимании это библейская коллизия на русской почве, в которой сделана попытка решить вопрос о преемстве-противоречии старого и молодого, ветхого и нового, родового и личного, исторического и надисторического. Это произведение о духовной свободе человека.

Друзья-враги

С первых страниц романа мы окунаемся в причудливую и противоречивую, но, как мы уже отмечали, стабильную систему русской провинциальной помещичьей жизни. Два основных персонажа Кирила Петрович и Андрей Гаврилович не только пассивные соучастники этой жизни, они носители своеобразной русской «ветхозаветной» идеологи, которая представляет собой причудливый сплав патриархально-родовых начал с модными европейскими нравами. Они находятся в органической им среде, сами продуцируют ее, с той лишь разницей, что имеют разнополюсные заряды и, несмотря на имущественные различия, не могут не притягиваться друг к другу по законам человеческой психофизики. Да, один генераланшеф другой гвардии поручик, один богач другой бедняк, один сам себе и другим закон другой своего рода белая ворона, стоит «вне общего закона», но есть у них и общие черты: ровесники, воспитывались одинаково, рождены в одном сословии (один «старый русский барин» другой «старинный дворянин») да к тому же, по словам Пушкина, «сходствовали отчасти и в характерах, и в наклонностях». Сближает их и то обстоятельство, что оба вдовы, а дети на выданье. Любопытно отметить синонимию и в том, что людям Троекурова, «известным разбойникам», после ссоры противостоят люди Дубровского разбойники поневоле.

Покровское и Кистеневка

Отдельного разговора заслуживают названия деревень Покровское и Кистеневка.

Праздник Покрова Пресвятой Богородицы установлен в честь чудесного видения св. Андрею Юродивому Богоматери с простертым омофором, словно защищающим им христиан, укрывшихся в храме от сарацин-разбойников, осаждавших Константинополь. Смысл же троекуровского Покровского прямо противоположный богородичным покровом прикрывается разбой хозяина и его челяди, попрание человеческой правды и общественных законов.





Столь же загадочна и Кистеневка. Кистень, по Далю, старинное русское оружие в виде короткой палки с подвешенным на ремне или цепочке металлическим шаром, излюбленное оружие разбойников. Меж тем, в Кистеневке нет ничего воинственного; сам хозяин в денежном смысле «смиренного состояния», власти большой не имеет, да и люди его вовсе не разбойничьего нрава. К чему же этот переворот смысла? По крайней мере, у него две стороны. До ссоры двух друзей несоответствие названия деревень характеру жизни в них свидетельствует о том, что в стабильной системе притяжений-отталкиваний все перемешалось, слова не соответствуют смыслу, произошел логический сбой, символ не соответствует символизируемому, в результате, правда сделалась кривдой. После ссоры отношения формы и содержания временно упрощаются: Кистеневка становится гнездом разбойников, а Покровское местом, где, невидимо для других, избранным (как это и было в Константинополе), является небесная красота.

Ссора

Воля ваша, но считать Кирилу Петровича инициатором ссоры никак невозможно. Конечно, он напрасно не приструнил своего холопа, когда тот заметил вслух, что-де иному дворянину не худо бы променять свою усадьбу на любую конуру в псарне Троекурова. Но это ответственность все-таки второго ряда. Да и почему, собственно, обиделся Дубровский? Разумеется, бесчестие для тех времен равно было смерти. Но даже если оставаться в рамках этой этики, непонятно, как слова холопа, раба, чья жизнь гроша ломаного не стоит, могут обесчестить «старинного дворянина»? Ведь честь, которой придавалось сакральное значение, не может быть поругана нечестью, между дворянином и холопом бездна, они величины совершенно несопоставимые.

Насмешка холопа задела Андрея Гавриловича не своей сутью, а тем, что Дубровский сам был охотник до собак; видя великолепие троекуровской псарни, как замечает Пушкин, «не мог не удержаться от некоторой зависти». Его обида была связана с тем, что сам-то он не мог позволить себе завести более двух гончих и одной своры борзых собак. При всей любви к независимости Андрей Гаврилович, в силу зависти, оставался внутренне несвободным человеком он был пленен и условностями времени, и условностями образа жизни русского помещика. Охота была не просто привычкой Дубровского, а настоящей страстью, которая и сгубила, в конечном счете его.

Гибель началась со злобы, вспыхнувшей в его душе, когда обнаружилась кража Кистеневского леса; скорая расправа с людьми Троекурова, захват лошадей да и само требование выслать в Кистеневку на правеж псаря Парамошку не могло не взбесить Кирилу Петровича.

Ведь от него отнималось самое главное его богатство право на власть распоряжаться душами и телами людей. Неудивительно, что контрмерой со стороны Троекурова стали совершенно адекватные в его понимании действия по отчуждению Кистеневки, что также лишало Дубровского власти над людьми. Оба героя, таким образом, действуют в единой плоскости ветхозаветных взаимоотношений: око за око, зуб за зуб. В силу исторической и культурной детерминированности, они выпали из христианской этики, хотя, конечно же, были крещены да и в церкви не раз, видимо, бывали.

Юродство

Новый этап в их отношениях начинается лишь в момент сумасшествия Дубровского, когда тот узнает о решении суда в пользу Троекурова. Но что за странные слова он говорит в припадке умопомешательства? «Как! Не почитать церковь Божию! Прочь, хамово племя!»

Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: «Слыхано дело, ваше превосходительство, продолжил он, псари вводят собак в Божию церковь! Собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу...». Как понимать эти слова?

Сумасшествие Андрея Дубровского не совсем обычное оно, скорее, похоже на юродство. Юродивые имели особенную привилегию в православии - обличать неправду, кого бы это не касалось. Народ оберегал и почитал Христа ради юродивых, веря, что их рассудок не мутнеет, а, наоборот, становится ясным и чистым настолько, что Божья Правда, проходящая сквозь него, не может быть на земле никем заглушена и перечеркнута. Но при чем здесь собаки? Случайность? Нет. Дело в том, что собака в ветхозаветном понимании считалась нечистым животным, сравнить кого-либо с мертвым псом считалось крайним оскорблением.

Поэтому в новозаветном понимании псами называли и лжеучителей, и нечестивых людей, и язычников в целом. Хорошо известны и слова Спасителя: «Не давайте святыни псам», которые можно понимать, как предостережение о том, что не надо предлагать святые истины Евангелия тем, кто может попрать их ногами. Поэтому собаке нет места в доме, где есть иконы, а тем более в храме. Кстати сказать, и в русском языке слова «собака» и «пес» помимо основного значения имеют и оценочно-оскорбительный оттенок.

Для Кирилы Петровича, привыкшего затыкать за пояс всех и вся, в том числе и церковь, подобный «пустяк», как собаки в церкви, видимо, вовсе не казался грехом. Пушкин нигде прямо не говорит, что Троекуров заходил в храм со сворой. Но ясно, что собаки были его кумирами, которым он со страстью поклонялся, и потому Дубровский, либо иносказательно, либо буквально, свидетельствует, что нечто такое случалось.

Но нельзя пройти мимо еще одного чрезвычайно важного обстоятельства Андрей Дубровский по своей роли во многом схож с известным Андреем Юродивым, жившим в IX веке.

Из жития мы знаем, что блаженный Андрей родом был из скифов (что тоже немаловажно), куплен был в рабы константинопольским вельможею, отличался красотою, умом, добрым нравом. Господин его нашел возможным дать своему рабу хорошее образование, и Андрей стал у него секретарем. Но более всего любил он «богодухновенные книги» и церковь. Его судьба круто переменилась после ночного видения, когда Господь призвал его на подвиг юродства. Юродствуя на улицах и рынках Константинополя 66 лет, блаженный Андрей, «творяся неистов», терпел не только разного рода лишения, но и оскорбления, насмешки.

Нередко сносил он и побои, молясь при том за оскорбителей. Живя в многолюдном Константинополе, Андрей не имел, где преклонить главу: нищие прогоняли его из хижин своих, богатые не пускали его на двор, говоря: «Неистов человек сей и погубил свой ум». В крайние минуты, говорит житие, он отыскивал места, где лежали собаки, ложился с ними, но и те не принимали его к себе, «инии бо кусающе его, отгоняли от себя, инии же сами убегали от него». Но взамен житейских невзгод блаженному Андрею были открыты духовные видения, в том числе и Богородица с покровом. С другой стороны, он был печальником и молитвенником за грешников. Он был разом в двух мирах, видел борьбу демонов за души людей и как мог боролся за их спасение.

Андрей Дубровский еще до сумасшествия тоже занимает некое особое, отдельное место среди прочих персонажей. Но он не просто «вне общего закона», установленного Троекуровым, не просто с ним в товарищеских отношениях, «он за столом у Кирилы Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли оно мнениям хозяина». В нем уже тогда заметны черты юродства, он имеет возможность свободно говорить правду, и соседи, завидуя его исключительности, вместе с тем искали повода над ним посмеяться. Такой случай представился на псарне. И разве не к юродивому Андрею Дубровскому обращены почти пророческие слова псаря Парамошки, что-де в любой здешней конурке ему, безумному, будет и сытнее, и теплее. А дружный смех присутствовавших при том гостей разве не свидетельствует о том, что за глаза уже давно Андрея Дубровского соседи считали немного не в себе.

Подытоживая сказанное о юродстве Дубровского, можно заключить, что его сумасшествие это и обличение конкретного лица, и обличение общественно-исторической неправды, но не в социальном смысле, а в духовном. Гневные слова юродивого Андрея Дубровского в защиту церкви очень схожи с горячностью и отзывчивостью, неистовостью Андрея Юродивого. Оба Андрея безумны с мирской, житейской, бытовой точки зрения, но сверхумны с точки зрения вечности. Непонятными слова Дубровского в защиту церкви кажутся лишь до тех пор, пока мы не берем во внимание крайне печальное положение русской церкви в начале XIX в. Главная беда тех лет заключалась в том, что, в результате петровских реформ, церковь вынуждена была обслуживать интересы государства, царствия земного, а не небесного.

Духовенство же находилось практически в рабской зависимости от помещика как в экономическом, так и в правовом смысле. Священник тех лет мало чем отличался от крестьянина и вынужден был выполнять непосильную задачу: отстаивать Высшую правду и свободу в условиях собственной тотальной зависимости. Неудивительно, что голос и роль сельского священника в общественной жизни были почти незаметны. Предельным выражением такой зависимости в романе являются слова дьячка о том, что он готов, скорее, лаять на владыку, то есть на своего прямого начальника, чем косо посмотреть на Кирилу Петровича. В таких условиях голос совести и Божией правды мог прорезаться только у человека, выпавшего из традиционной системы ценностей, у юродивого. Будучи разумным, оставаясь на «ветхозаветной» стезе, Андрею Гавриловичу не дано было выразить свое глубоко скрытое религиозное начало. Юродивому Андрею Дубровскому Пушкин дал счастье совершить подвиг во имя Христа.

Таким образом, у ссоры Троекурова с Дубровским есть два уровня понимания личностный и сверхличностный. Если первый уровень касается всего того, что мы назвали русской литературной этнографией, то второй вненационален и внеисторичен, на первом уровне конфликт товарищей ссора, на втором духовная брань, первый уровень дольний мир, второй горний, и личность Андрея Дубровского в разных мирах отсвечивается поразному.

Суд

Смерть Андрея Дубровского это приговор Троекурову, его благим намерениям, которыми, как известно, дорога в ад выстлана. Запоздалое раскаяние Троекурова, муки совести, неудачный визит к прежнему товарищу, приведший к смерти последнего, это не просто художественный прием, позволяющий вывести на сцену новых героев. Это выражение той глубокой мысли, что всему свое время, что есть вещи на земле невозвратимые, какой бы властью не обладал человек. Пушкин не просто осудил Троекурова смертью Дубровского, он поставил его в такое положение, в котором Троекуров потерял часть самого себя. Он не лишился возможности казнить и миловать своих холопов, он лишился другой важной части своей жизни дружбы с Дубровским, которая была ему дорога, он лишился возможности общения с человеком, адекватным ему в плане общего мировоззрения. Князь Верейский, появляющийся в романе позднее, несмотря на все свои достоинства (как родовые, так и имущественные), в глазах Троекурова, был лишь до некоторой степени ровней ему. И только...

Свадебный проект родился в голове Троекурова отнюдь не из дружеских чувств к Верейскому, а единственно корысти ради.

С другой стороны, Пушкин явно не спешил с приведением приговора в исполнение, как и не спешил выводить своих героев в «новозаветный» план бытия. Владимир Дубровский, сын своего отца, продолжатель родовых традиций, наследник барских привычек и предрассудков, герой, движимый одним единственным порывом чувством мести. Троекуров, не сумевший вовремя одуматься, преодолеть в себе животную злобу, получил по суду Пушкина куда более опасного противника молодого, сильного, коварного, явно не склонного ни к какому юродству, а главное, вооруженного тем же «ветхозаветным» оружием: око за око, зуб за зуб. Меч правосудия по законам «ветхозаветной» логики неминуемо должен обрушиться на голову Троекурова, и ничто не может остановить его...

Смерть

«Ветхозаветную» обреченность русского мира с удивительной точностью поддерживает эпиграф из стихотворения Державина «На смерть князя Мещерского»: «Где стол был явств, там гроб стоит». Напомним, что удивлению, ужасу перед контрастом между жизнью и смертью, предшествует глубокое философское размышление Державина о главном парадоксе жизни:

Едва родился я в сей свет, Уже зубами смерть скрежещит, Как молнией косою блещет И дни мои, как злак, сечет.

Троекурова и Дубровского-старшего без натяжек можно считать «современниками» Державина. Последний остро ощущал непреложность основного закона бытия: рок, молох сминает на своем пути всякого и доброго и злого, и глупца и умника, талант и бездарность. В мире существует единый знаменатель, уравнивающий всех, смерть. Но главное даже не это. Рождение в мир начало смерти, вот то, что глубоко потрясло Державина. Эта роковая детерминированность, убеждение в невозможности преодолеть законы физического бытия была ветхозаветна по своему существу. «Что было, то и будет, говорит ветхозаветный пророк Екклесиаст». «Суета сует, вторит ему кистеневский отец Антон, и Кирилу Петровичу отпоют вечную память, все как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче да гостей созовут побольше, а Богу не все ли равно!»

Державинская тема суеты сует развивается и тогда, когда Владимир, после похорон отца, удаляется в кистеневскую рощу и, сидя на берегу ручья, напоминающего мифологическую реку забвения Лету, взирает на уплывающие поблеклые листья.

Не только тоска, горечь утраты, но и чувство обреченности в душе Владимира удивительно созвучны последнему, предсмертному стихотворению Державина:

–  –  –

Владимир, как и его отец, полностью вовлечен в «ветхозаветную» систему ценностей.

Понятие о дворянской чести, благородстве, достоинстве, традициях все пожрется жерлом вечности, не останется ничего такого, что могло бы уцелеть во времени и в пространстве, перед лицом вечных проблем и вопросов.

Огонь

Появление на сцене Владимира Дубровского дает роману новый импульс. Проблема заключается лишь в том, как сделать Владимира справедливым, благородным, а, точнее говоря, в евангельском смысле благоразумным разбойником. Задача не из простых, тем более, что Владимир входит в роман человеком, совершенно чуждым религиозным запросам.

Дитя петербургских условностей, воспитанник гвардии, мот, честолюбец, картежник таким Дубровский приезжает в Кистеневку. В этот момент в нем доминирует родовое, внеличностное начало, несмотря на всю его оригинальность.

Последнее, что связывает его со старым, «ветхозаветным» миром, это ветхий отчий дом. Дом всегда больше, чем жилье, жилая площадь. Но в данном случае для нас важно то, что Дубровский поставлен в крайнюю ситуацию выбора верить в фетиш или спалить его.

Сознавая, что семейная святыня, портрет матери, ее спальня, само место его рождения, будет нагло попрано, осквернено псарями, он вынужден будет сделать то, что делали язычники со своими идолами, спалит дом. Огонь в литературе часто выполняет роль очистительного средства, но пожег дома (точнее, всей Кистеневки) это пламя доменной печи, в которой переплавляется душа Владимира и его крестьян. Все же то, что не может переплавиться, что не имеет внутри себя зерна, что не выдерживает такой температуры духовного горения мистический Шабашкин и его подручные сгорает дотла. Их страшная смерть последняя часть судного приговора над «ветхозаветным» миром.

Шабашкин, организатор богопротивного, антизаконного шабаша в уездном суде, гибнет по закону ветхозаветного смысла от дела рук своих. И даже благородная предосторожность Дубровского, заботившегося о том, чтобы дверной засов был не заперт, не может его спасти. Преступив Божий закон, он и его подельники утратили в себе образ Бога. Кошка, мечущаяся на крыше самое невинное существо во всем этом хаосе, достойнее спасения, ибо, по словам кузнеца Архипа, она тварь Божия. «Шабаш», примолвит он, словно ставя точку в конце шабаша. Архип здесь некий пограничный персонаж, род ветхозаветного пророка, карающий грешников адским огнем и милующий сирых.

Обратим в связи с пожаром внимание и на странную дату день, когда Андрей Гаврилович Дубровский едет на суд, 9 февраля. К чему такая подробность? Даты совершенно уместны в судебном решении тексте, умышленно приводимом Пушкиным для характеристики судебного крючкотворства. Ясно, что в судебном решении без дат не обойтись. Иное дело художественное пространство.

Одна дата 1 октября читается совершенно ясно:

Покров пресвятой Богородицы. Смысл другой тоже связан с Богоматерью. Ведь в суд отец Дубровского вступает на следующий день 10 февраля, день, в который по церковному календарю празднуется икона Божией Матери «Огневидная». Относительно времени и места явления иконы никаких сведений нет. Известно лишь, что Божия Матерь на этой иконе изображается одна, без Младенца. Одежда на Пресвятой Деве ярко-красного цвета, что и послужило поводом к ее наименованию. Одежда святых, по словам о. Павла Флоренского, ткань их подвигов; «это не метафора, а выражение той мысли, что духовным подвигом святые развили у своего тела новые ткани светоносных органов, как ближайшую к телу область духовных энергий, и в наглядном восприятии их расширение тела символизируется одеждою...». Огневидная Богоматерь источник духовного карающего огня, по недомыслию раздутого неправедным судом в пожар.

Разбойник

Говоря о разбойничестве Дубровского, всегда есть опасность сойти на тему о стихийной революционности; о том, что в народных массах уже тогда зрели первые ростки будущей революции, уже тогда многие мечтали о царстве всеобщего добра и справедливости. Исходя из этих предпосылок, легко сказать, что разбойничество Дубровского это восстановление социальной справедливости. Отнимая деньги у богатых, он отдает их бедным, компенсируя тем самым недостатки существующего социального строя. Его действия стихийны и не опираются на научную диалектику марксизма-ленинизма, но в них есть яркая искра, из которой в свое время возгорится пламя мировой революции. Именно так рассуждали советские литературоведы совсем недавно.

Это упрощенное, вульгарное толкование существенно обедняет замысел Пушкина. Все разбойничество Дубровского строится исключительно на чувстве мести к конкретному человеку и его окружению. Возьмем хотя бы ночное ограбление Антона Пафнутьевича Спицына.

Никакой логики и расчета в этом грабеже нет. Наоборот, Дубровский рискует здесь непозволительно. Он просто не мог удержаться, чтобы не нанести удар Спицину в самое больное его место кошелек, дабы наказать за лжесвидельство на суде в пользу Троекурова. Принципиально бескровные грабежи, в которых не был убит ни один человек, совсем не похожи на деятельность стихийных революционеров-террористов, никогда не останавливавшихся перед жертвами. Пушкину было принципиально важно провести разбойничество Дубровского без жертв (мистический Шабашкин тут не в счет, да и смерть его лежит все-таки не на совести Дубровского), Дубровский сам должен стать жертвой. Логика его действий не в установлении социальной справедливости (ведь Дубровский сделал своих крестьян погорельцами, ввергнув их в тяжкие бедствия), а в том, чтобы наказать обидчиков и доказать свою правоту.

Гвардейский офицер не мог идти против государя и государства, не мог, по тем же законам чести, идти против своего отечества и совести, но мог, имел полное право, по понятиям того времени, отстаивать свою честь всеми доступными средствами. Сам финал романа, в котором Дубровский, прощаясь со своими людьми, называет их мошенниками, прекрасно сознавая, что они, даже имея вид на жительство и деньги, не переменят образа жизни, прекрасно подчеркивает, что никакого дальнего, а тем более «революционного» расчета у него не было.

Маша

Первый том романа, ветхозаветный его период, заканчивается появлением главной героини Марии Кирилловны. Она последний штрих в «ветхозаветной» картине. И, право слово, Пушкин не жалеет красок, чтобы показать, что и Мария Кирилловна вполне типичный провинциальный русский персонаж: беспечная жизнь, французские романы XVIII в., мамзель Мими сомнительной нравственности, аристократические предрассудки, вследствие которых в учителе Дефорже она никак не хотела замечать поначалу мужчину... Ничего удивительно, что ее представления о любви вполне соответствовали духу французских романов.

Любовь понималась в них как страсть сила, владеющая человеком против его воли. А в благородном разбойнике Дубровском, из рассказов Анны Савишны, Мария Кирилловна, пылкая мечтательница, напитанная таинственными ужасами Радклиф, видела в первую очередь «героя романтического».

Каков же религиозный смысл первой части романа? Он предельно прост и ясен. Это пейзаж русского «ветхозаветного» мира. Это мир богобоязненных, верующих людей, но верующих в этику человеческих и историко-культурных традиций, а отнюдь не во Христа. Христианство, утвердившее абсолютную свободу человека, оказалось в тисках тоталитарно-ветхого мира. Его пространство статично и однородно в необозримых пределах. Столичный повеса Владимир и француз Дефорж, совершенно одинаковы, хотя один прибывает из Петербурга, другой из Москвы. Они столь однородны, что перевоплощение не составляет труда. Во втором томе Владимиру и Марии предстоит родиться заново.

Начало Мы уже говорили, что названия деревень не соответствует их содержанию. На исходе первого тома Кистеневка восстановила свою суть ее крестьяне стали разбойниками. Теперь настала очередь Покровского.

Кирила Петрович торжествует его боится Дубровский. Троекуров силен, он сильнее, чем исправник, чем все соседи вместе взятые. Он, кажется, властвует и на земле, и на небе. И потому обедню без Кирилы Петровича не начинают. Ждут. Переминаются с ноги на ногу, словно церковный устав сложен самим покровским хозяином. А сам престольный праздник здешней церкви это не столько гимн Богородице, сколько хвала «зиждителю храма сего», Троекурову. И то, он основатель и благоукраситель храма, он сам, его дела и мысли находятся под покровом самой Богородицы.

Он «спонсор» Царствия Небесного, без него Небеса не обойдутся. Он заручился поддержкой, «инвестировав» в Божие дело, так неужели не вправе ожидать «прибыли», процентов с капитала? И кланяется в землю он, по мудрому определению Пушкина, «с гордым смирением». А куда тут деться гостям? Как им не петь «Господи помилуй», когда дьякон призывает их молиться за зиждителя Троекурова? И уж они, похоже, не лукавят, подтягивая за ним, ибо прекрасно знают, что счастье их отныне не в руце Божией, а в мохнатой лапе Троекурова, что им теперь до правды, коль сама Богородица покровительствует ему? Истина-то, оказывается, продается...

Но по закону непрямолинейной, обратной, христианской логики, неправда не может быть побеждена неправдой же, в Покровском обиталище Богородицы не может восторжествовать месть и злоба и потому на сцену выходит

Любовь

Ничего удивительно в любви Владимира и Марии, конечно же, нет. Где же видано, чтоб молодые люди, оставаясь наедине друг с другом некоторое время без пристального надзора, праздные да еще в то романтическое время, когда любовь была едва ли не единственной их заботой, не нашли симпатий друг в друге. Ладно бы столица: этикет, расчет, мамушкинянюшки, семейные политесы. А тут свежий воздух, просторы, воля, в которой душа русская тает, как свеча в теплой руке за вечерней. Какие уж тут предикаты?

Важно отметить другое.

Влюбленность Марии Кирилловны в Дефоржа (еще не узнанного Дубровского) есть не что иное, как девичья забава. Ведь Маша, отправляясь на свидание, еще думает, как она примет признание недостойного, с сословной точки зрения, человека, «с аристократическим ли негодованием, с увещаниями ли дружбы, с веселыми шутками, или с безмолвным участием». Ей еще невдомек, что любовь это огромная сила, обоюдоострый меч, рассекающий «ветхого» человека надвое. Владимир же к этому моменту сюжета гораздо глубже понимает драматичность любви. Более того, в его пылком признании мы можем обнаружить сравнение Маши с Небесным образом Девы Марии. В минуту, когда Мария Кирилловна прошла мимо Владимира, «как небесное видение», его сердце смирилось, Мария спасла своего отца, Дубровский простил Троекурову, ибо дом, где обитает небесное существо, священ, и ни один человек, пусть даже самый злобный, не подлежит проклятию. Владимир отказывается от мести, как от безумства, он становится защитником, оборонителем, рыцарем своей Прекрасной Дамы. В этом признании очевидны следы того религиозного почитания, которое исповедывали рыцари-крестоносцы.

Небесный образ Маши, подчеркнутый ее белым платьем (символ непорочности) перестраивают душевный состав Дубровского. Потеряв все во вчерашней жизни, он рождается в новую жизнь; любовь перестраивает все родовые принципы: чушью теперь выглядит и дворянская честь, и долг отмщения, все старое, «ветхое» вдруг отскакивает от него, как скорлупа. Под ней видна пылкая религиозная душа, чуждая всякой пошлости; она не скорбит об утратах, она радуется свободе и видит в земном человеке (и совсем не идеальном, как мы уже отмечали) небесный лик. Пушкин соотносит черты Марии Кирилловны с образом Девы Марии и тем лечит Дубровского. Сама Мария до поры не осознает самое себя как свет в окошке. Но важно заметить, что это христианское начало в Дубровском имеет романтический, а не церковный оттенок. Владимир делает огромный скачок в своем развитии, он внутренне преображается, преодолевает дурную косность родовых традиций, восстанавливает правду человеческих отношений на основе любви. Его горячность, пылкость, его жажда поменять в своей судьбе все и окончательно, обрести наконец счастье и душевный покой вместе с Марией очень созвучны христианскому стремлению жить во всяком благочестии и чистоте. Но правда христианства и в том, что жизнь человеческая на земле это глубокая трагедия. И всякий, вступающий на путь Истины, ищущий окончательной Красоты и Счастья, обречен быть расстрелянным из ствола какого-нибудь пошляка Верейского.

Жизнь и смерть

И снова вопрос о жизни и смерти, но теперь уже для Марии Кирилловны. Да она еще увлечена родовым, «ветхим», и старый волокита Верейский знает, как забросить удочку. Он знает, как обворожить девичий ум «приятностью». Он оригинал и англоман; хозяйство у него, на взгляд Кирилы Петровича, отменное (не чета Дубровским), умеет поговорить об искусстве, обходителен, богат и прост одновременно, знает, как обыденность превратить в праздник, и цели своей достигает умело. И Кирила Петрович, и Мария Кирилловна остаются более чем довольны новым соседом. Его паутина расставлена грамотно и точно, жертва не может ее миновать.

Но почему же очаровательная Мария Кирилловна, это чистое, непорочное небесное существо, так глупо запутывается в липкой, вонючей паутине? Чары Верейского, безусловно, сильны, но любовь Владимира тоже не шутка, «и в его руке горит маленький фонарик».

Да потому, что ее романтическое представление о любви, рожденное на французских романах, предопределяет победу Верейского. Мария Кирилловна, гостя у Верейского, наглядно убедилась в том, что романтическая сказка может воплотиться в реальные формы. Это ее и обольстило. Напитанная романтическими понятиями, она не может ничего противопоставить соблазнам Верейского.

Лишь слова о браке, как ковш холодной воды, враз отрезвляют ее. Брак пугает ее, как могила, как плаха. Отчего такая перемена? Вчера еще веселилась, как дитя, у Верейского, а сегодня вдруг помирать?!.. В самом деле, так ли отвратителен Верейский? Конечно, он не ангел, но где же сказано, что князь закоренелый злодей и пренеприятный тип? Наоборот, наружность его была приятна и даже, по выражению Пушкина, «замечательна», да и с женщинами он был особенно любезен. А увидев Машу, поразился ее красоте значит, не все в его душе увяло. Зачем же Маша боится Верейского?

Брак для девушки есть рубеж, за которым открывается новая перспектива жизни. И вот в этом смысле, Верейский совершенно бесперспективное существо. При всем лоске он лишен сущности. Сущность его жизни должна составить Маша. Ее красота, по замыслу Верейского, должна скрасить годы его угасания, но ничего принципиально нового, отличного от французских романов, Верейский не может привнести в ее жизнь. Поэтому смерть и монастырь, как место самопогребения, в первую, эмоциональную, но верную минуту, кажутся ей более выигрышными. В эту минуту в ней рождается новая личность. Она словно предчувствует, что повиновавшись воле отца, она вступит в круг дурной родовой косности. Противопоставить старому и ветхому миру можно лишь одно свою веру в лучший мир. В этом, собственно, и раскрывается религиозная природа человека. Мария Кирилловна не может апеллировать к закону, ибо Кирила Петрович, как мы помним, сам закон, она не может опираться и на принцип личной дворянской свободы, ибо в экономическом смысле она целиком во власти отца, слабая попытка пробудить жалость в нем и благородные чувства в Верейском тоже не находит успеха. Чтобы разорвать порочный круг ветхой жизни, есть один единственный шанс обратиться за помощью к человеку, который уже порвал связи с этим миром, который сам стоит одной ногой в гробу. Поэтому так знаменателен ряд ее определений: лучше умереть, лучше в монастырь, лучше за Дубровского. Брак с разбойником, человеком асоциальным, кажется ей теперь раем.

Спор с отцом и его миром, отстаивание права на личную жизнь, слезы Маши не могут не тронуть читателя. И, право, несколько обидно, отчего Владимир не вздул хорошенько Верейского, имея на то полную возможность... Но возможность это еще не право. Ведь Верейский ничем не виноват перед Дубровским. И у него, как у всякого человека, есть право на свободу и жизнь. Показательно и заступничество Марии Кирилловны: «...Не смейте его тронуть, если вы меня любите. Я не хочу быть виною какого-нибудь ужаса...». Счастье не может строиться за счет несчастия другого, небесная непорочность Марии будет запятнана любым насилием и злобою. В ней вдруг открывается совершенно иная сторона сознания, все французское пропадает, как дым, она начинает мыслить душой и религиозными понятиями. Столь же возвышен и искренен в своих чувствах Владимир. В его голосе слышны нотки трагизма.

Сцена второго свидания вся пронизана драматическими предощущениями. Наши герои всеми силами пытаются избежать зла, пытаются выйти из порочного круга человеческого окостенения незапятнанными, их жертвенность, их героизм ради любви, этого самого сокровенного и самого высокого чувства, поистине удивительны. И уже кажется, что победа близка, что, разорвав семейные и общественные узы, без благословения родителя, они отряхнут пыль «ветхого» мира со своих ног и в иных краях найдут свое счастье... Кольцо, которое Владимир надевает Марии на палец, символ тайной помолвки, знак их душевного единения и надежды на будущее.

Пустяк

Пустяк разрушил все. Совершенно заурядная драка мальчишек лишает Марию надежды на спасение. Нелепость. Шальная пуля, перечеркивающая жизнь перед самой победой. Минута-другая и сюжет покатился бы по другой колее: Дубровский вовремя получил бы сигнал, исхитил как-нибудь Марию Кирилловну, помчал бы ее на лошадях так, что никакой исправник не угнался бы, а там с подложными документами да при деньгах они махнули бы за границу в какой-нибудь Баден-Баден, венчались бы тайно, потом, глядишь, и Кирила Петрович одумался бы. Полюбил же он Дефоржа за дерзкую смелость, когда тот хладнокровно пристрелил медведя...

Досадная оплошность мальчишек имеет другой смысл. Их драка за кольцо символизирует разномыслие людей относительно понимания смысла счастья. И Саша, и Митя ведут бой с честью и азартом, стремясь точно выполнить указания, но дерутся они каждый за свою правду, словно разрывая кольцо символ духовного единения надвое. Неудивительно, что кольцо оказывается в руках третьего лица Кирилы Петровича, понимающего счастье дочери по-своему.

У драки есть и еще один смысл она сокращает Дубровскому время на активные действия. Чем дольше дерутся мальчишки, тем меньше шансов у Дубровского спасти Марию.

Вновь категория времени становится у Пушкина жизнеобразующим фактором. Весь день наши влюбленные проводят в оцепенении: Мария ждет Владимира, Владимир ждет Митю с кольцом, а тем временем в лихорадочной спешке их судьба решается помимо их воли. Воспротивившись воле родителя, фактически восстав на него, ожесточившись, Маша в последний раз прибегает к силам «ветхого» мира, она готова взять счастье любой ценой, силой и обманом, но, отдав кольцо в руки своего брата Саши, Мария замыкает себя на второй засов и связывает в действиях Владимира. Так Провидение поворачивает ее судьбу в другую сторону. Силы «ветхого» мира исчерпаны, ей уготована другая участь.

Таинство

Церкви в судьбе героев романа, как мы видели, до сих пор отводилась весьма незначительная роль. Невыразительность храма, праздников, приниженность духовенства, упоминание имени Божиего помещиками всуе все назначено к тому, чтобы показать сколь мало было влияние церкви на «ветхий» мир. Церковь имеет в романе статус декорации, она необходимый элементом русского пейзажа, без которой колорит русской жизни явно был бы неполным.

Лишь умопомешательство Андрея Дубровского в суде, его странная горячность за чистоту и непрочность церкви, несколько искажает эту картину, ну да кто слушает сумасшедшего! Пушкин, словно поддакивая обывателям, рисует венчание как заурядный обряд:

холодная, пустая церковь, суетливый священник, не дожидающийся ответа невесты. Все как будто бегом, для проформы, для обряда. Без патетики и сокровенных чувств. Само венчание подано эстетически нейтрально. Холодный поцелуй немилого супруга, его слова, простые и не требующие ответа, суета и оживление гостей все подчеркивает, формальность венчания, за которым и начнется самое главное свадьба, обжорство и попойка, каких свет не видывал.

Лишь Мария Кирилловна, эта подлинная героиня романа, ставит все на свои места. За те десять верст, что молодые успели проехать после венчания по направлению к Арбатову, в ней произошла удивительная, таинственная перемена. Выходя из церкви, она еще не могла поверить, что жизнь ее была навеки окована, еще она искала взором в толпе Дубровского, еще не могла осознать весь масштаб перемен... Но вот десять верст, какой-нибудь час дороги, все поменял в ее душе таинство венчания, благодать Бога создали ее заново. Она уезжает из Покровского еще Марией Кирилловной, но перед Дубровским на лесной дороге она уже княгиня Верейская. Их разговор глубоко символичен. Дубровский, в запарке догнавший карету новобрачных, словно забыл, откуда они едут, забыл, что там, в храме, перед Лицом Бога священником были произнесены «невозвратимые слова»: «Господи Боже наш, славою и честию венчай их». И дело теперь не в князе Верейском, не в новом статусе Марии, а том, что покрытая божественной славой и честью их судьба теперь не подвластна человеческой воле. Новая, высокая сторона души Марии вдруг возрастает перед Владимиром как непреодолимая крепость: Вы свободны, утверждает он. Я обвенчана, отвечает княгиня.

Вы приневолены, настаивает Владимир. Я согласилась, я дала клятву, не уступает она.

Так Мария Кирилловна своими словами подтверждает непреложность церковного таинства. Энтузиазм и благородство Владимира чрезвычайны, он полон добра и отваги и не может не заслужить сочувствие у читателя. Его жертвенность, его рана, его прощение Верейского свидетельствуют о крепости его духа. Но роль Марии куда выше.

Смиренный подвиг Марии есть восстановление торжества Православной церкви, поруганной ее отцом и всем ветхим миром. Она принесла свое благополучие в жертву Истине.

Мария своим поступком подчеркнула, что церковь не есть что-то внешнее по отношению к человеческой душе, что церковь не обряд и не институт принуждения, как это понимали обитатели ветхозаветного мира. Ее страх и ужас перед браком-могилой обернулся после венчания с Верейским «монастырем в миру», смирением сродни монашескому. Хорошо это или плохо? С точки зрения романтического христианства Дубровского это трагедия, ибо его подвиг, его борьба за Прекрасную Даму, не увенчался победой; он проиграл на житейском поле брани, так уж сложилась судьба. Но проиграл ли он в духовном смысле? Погиб ли он как человек, как христианин?.. Нет. Он, вослед своему отцу, отыскал евангельское блаженство Правды ради. Он преодолел языческий закон: око за око, зуб за зуб. Подвиг Марии совершил в нем таинственный духовный переворот. Теперь, уже совершенно утратив последнюю надежду на земное счастье, он распускает своих разбойников и скрывается за границей.

Все кончено для него на этом этапе жизни. Мы не знаем, что станется с ним, кем он будет, циником или иноком, но ясно одно он переменится.

*** Как известно, Пушкин не озаглавил свой роман, размышляя, быть может, о его продолжении. Название «Дубровский» дали ему издатели. Действительно, судьба Дубровского занимает центральное место в романе. Но по степени духовной наполненности образ Марии куда более значим. В ней выразилась генеральная мысль романа о том, что ни история, ни род, ни культура, ни уклад жизни никогда не смогут окончательно связать духовную свободу человека, что человек, взыскующий Царствия Небесного, может и должен идти на жертвы, на крест, оставив земные привязанности и страсти. Как бы ни была печальна ее участь, как бы не был тягостен ей Верейский и вся малозавидная жизнь с ним, но под покровом Девы Марии она не посрамила, так же как и Мария Миронова из «Капитанской дочки», ни свою душу, ни церковь. И потому с полным основанием роман можно было бы назвать в ее честь «Мария».

Похожие работы:

«Тексты для чтения и анализа Повесть временных лет Поляномъ же живущиим о соб и владющимъ роды своими, яже и до сея братья бяху поляне, и живяху кождо съ родом своимъ на своихъ мстехъ, володюще кождо родомъ своимъ. И быша 3 брата: а единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, и сестра ихъ Лыбдь. И сдяше Кий на гор, кд...»

«В помощь радиолюбителю Поляков В. Т. ТЕХНИКА РАДИОПРИЕМА ПРОСТЫЕ ПРИЕМНИКИ АМ СИГНАЛОВ Москва ББК 32.849.9я92 П54 Поляков В. Т. П54 Техника радиоприема: простые приемники АМ сигналов. – М.: ДМК Пресс. — 256 с.: ил. (В помощь радиолюбителю). ISBN 5 94074 056 1 В книге рассказывается о радиовещан...»

«Минея. Октябрь Содержание • Информация о первоисточнике • 1 октября: Святого апостола Анании, одного от семидесяти. Преподобного Романа сладкопевца. Покров Пресвятой Владычицы нашей Богородицы. Преподобного Саввы Вишерского. • 2 октября: Святого священно...»

«Андрей Георгиевич Битов Аптекарский остров (сборник) Серия "Империя в четырех измерениях", книга 1 Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6054106 Аптекарский остров : Империя в четырех измерениях. Измерение I : [роман, повесть, рассказы]: АСТ; Мос...»

«"Нет милее дружка, как родная матушка". Мама Инстинкт жизни человеческого существа заставлял рваться из последних сил из тепла и уюта утробы матери, цепляясь за жизнь и борясь за нее. С дважды обвитой вокруг шеи пуповиной, уже посиневший, но еще живой, я появился на свет вовремя, но с неясной перспективой на дальн...»

«АСТ МОСКВА УДК 635.9 ББК 42.36 К38 Кизима, Галина Александровна К38 Все о грядках: многоярусные, треугольные, квадратные / Г. А. Кизима. — Москва: АСТ, 2015. — 128 с., ил. — (Авторский проект Г. Кизима). ISBN 978-17-078458-5 В новой книге Г. А. Кизимы, известног...»

«УДК 821.161.1 Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2016. Вып. 3 А. С. Степанова ПСЕВДОАНТИТЕЗА В РАССКАЗЕ А. П. ЧЕХОВА "ИОНЫЧ" Издательская группа "Азбука-Аттикус", Российская Федерация, 191123, Санкт-Петербург, Вос...»

«ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ № 6 2014 Основан в 1969 году СОДЕРЖАНИЕ БЫЛОЕ И ДУМЫ Татьяна ЛЕСТЕВА. Александр Шарымов — первый ответственный секретарь журнала "Аврора" Александр ШАРЫМОВ. Об отце Александр БЕЗЗУБЦЕВ-КОНДАКОВ. "Я только сочинитель." М...»

«л. н. толстой ЖИВОТН ЙЕЗ ЙЫЛСЬ РАССКАЗЗЭЗ КОМИПЕРМГИЗ Кудымкар 1941 л. н. толстой ЖИВОТНЙЕЗ ЙЫЛСЬ РАССКАЗЗЭЗ КОМИПЕРМГИЗ 1941 КУДЫМКАР пытшкос Б у л ь к а Р у с а к К б ч ч е з Пожарной п о н н эз Кань...»

«Тадеуш Курочицки Перевод фразеологических единиц : на материале перевода романа Л. Н. Толстого Анна Каренина на польский язык Studia Rossica Posnaniensia 7, 149-160 ТАДЕУШ КУРОЧИЦ КИ Познань ПЕРЕВОД ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИ...»










 
2017 www.lib.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - электронные материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.